home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3

Временным домом Пейтонов стала трехкомнатная квартира на втором этаже в старом жилом комплексе близ университета. Уэс жил неподалеку в студенческие годы и до сих пор не мог поверить, что вернулся туда. Но в последнее время произошло столько перемен, что было трудно хоть в чем-то сохранить постоянство.

Насколько временно? Этот важный вопрос беспокоил обоих супругов, хотя не поднимался уже неделями и не будет подниматься сейчас. Может быть, через день или два, когда пройдут усталость и шок и они смогут урвать из своего графика час-другой и спокойно поговорить о будущем. Уэс притормозил у стоянки, проехав переполненную помойку, вокруг которой валялась куча мусора. В основном пивные банки и разбитые бутылки. Ребята из колледжа развлекались тем, что выбрасывали пустую тару с верхних этажей, через стоянку, прямо над машинами, вроде как целясь в помойку. Когда бутылки разбивались, по всему комплексу разносился грохот и студенты веселились. А другие люди — нет. Для катастрофически недосыпавших Пейтонов полет «ракеты» иногда был просто невыносим.

Владелец квартиры, их старый клиент, слыл худшим владельцем трущоб в городе, по крайней мере среди студентов. Он предложил место Пейтонам, и они, пожав руки, договорились, что будут платить по тысяче долларов в месяц, закрепив сделку рукопожатием. Они прожили там семь месяцев, а заплатили за три, и лендлорд настаивал на том, что его это не беспокоит. Он терпеливо ждал вместе со многими другими кредиторами. Юридическая фирма «Пейтон энд Пейтон» доказала, что умеет привлекать клиентов и зарабатывать деньги, и оба ее партнера, несомненно, должны были совершить триумфальное возвращение в бизнес.

Попробуй тут вернуться, подумал Уэс, заворачивая на стоянку. Достаточно ли вердикта на 41 миллион долларов для такого триумфа? На какое-то мгновение он почувствовал, что заводится, но потом вновь поддался усталости.

Оба вышли из машины и, по-рабски подчиняясь ужасной привычке, вытащили портфели с заднего сиденья.

— Нет, — вдруг объявила Мэри-Грейс. — Сегодня ночью мы работать не будем. Оставь их в машине.

— Слушаюсь, мэм.

Они взбежали вверх по узкой лестнице под громкий аккомпанемент непристойного рэпа, звучащего из соседнего окна. Мэри-Грейс зазвенела ключами, отперла дверь, и вот они оказались внутри: дети смотрели телевизор с Рамоной, няней из Гондураса. Девятилетняя Лайза бросилась к ним навстречу с криком:

— Мамочка, мы победили, мы победили!

Мэри-Грейс взяла ее на руки и крепко обняла.

— Да, солнышко, мы победили.

— Сорок миллиардов!

— Миллионов, солнышко, не миллиардов.

Пятилетний Мэк подбежал к отцу, который тут же схватил его и поднял, и какое-то время они стояли в узком коридоре, прижимая к себе детей. Впервые с того момента, как был оглашен вердикт, Уэс увидел слезы в глазах жены.

— Мы видели вас по телевизору, — сообщила Лайза.

— И вы выглядели устало, — добавил Мэк.

— Я и правда устал, — согласился Уэс.

Рамона наблюдала за ними на расстоянии, едва заметно улыбаясь. Она не представляла точно, что именно несет с собой вердикт, но понимала достаточно, чтобы радоваться этой новости.

Избавившись от верхней одежды и обуви, небольшое семейство Пейтон рухнуло на диван, довольно милый диван, обитый черной кожей. Они обнимались, и щекотали друг друга, и болтали о школе. Уэсу и Мэри-Грейс удалось сохранить большую часть мебели, и их скромную квартиру украшали весьма изящные вещи, напоминавшие о прошлом и, что гораздо важнее, о будущем. Это была лишь остановка, неожиданная задержка на жизненном пути.

Пол в комнате был закидан тетрадями и бумагами, которые явно свидетельствовали о том, что дети закончили домашнюю работу, прежде чем включить телевизор.

