home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

Дерзкое выступление Клита Коули пришлось как нельзя более кстати. Во всем штате не было истории интереснее, чем эта. Пресса подхватила объявление Коули и носилась с ним, как курица с яйцом. И разве можно было их в этом обвинять? Нечасто удается показать публике яркий репортаж о том, как юриста заковывают в наручники и утаскивают прочь, в то время как он вопит: «Либеральные ублюдки!» Да еще такого горластого и внушительного юриста? Его запоминающийся стенд с лицами погибших производил огромное впечатление. Его добровольцы, особенно родственники жертв, с огромным удовольствием болтали с репортерами и рассказывали свои истории. Наглость, с которой он решился провести акцию протеста прямо под носом у Верховного суда, вызывала улыбку и даже восхищение.

Клита немедленно отправили в город в центральное отделение, где его зарегистрировали, сняли отпечатки пальцев и сфотографировали. Он вполне благоразумно предположил, что его фотопортрет из личного дела быстро попадет в печать, поэтому пару минут подумал о том, что хочет показать своим видом. Злобная гримаса может утвердить публику в подозрении о том, что этот парень немного не в себе. Глупая улыбка приведет к вопросам о его искренности: кто улыбается сразу же после ареста? Он решил принять самое простое выражение лица с немного удивленным взглядом, словно хотел сказать: «И чего это они ко мне прицепились?»

Правила требовали, чтобы каждый заключенный разделся, помылся и переоделся в оранжевую униформу, и все это обычно происходило до фотографирования. Но Клит намеревался обойтись без этого. Обвинения ограничивались простым нарушением закона с максимальным штрафом 250 долларов. Выйти под залог стоило вдвое дороже, и Клит с карманами, набитыми стодолларовыми банкнотами, продемонстрировал достаточно денег, чтобы дать властям знать: он собирается выйти из тюрьмы, а не наоборот. Поэтому они пропустили этап душа и униформы, и Клита сфотографировали в великолепном коричневом костюме, накрахмаленной белой рубашке и безукоризненно завязанном шелковом галстуке с орнаментом пейсли. Его длинные седеющие волосы были причесаны волосок к волоску.

Процесс занял меньше часа, и когда Клит вновь появился на публике уже свободным человеком, то с радостью обнаружил, что большинство репортеров последовали за ним. Стоя на тротуаре одной из улиц города, он отвечал на их вопросы до тех пор, пока они наконец не устали.

В вечерних новостях говорили по большей части о нем и драматических событиях сегодняшнего дня. В ночных новостях он совершил триумфальное возвращение. Он смотрел все это на широкоформатном телевизоре в баре байкеров на юге Джексона, где засел на всю ночь и покупал напитки каждому, кто смог пройти в дверь. Его счет составил более чем 1400 долларов. Это, разумеется, будет списано на расходы кампании.

Байкерам он понравился, и они пообещали приехать на выборы всей толпой, чтобы помочь ему выиграть. Разумеется, ни один из них не являлся зарегистрированным избирателем. Когда бар закрылся, Клита увезли в ярко-красном «кадиллаке-эскалейде», только что арендованном за счет кампании за тысячу долларов в месяц. За рулем сидел один из его телохранителей, белый молодой человек, чуть более трезвый, чем его босс. Они добрались до мотеля без дальнейших арестов.


В офисе «Судебных юристов Миссисипи» на Стейт-стрит Барбара Меллингер, генеральный директор и главный лоббист, встретилась за утренним кофе со своим ассистентом Скипом Санчесом. За первой чашкой они размышляли над утренними газетами. У них было по экземпляру четырех ежедневных газет южного округа — из Билокси, Хаттисберга, Лореля и Натчеза, — и лицо мистера Коули красовалось на всех четырех. В газете Джексона тоже только об этом и писали. «Таймс-пикаюн» из Нового Орлеана, которую читали на побережье, опубликовала статью агентства Ассошиэйтед Пресс с фотографией (в наручниках) на четвертой странице.

— Быть может, нам стоит посоветовать всем кандидатам попадать под арест, когда они выступают, — сухо сказала Барбара, причем в ее словах не было и доли шутки. Она не улыбнулась ни разу за последние двадцать четыре часа. Она осушила первую чашку и взялась за вторую.

— Кто такой, черт возьми, этот Клит Коули? — спросил Санчес, разглядывая разные фотографии мужчины. В газетах Джексона и Билокси разместили его тюремные фотографии, на них он выглядел как человек, который сначала готов ударить, а только потом задать вопрос.