— Я ужасно хочу есть, — объявил Мэк после нескольких безнадежных попыток развязать галстук отца.

— Мама говорит, что на ужин у нас макароны с сыром, — сказал Уэс.

— Отлично! — обрадовались дети, и Рамона направилась на кухню.

— Значит, мы теперь переедем в новый дом? — спросила Лайза.

— Я думал, тебе нравится и здесь, — заметил Уэс.

— Нравится, но мы ведь продолжаем искать новый дом, правда?

— Конечно.

Они осторожно отвечали на расспросы детей. Лайзе вкратце объяснили суть иска: нехорошая компания отравила воду, которая причинила вред многим людям, и девочка тут же решила, что ей тоже не нравится эта компания. И если семье придется переехать на другую квартиру, чтобы бороться с этой компанией, она была руками и ногами «за».

Однако отъезд из их нового красивого дома дался нелегко. Там Лайза жила в бело-розовой комнате, имея все, о чем маленькая девочка может только мечтать. А теперь ей приходилось делить маленькую комнатку с братом, и, хотя она не жаловалась, ей хотелось знать, сколько это еще продлится. Мэк же, как правило, был слишком занят своими делами в подготовительном классе, где проводил целый день, чтобы беспокоиться о жилищных условиях.

Дети скучали по старому району, где стояли большие дома, а на задних дворах располагались бассейны и спортивные сооружения. Друзья жили в доме по соседству или за углом. Школа была частной и безопасной. Церковь находилась всего в квартале, и они знали всех, кто живет поблизости.

Теперь они ходили в городскую начальную школу, где можно было встретить гораздо больше черных лиц, чем белых, а молились в центральной епископальной церкви, в которой привечали всех желающих.

— В ближайшее время мы не переедем, — сказала Мэри-Грейс. — Но может быть, скоро начнем искать подходящее жилье.

— Я ужасно хочу есть, — повторил Мэк.

Вопросов, связанных с жильем, когда кто-то из детей поднимал их, как правило, старались избегать, и Мэри-Грейс наконец встала.

— Пойдем готовить, — обратилась она к Лайзе.

Уэс нашел пульт дистанционного управления и сказал Мэку:

— Посмотрим «Спортцентр».

Что угодно, лишь бы не местные новости.

— Конечно.

Рамона кипятила воду и нарезала помидоры. Мэри-Грейс быстро обняла ее и спросила:

— Хороший выдался день?

Хороший, согласилась та. Никаких проблем в школе. Домашняя работа уже сделана. Лайза удалилась в детскую. Интереса к готовке в своем возрасте она пока еще не выказывала, все было впереди.

— А у вас день прошел хорошо? — поинтересовалась Рамона.

— Да, очень хорошо. Давайте возьмем белый чеддер. — Мэри-Грейс отыскала кусок в холодильнике и принялась тереть его.

— И теперь вы можете отдохнуть? — спросила Рамона.

— Да, по крайней мере несколько дней.

Они нашли Рамону благодаря одному другу в церкви, когда она, полуголодная, пряталась в каком-то приюте в городе Батон-Руж, спала на койке и питалась консервами, которые отправлялись на юг жертвам урагана. Она пережила тяжелейшее трехмесячное путешествие из Центральной Америки через Мексику, а затем Техас, до Луизианы, где не нашла ничего из того, что искала. Ее не ждали ни работа, ни семья, в которой она должна была жить, ни документы, ни люди, которые могли бы о ней позаботиться.

При других обстоятельствах Пейтонам и в голову бы не пришло нанять нелегальную иммигрантку без гражданства в качестве няни. Они быстро взяли ее к себе, научили водить машину, разрешив ездить только по строго определенным улицам, показали, как пользоваться сотовым телефоном, компьютером и кухонной техникой, а также заставили заняться английским. У нее было хорошее образование, которое она получила еще дома в католической школе, и она весь день проводила взаперти, убирая квартиру и повторяя тексты телевизионных передач. Через восемь месяцев Рамона уже могла похвастаться значительными успехами. Правда, она предпочитала не говорить, а слушать, в особенности Мэри-Грейс, которой часто нужно было кому-то выговориться. За последние четыре месяца, в те редкие вечера, когда Мэри-Грейс готовила ужин, она трещала без остановки, а Рамона впитывала каждое слово. Для Мэри-Грейс это было великолепной разрядкой, особенно после напряженного дня в зале суда, битком набитого нервными мужчинами.

— С машиной проблем нет? — Мэри-Грейс задавала этот вопрос каждый вечер. Их второй машиной была «хонда-аккорд», которую Рамоне еще только предстояло побить. На самом деле их приводила в ужас мысль о том, что они выпускают на улицы Хаттисберга нелегалку без прав и страховки на «хонде» с пробегом в миллионы миль с двумя счастливыми маленькими детьми на заднем сиденье. Они научили Рамону ездить по специальному маршруту по маленьким улочкам до школы, бакалейной лавки и, на случай необходимости, до их офиса. Если бы полицейские ее задержали, Пейтоны бросились бы в ноги прокурору и судье. Ведь все они были хорошо знакомы.

А Уэс точно знал, что у главного городского судьи тоже есть нелегал, который полет ему сорняки и стрижет газон.

— Отличный день, — ответила Рамона. — Никаких проблем. Все прекрасно.

И правда хороший день, подумала Мэри-Грейс, начиная растапливать сыр.

Зазвонил телефон, и Уэс неохотно поднял трубку. Их номер исключили из всех справочников, потому что какой-то сумасшедший постоянно звонил им с угрозами. Они использовали мобильные на все случаи жизни. Уэс помолчал, потом что-то сказал, повесил трубку и подошел к духовке, отвлекая женщин от готовки.

— Кто это был? — озабоченно спросила Мэри-Грейс. Каждый звонок по домашнему телефону вызывал у нее подозрения.

— Шерман звонил из офиса. Говорит, там шныряют какие-то репортеры, жаждут увидеть звезд.

Шерман был одним из ассистентов.

— Почему он до сих пор в офисе? — спросила Мэри-Грейс.

— Все еще упивается успехом, наверное. У нас остались оливки для салата?

— Нет. Что ты ему сказал?

— Я сказал, чтобы он пристрелил одного из них, тогда все остальные исчезнут сами собой.

— Да бросьте вы этот салат, — велела Мэри-Грейс Рамоне.

Они склонились над карточным столом, стоявшим в углу кухни, все пятеро взялись за руки, и Уэс начал читать молитву с благодарностью за все хорошее, что произошло в жизни, за семью, за друзей и за школу. И за пищу. А еще он испытывал благодарность к мудрым и благородным присяжным за столь фантастический исход дела, но это он оставит на потом.

Сначала был подан салат, а потом уже макароны с сыром.

— Пап, а давайте сегодня ночевать в палатках? — выпалил Мэк, едва успев проглотить свою порцию.

— Конечно, — согласился Уэс, ощутив внезапную боль в спине. При ночевке «в палатках» в квартире на пол накидывались покрывала, стеганые одеяла и подушки, и вся семья спала там, а телевизор не выключался до поздней ночи. Так они, как правило, проводили ночи с пятницы на субботу. Но все выходило отлично только тогда, когда мама и папа сами хотели принять участие в этом празднике жизни. Рамону всегда приглашали, но она благоразумно отказывалась.

— Только ляжем спать, как обычно, — настояла Мэри-Грейс. — Завтра рано вставать в школу.

— В десять! — предложила Лайза, выступая миротворцем.

— В девять, — возразила Мэри-Грейс, добавив тридцать минут к обычному времени, и дети заулыбались.

Мэри-Грейс сидела рядом с ними и наслаждалась этим прекрасным моментом, радуясь, что усталость скоро останется в прошлом. Быть может, теперь ей удастся больше отдыхать, водить их в школу, приходить к ним на уроки и обедать вместе. Она жаждала побыть именно матерью и никем более, и для нее настанет черный день, когда придется вновь войти в зал суда.