— Я вчера вечером позвонила Уолтеру в Натчез, — сказала она. — Он говорит, Коули крутится там уже давно, постоянно занимается какими-то темными делишками, но всегда достаточно осторожно для того, чтобы его поймать. Уолтер полагает, что когда-то он занимался нефтью и газом. И была какая-то неприятная сделка с займами малому бизнесу. Теперь он воображает себя хорошим игроком. И никогда ближе чем на шесть кварталов к зданию суда не подходил. Он неизвестная личность.

— Уже нет.

Барбара встала, медленно прошлась по кабинету, затем вновь наполнила чашки, села и вернулась к изучению газет.

— Его вряд ли можно отнести к реформистам системы гражданских исков, — сказал Скип, хотя и с неким сомнением. — Он не особенно подходит под их параметры. К тому же у него слишком большой «багаж» для серьезной кампании. Как минимум одно задержание за управление автомобилем под воздействием алкоголя или наркотиков и как минимум два развода.

— Не могу не согласиться, но если он никогда не занимался этим раньше, то почему вдруг появился с криками о смертной казни? Откуда взялись эти убеждения? Эта страсть? К тому же его вчерашнее шоу было хорошо организовано. У него есть люди. Откуда они все?

— А разве нам не все равно? Шейла Маккарти побьет его с результатом два к одному. Мы вообще должны радоваться, что он оказался именно таким — клоуном, которого финансируют, судя по всему, не «Торговый совет» и все прочие корпоративные товарищи. Так почему же нам не порадоваться?

— Потому что мы юристы по судебным делам.

Скип вновь помрачнел.

— Может, устроить встречу с судьей Маккарти? — предложила Барбара после долгой тяжелой паузы.

— Через пару дней. Пусть улягутся все волнения после случившегося.


Судья Маккарти встала рано, а почему бы и нет? Конечно, ей не спалось. В 7.30 они уже видели, как она вышла из квартиры. Потом за ней следили весь путь до района Белхейвен в Джексоне, старой части города. Она припарковалась у дома его чести судьи Джеймса Генри Макэлвайна.

Тони совсем не удивился этому маленькому междусобойчику.

Миссис Макэлвайн радостно встретила Шейлу и пригласила внутрь, затем провела через маленькую комнатку и кухню прямо до кабинета судьи. Джимми, как его называли друзья, как раз заканчивал читать утренние газеты.

Макэлвайн и Маккарти. Большой Мак и Маленький Мак, как над ними иногда подшучивали. Пару минут они проболтали о мистере Коули и его необыкновенной популярности у прессы, а потом перешли к делу.

— Вчера вечером я прошелся по документам времен своей кампании, — сказал Макэлвайн, передавая ей папку толщиной в дюйм. — Первый раздел включает список спонсоров, начиная с влиятельных людей и заканчивая мелкими сошками. Все чеки на крупные суммы выписывались юристами по судебным делам.

В следующем разделе освещались расходы кампании, суммы, в которые Шейле верилось с трудом. Далее следовали отчеты консультантов, образцы рекламных объявлений, результаты опросов и дюжина других докладов, связанных с кампанией.

— Это вызывает неприятные воспоминания, — сказал он.

— Мне жаль. Я не этого хотела, поверь.

— Сочувствую тебе.

— Кто стоит за этим парнем?

— Я думал об этом всю ночь. Возможно, он просто подсадная утка. Он точно сумасшедший. И кем бы он ни был, нельзя его недооценивать. Если он будет твоим единственным оппонентом, то рано или поздно плохие парни найдут дорогу в его лагерь. И принесут деньги. А этот парень с толстой чековой книжкой на руках может оказаться действительно опасным.

Макэлвайн когда-то был сенатором от штата, а затем был избран судьей канцлерского суда. Он принимал участие в политических войнах. Два года назад Шейла беспомощно наблюдала за тем, как он переживал мучительную и оскорбительную кампанию. На самом неприятном этапе, когда в телевизионной рекламе соперника (которую, как выяснилось позднее, финансировала «Американская стрелковая ассоциация») его обвинили в поддержке законов о контроле над оружием (а в Миссисипи нет большего греха), она дала себе слово, что никогда, ни при каких обстоятельствах не допустит такого унижения своей персоны. Это того не стоит. Она лучше сбежит назад в Билокси, откроет маленький бутик и будет через день навещать внуков. А кто-нибудь другой пусть получит эту должность.

Теперь она не была так в этом уверена. Ее разозлили нападки Коули. Кровь пока не закипела, но ждать осталось недолго. В пятьдесят один год она была слишком молода, чтобы уходить, и слишком стара, чтобы начинать все заново.

Еще около часа они проговорили о политике. Макэлвайн рассказывал небылицы о давних выборах и ярких политиках, а Шейла деликатно возвращала его к теме битвы, в которой ей предстояло сражаться. Его кампанией занимался квалифицированный специалист — юрист из большой юридической конторы Джексона, который специально для этого взял отпуск. Макэлвайн пообещал позвонить ему и проверить, как у того дела. Кроме того, он обещал обзвонить всех крупных спонсоров и местных агентов. Он знал редакторов газет. Он сделает все возможное, чтобы сохранить ее должность в суде.

Шейла ушла в 9.14, без остановок доехала до Дома суда Кэрролла Гартина и припарковала машину.


Выступление Коули не осталось незамеченным в фирме «Пейтон энд Пейтон», но говорили по этому поводу мало. 18 апреля, на следующий день, произошли более важные события, и фирма не интересовалась другими новостями. Первое событие было воспринято с восторгом. Другие — нет.

Хорошая новость заключалась в том, что молодой юрист из крошечного городка Боуг-Читто заехал к ним и заключил сделку с Уэсом. Этот человек, работавший в фирме и не имевший опыта возмещения личного ущерба, каким-то образом умудрился отхватить дело по защите пострадавших в ужасающем происшествии с машиной для рубки дерева на федеральной автостраде номер 55 близ границы с Луизианой. По версии дорожно-патрульной службы автострады, поводом к несчастному случаю послужила безалаберность водителя фуры с восемнадцатью колесами, принадлежащей крупной компании. Уже объявилась одна свидетельница, которая сообщила, что грузовик пронесся мимо нее на огромной скорости, притом что она двигалась со скоростью «около семидесяти миль в час». У юриста был договор, предусматривающий оплату по результатам в случае выигрыша дела, благодаря чему он мог рассчитывать на 30 процентов от каждой суммы, которую удалось отсудить. Они с Уэсом договорились поделить это пополам. Машине для рубки было тридцать шесть лет, а зарабатывала она примерно 40 тысяч долларов в год. Подсчитать все было несложно. А компенсация в размере миллиона долларов казалась вполне вероятной. Уэс составил исковое заявление меньше чем за час и уже жаждал его подать. Было особенно приятно взяться за это дело, потому что молодой юрист выбрал фирму Пейтонов благодаря их недавним успехам. Вердикт по делу Бейкер наконец-то привлек стоящего клиента.

Плохая новость состояла в прибытии апелляционной записки от «Крейн». Она растянулась на 102 страницы, в два раза превысив лимит, и создавалось такое впечатление, что ее после тщательного исследования написала команда умнейших юристов. Она была слишком длинной и запоздала на два месяца, но суд пошел на уступки. Джаред Кертин и его люди приводили самые убедительные доводы, требуя расширить временные рамки и объем документа. Это дело явно не подпадало под категорию рутинных.

На ответ у Мэри-Грейс было шестьдесят дней. После того как на записку поглазели все остальные сотрудники, она оттащила ее к себе на стол для предварительного чтения. «Крейн» заявляла, что на процессе было допущено в целом двадцать четыре ошибки, каждую из которых стоит исправить при апелляции. Начиналась записка весьма милым образом: там поместили скрупулезный список всех комментариев и постановлений судьи Харрисона, которые якобы свидетельствовали о его явной предвзятости против ответчика. Далее выражались возражения по поводу выбора присяжных. Критиковались эксперты, выступавшие от имени Дженет Бейкер: токсиколог, подтвердивший почти рекордные уровни бихлоронилена, картоликса и аклара в питьевой воде Баумора, патолог, описавший высококанцерогенную природу этих химикалий, геолог, отследивший попадание токсичных отходов через почву в водоносный слой под городским колодцем, бурильщик, буривший тестовые скважины; доктора, проводившие вскрытие Чела и Пита Бейкера; ученый, изучивший пестициды и отозвавшийся нелестным образом о пилламаре-5, и самый важный эксперт, ученый-медик, связавший бихлоронилен и картоликс с раковыми клетками в телах умерших. Пейтоны привлекли четырнадцать экспертов-свидетелей, и всех их в записке усиленно критиковали и объявляли неквалифицированными. Троих обозвали шарлатанами. Судья Харрисон неоднократно допускал ошибки, позволяя им давать показания. Их отчеты, включенные в материалы по делу после долгих споров, разобрали по косточкам, отбраковали из-за «школярской» терминологии и в конце концов назвали «мусорной наукой». Сам вердикт был принят в противовес с большинством имеющихся доказательств и явным выражением чрезмерного сочувствия со стороны присяжных. Штрафная санкция критиковалась грубыми, но мастерски подобранными словами. Истица, как ни пыталась, не смогла доказать, что «Крейн» отравила питьевую воду либо по грубой небрежности, либо с явным намерением. Оканчивалась записка весьма настойчивой просьбой об отмене вынесенного решения и новом процессе или даже прекращении дела Верховным судом. «Этот возмутительный и несправедливый вердикт должен быть отменен без права на обжалование», — значилось в конце. Другими словами, избавьтесь от него раз и навсегда.