По средам в церкви Пайн-Гроув раздавали еду всем желающим, и народу там всегда собиралось невероятно много. Популярная церковь находилась в середине поселения, и многие прихожане просто проходили пару кварталов пешком по воскресеньям и средам. Двери церкви были открыты восемнадцать часов в сутки, а пастор, живший в приходском доме за церковью, всегда находился на посту, готовый проповедовать для своей паствы.

Они совершали трапезу в «братском доме» — уродливой металлической пристройке сбоку от часовни, там внутри на складных столах раскладывалась самая разная домашняя снедь. Здесь можно было найти и корзинку белых булочек, и большой чайник со сладким чаем, и, конечно, много бутылок питьевой воды. Сегодня толпа была даже больше, чем обычно, потому что все надеялись увидеть Дженет. Люди ждали праздника.

Церковь Пайн-Гроув отличалась ярой независимостью без всякого намека на какую-либо конфессиональную принадлежность, чем очень гордился ее основатель — пастор Денни Отт. Саму церковь построили баптисты несколько десятилетий назад, а потом она пришла в запустение, как и все в Бауморе. Ко времени приезда Отта вся паства состояла лишь из пары совершенно измученных душ. За годы борьбы с безбожием ему удалось увеличить количество прихожан в десятки раз. Отт помог облегчить души нуждающимся, открыл двери перед местным обществом и сумел наконец достучаться до людских сердец.

Его приняли не сразу, главным образом потому, что он был «с севера» и его сразу выдавал чистый отрывистый акцент. В библейском колледже в Небраске он познакомился с девушкой из Баумора, и она повезла его на юг. После ряда злоключений он попал во Вторую баптистскую церковь в качестве временного пастора. На самом деле он не был баптистом, но при столь скудном выборе молодых проповедников в округе церковь не могла позволить себе особую избирательность. Через шесть месяцев баптисты покинули это место, а церковь получила новое название.

Он носил бороду и часто читал проповеди, облаченный во фланелевую рубашку и походные ботинки. Галстуки не запрещались, но, конечно же, не приветствовались. Это была церковь для людей, место, где каждый мог найти мир и покой, не заботясь о том, чтобы прийти в своей лучшей воскресной одежде. Пастор Отт избавился от Библии короля Якова и старых церковных гимнов. Он не часто прибегал к заунывным песнопениям, написанным древними пилигримами. Службы проводились в более непринужденной обстановке и осовременивались показом слайд-шоу и игрой на гитаре. Он верил и заявлял, что бедность и несправедливость — гораздо более важные социальные проблемы, чем аборты и права гомосексуалистов, но все же проводил такую политику с осторожностью.

Церковь росла и процветала, и деньги нисколько его не заботили. Его друг из семинарии содержал миссионерскую организацию в Чикаго, и благодаря таким связям церковная кладовая Отта всегда была полна не новой, но еще пригодной для носки одежды. Он настойчиво обращался к гораздо более многочисленной пастве в Хаттисберге и Джексоне и на их пожертвования поддерживал запас еды в «братском доме». Он выпрашивал у фармацевтических компаний излишки продукции, складируя безрецептурные лекарства в церковной «аптеке».

Денни Отт считал, что его миссионерские цели распространяются на весь Баумор и ни один человек не должен остаться голодным, бездомным или больным, если в его силах это предотвратить. По крайней мере он не допустит, чтобы такое происходило у него на глазах, а глаза его всегда зорко следили за всем и вся.

Он провел шестнадцать похорон своих прихожан, убитых «Крейн кемикл», компанией, которую он так люто ненавидел, что часто молился о прощении ему этой ненависти. Он презирал не безымянных и безликих людей, владевших «Крейн», иначе это поставило бы под вопрос его веру, а именно саму корпорацию. Греховно ли ненавидеть корпорацию? Этот вопрос изводил его душу каждый день, и на всякий случай он продолжал молиться.

Шестнадцать человек были похоронены на маленьком кладбище за церковью. Когда было тепло, он стриг траву у надгробий, а когда холодно, — красил белый частокол, окружавший кладбище и защищавший его от оленей. Хотя он к этому не стремился, его церковь стала колыбелью движения против «Крейн» в округе Кэри. Почти каждого из прихожан глубоко тронули смерти и болезни людей, пострадавших от этой компании.

Старшая сестра его жены окончила школу в Бауморе вместе с Мэри-Грейс Шелби. Пастор Отт и Пейтоны были очень близки. За закрытой дверью при участии одного из четы Пейтонов по телефону в кабинете пастора часто проходили юридические консультации. Не один десяток показаний был записан в «братском доме», битком набитом юристами из больших городов. Отт ненавидел корпоративных юристов столь же люто, как и саму корпорацию.

Мэри-Грейс часто звонила пастору Отту во время процесса и всегда говорила, что не стоит особенно рассчитывать на успех. А он и не рассчитывал. Когда она позвонила два часа назад с ошеломительными новостями, Отт схватил жену, и они принялись от радости танцевать по всем дому, крича и смеясь. Теперь «Крейн» не отвертеться, она унижена, публично растоптана и получит по заслугам. Наконец-то!..

Он как раз приветствовал собравшихся, когда увидел, что вошла Дженет со сводной сестрой Бетт и их обычной свитой. Женщину тут же обступили те, кто ее любил и кто хотел поддержать в этот радостный момент и тихо прошептать слова успокоения. Они сели в конце зала около старого пианино, и к ним тут же потянулась очередь встречающих. Дженет удалось выдавить пару улыбок и даже сказать «спасибо», но она казалась очень хрупкой и слабой.

Кушанья остывали с каждой минутой, а церковь была уже набита битком, и пастор Отт наконец призвал всех к порядку и принялся читать сумбурную благодарственную молитву. Закончив витиеватой фразой, он сказал:

— Приступим к еде.

Как всегда, дети и старики выстроились в очередь первыми, и ужин был подан. Отт прошел в конец зала и сел рядом с Дженет. Когда люди постепенно разошлись, чтобы поесть, она шепнула пастору:

— Я хотела бы зайти на кладбище.

Он вывел ее через боковую дверь на узкую, посыпанную гравием дорожку, которая огибала церковь и через пятьдесят ярдов спускалась к маленькому кладбищу. Они ступали в темноте медленно и молча. Отт открыл деревянные ворота, и они вошли на кладбище, чистое и ухоженное. Надгробия были маленькими. Там лежали только рабочие люди, и не было памятников, склепов или безвкусных монументов.

Через четыре ряда справа Дженет опустилась на колени меж двух могил. В одной покоился Чед, ее больной ребенок, который прожил всего шесть лет, прежде чем погиб от опухолей. В другой лежали останки Пита, что был ей мужем восемь лет. Отец и сын, бок о бок друг подле друга, навечно. Дженет приходила к ним по крайней мере раз в неделю и всегда жалела, что не последовала за ними. Она обнимала оба надгробия сразу, а потом тихо говорила:

— Привет, мальчики. Это мама. Вы не поверите, что сегодня произошло.

Пастор Отт ускользнул, оставив ее наедине со слезами, мыслями и словами, которых не хотел слышать. Он ждал у ворот, время шло, и он смотрел, как тени ползли по рядам надгробий, когда луна то выходила из облаков, то пряталась за ними. Он уже похоронил Чеда и Пита. Всего шестнадцать смертей, и счет еще не был закрыт. Шестнадцать немых жертв, которые, возможно, больше не были такими немыми. Наконец до общества донесся голос с маленького обнесенного частоколом кладбища у церкви Пайн-Гроув. Громкий голос, исполненный гнева, который требовал, чтобы его выслушали и справедливость восторжествовала.

Он видел тень Дженет и слышал, как она говорит.

Он молился вместе с Питом в последние минуты его жизни и целовал маленького Чеда в лоб в предсмертный час. Он с трудом собирал деньги на гробы и организацию похорон. Потом вместе с двумя дьяконами копал могилы. Эти две смерти разделяли лишь восемь месяцев.