Записка была грамотно написана, грамотно аргументирована и казалась весьма убедительной. И после двух часов непрерывного чтения, когда Мэри-Грейс закончила, ее начала мучить жуткая головная боль. Она приняла три таблетки адвила и передала документ Шерману, который взглянул на него так боязливо, словно это была гремучая змея.


Третью новость, самую волнующую, они получили от пастора Денни Отта по телефону. Уэс снял трубку в темноте, затем зашел в кабинет жены и закрыл за собой дверь.

— Это был Денни, — сказал он.

Бросив взгляд на лицо мужа, Мэри-Грейс прежде всего подумала о том, что, вероятно, умер еще один клиент. Из Баумора поступало так много печальных звонков, что она уже предчувствовала что-то плохое.

— Что случилось?

— Он говорил с шерифом. Пропал мистер Леон Гейтвуд.

И хотя особенно теплых чувств они к этому человеку не испытывали, новость вызвала беспокойство. Гейтвуд проработал промышленным инженером на заводе «Крейн» в Бауморе тридцать четыре года. До мозга костей лояльный компании, он уволился, только когда «Крейн» сбежала в Мексику, и признался при даче показаний и на перекрестном допросе на суде, что компания выдала ему компенсационный пакет при увольнении в размере заработка за три года, или около 190 тысяч долларов. «Крейн» щедростью не отличалась. Пейтоны не смогли найти какого-либо другого сотрудника, которому предложили бы столь выгодную сделку.

Гейтвуд поселился на маленькой ферме по разведению овец в юго-западной части округа Кэри, как можно дальше от Баумора и его воды, оставаясь при этом в том же округе. Во время трехдневного выступления на суде он твердо отрицал всякие выбросы ядовитых веществ с завода. На суде Уэс буквально поджарил его на гриле без всякой жалости, предъявив целую кипу документов. Гейтвуд назвал других сотрудников «Крейн» лжецами. Он отказывался верить записям, свидетельствующим о том, что тонны токсичных побочных продуктов на самом деле не вывозились с завода, а просто пропадали. Он смеялся над изобличающими фотографиями шестисот прогнивших контейнеров с бихлорониленом, выкопанных из оврага под фабрикой. «Вы подделали это», — бросил он Уэсу. Его показания были столь явно сфабрикованы, что судья Харрисон у себя в кабинете открыто заговорил об обвинении в лжесвидетельстве. Гейтвуд вел себя нахально, воинственно и несдержанно, так что из-за него присяжные еще больше возненавидели «Крейн кемикл». Он стал важным свидетелем для истицы, хотя дал показания только после того, как его вызвали в суд повесткой. Джаред Кертин готов был его придушить.

— Когда это произошло?

— Он уехал на рыбалку два дня назад. Жена все еще ждет его.

Исчезновение Эрла Крауча в Техасе два года назад до сих пор оставалось тайной. Крауч работал начальником Гейтвуда. Оба отчаянно защищали «Крейн» и отрицали очевидное. Оба жаловались на то, что их преследуют и даже угрожают смертью. И они были не одиноки. Многие из работавших там людей, которые производили пестициды и сбрасывали яд, слышали угрозы в свой адрес. Большинство уехали из Баумора, чтобы оказаться подальше от его питьевой воды, найти новую работу и избежать грядущего шторма судебных разбирательств. По крайней мере четверо из них умерли от рака.

Другие же дали показания и сказали правду. Третьи, включая Крауча, Гейтвуда и Бака Берлсона, дали показания и солгали. Эти группы ненавидели друг друга, а их всех вместе ненавидели уцелевшие жители округа Кэри.

— Думаю, Стоуны опять приложили к этому руку, — сказал Уэс.

— Мы не знаем этого наверняка.

— Никто не знает. Я просто счастлив, что они наши клиенты.

— Наши клиенты покоя не знают, — возразила она. — Пора собирать встречу.

— Настало время ужина. Кто готовит?

— Рамона.

— Тортилья и энчилада?

— Спагетти.

— Давай пойдем в какой-нибудь бар и посидим только вдвоем. Нужно отметить наш успех, солнышко. Это дельце из Боуг-Читто вполне может обернуться компенсацией в миллион долларов.

— За это я выпью с удовольствием.


Глава 17 | Апелляция | Глава 19