Дженет все еще стояла там, шепча слова прощания, потом повернулась к нему.

— Пора возвращаться в дом, — сказал Отт.

— Да, спасибо, — кивнула она, вытирая слезы со щек.


Стол мистера Трюдо обошелся ему в 50 тысяч долларов, и поскольку именно он выписал чек, то надеялся, что хотя бы выберет людей, которые будут сидеть рядом. По левую руку от него находилась Брианна, а рядом с ней — ее близкая подруга Сэнди, еще один ходячий скелет, который только что по контракту расторг последний брак и охотился за мужем номер три. Справа сидел его друг, бывший банкир, с женой, это были довольно милые ребята, которые любили поговорить об искусстве. Уролог Карла сидел прямо напротив него. Его с женой пригласили только потому, что они мало разговаривали. Единственным, кто не вписывался в эту компанию, был не самый большой начальник из группы компаний Трюдо, которому против воли выпал жребий провести этот вечер в их обществе.

Знаменитый шеф-повар представил изысканное меню: на закуску были поданы икра и шампанское, затем суп из лобстера, соте из фуа-гра с гарниром, свежая шотландская дичь для любителей мяса и букет из морских водорослей вместо овощей. На десерт принесли великолепное многослойное желе — венец кулинарного искусства. Каждое новое блюдо, включая десерт, сопровождалось новым вином.

Карл съедал все, что ему подавали, и много пил. Он разговаривал только с банкиром, потому что банкир слышал новости с юга и, похоже, сочувствовал ему. Брианна и Сэнди перешептывались самым неприличным образом и на протяжении всего ужина критиковали всех остальных светских львиц, присутствовавших среди гостей. Они умудрялись возить по тарелкам еду, не положив в рот ни кусочка. Уже полупьяный, Карл чуть не высказал возмущение жене, когда та ковыряла водоросли. «Ты знаешь, сколько стоит эта чертова еда?» — хотел спросить он, но затевать ссору явно не стоило.

Знаменитый повар, о котором Карл никогда не слышал, был представлен публике и получил бурю оваций от четырехсот гостей, из которых практически все остались голодными после пяти блюд. Но ведь вечер затевался не ради еды. А ради денег.

После двух коротких речей на сцене появился аукционист. «Опороченную Имельду», подвешенную на маленьком передвижном кране, вкатили в атриум и так и оставили висеть в двадцати футах от пола, чтобы все могли ясно ее видеть. В свете софитов она смотрелась еще более экзотично. Толпа затихла, пока армия нелегалов, облаченных в смокинги и бабочки, убирала со столов остатки еды.

Аукционист продолжал разглагольствовать об «Имельде», а все присутствующие слушали. Потом он рассказал о художнике, и толпа прислушалась еще внимательнее. Был ли он сумасшедшим? Больным? Находился ли на грани самоубийства? Они жаждали подробностей, но аукционист не мог рассуждать о делах столь обыденных. Он оказался британцем, притом очень хорошо воспитанным, уже одного этого было достаточно, чтобы накинуть как минимум один миллион на окончательную цену.

— Предлагаю начать торги с цены пять миллионов, — сказал он в нос, и в толпе раздались удивленные возгласы.

Общество Сэнди резко наскучило Брианне. Она придвинулась к Карлу, захлопала ресницами и положила руку ему на бедро. Карл ответил ей, кивнув ближайшему ассистенту, с которым заранее договорился. Ассистент подал знак аукционисту на сцене, и «Имельда» ожила.

— Пять миллионов у нас есть, — объявил аукционист. Громогласные аплодисменты. — Неплохое начало, спасибо. Попробуем перейти к шести.

Шесть, семь, восемь, девять, и вскоре Карл кивнул уже на цифре десять. Он продолжал улыбаться, но внутри его выворачивало наизнанку. Во сколько ему обойдется эта мерзость? В зале было еще как минимум шесть состоявшихся миллиардеров и несколько будущих. Нехватки раздутых до безобразия человеческих эго и денег явно не наблюдалось, но ни одному из присутствующих здесь богачей статья в прессе не нужна была так сильно, как Карлу Трюдо.

И Пит Флинт это понимал.

Два участника торгов выпали на пути к одиннадцати миллионам.

— Сколько еще осталось желающих? — шепотом спросил Карл у банкира, который наблюдал за толпой, выискивая конкурентов.

— Пит Флинт и, быть может, кто-то еще.

Сукин сын. Когда Карл дал добро на двенадцать миллионов, Брианна практически засунула язык ему в ухо.

— Ставка в двенадцать миллионов принята! — Толпа разразилась аплодисментами и восторженными криками, когда аукционист внес весьма мудрое предложение: — А теперь пора сделать небольшую паузу и передохнуть.

Все гости выпили. Карл глотнул вина. Пит Флинт сидел за ним сзади через два стола, но Карл не осмелился повернуться и признать, что они вступили в битву друг с другом.

Если Флинт действительно сократил инвестиции в акции «Крейн», то благодаря вердикту он обогатится на миллионы. Карл же на этом вердикте потеряет миллионы. Правда, пока все было лишь на бумаге, но разве это меняет дело?

«Имельда» же существовала отнюдь не на бумаге. Она была реальна и осязаема, и это произведение искусства Карл потерять просто не мог, по крайней мере не в пользу Пита Флинта.

Раунды 13, 14 и 15 были великолепно проведены аукционистом, и каждый заканчивался неистовыми аплодисментами. Слухи быстро распространялись, и вскоре все уже знали, что состязаются Карл Трюдо и Пит Флинт. Когда аплодисменты стихли, два тяжеловеса вновь вступили в борьбу. Карл кивнул на цифре 16 миллионов, затем последовали овации.

— Кто-нибудь поставит семнадцать миллионов? — напирал аукционист, явно испытывая интерес к происходящему.

Долгая пауза. Напряжение было таково, что в воздухе, казалось, пробегали электрические разряды.

— Что ж, хорошо. Шестнадцать миллионов — раз, шестнадцать миллионов — два… Ах да, сделана ставка в семнадцать миллионов.

Карл давал себе клятвы и сам нарушал их на протяжении всей этой пытки, но твердо решил, что не пойдет дальше семнадцати миллионов. Когда шум стих, он откинулся в кресле так же спокойно, как любой корпоративный рейдер, который может пустить в ход целые миллиарды. Он закончил и был вполне доволен этим фактом. Флинт блефовал, а теперь Флинт же и получит эту старушку за 17 миллионов.

— Могу ли я повысить ставку до восемнадцати? — И вновь овации. У Карла появилась еще пара лишних минут на раздумья. Если он был готов выложить семнадцать, то почему не восемнадцать? А если он согласится и на восемнадцать, то Флинт поймет, что он, Карл, дойдет до победного конца, черт возьми.

Попытка не пытка.

— Итак, восемнадцать? — спросил аукционист.

— Да, — ответил Карл достаточно громко для того, чтобы его услышали. План сработал. Пит Флинт отступил, сохранив кучу денег, и радостно наблюдал за тем, как великий Карл Трюдо завершает совершенно идиотскую сделку.

— Продана за восемнадцать миллионов мистеру Карлу Трюдо! — взревел аукционист, и все присутствующие вскочили с мест.

«Имельду» опустили на пол, чтобы новые владельцы могли попозировать с ней. Многие другие, испытывая зависть и в то же время упиваясь гордостью, таращились на чету Трюдо и их новое приобретение. На сцене материализовался ансамбль, и пришло время танцев. Брианна была в ударе: деньги всегда приводили ее в сумасшедший восторг, но на половине первого танца Карл осторожно подтолкнул ее в направлении выхода. Разгоряченная, она похотливо пыталась продемонстрировать как можно больше обнаженных частей тела. Мужчины смотрели на нее, и ей это нравилось.

— Уходим, — сказал Карл после второго танца.


Глава 2 | Апелляция | Глава 4