home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


    17


Утром ко мне зашел Меркулов:

  — Саша, вчера без тебя привезли перевод с литовского этого дневника. Я пробежался, по-моему, полная абракадабра! Мысли безумца утомительны для нормального ума. Впрочем, возьми и просмотри сам, может, что-то узришь, а я пойду — у меня сегодня «утро помещика»: жалобщиков записалось на прием уйма!

  Он сжал мне плечо сильными пальцами и удалился. А я сделал попытку остановить его, чтобы доложить начальству — к каким выводам пришла «моя инспекция по личному составу» в расследовании дела Араловой-Беловой-Aларкиной. В моей голове сейчас бродили мысли, которые вполне могли родиться у Ивонина или Гудинаса: мне хотелось смести с лица земли половину окружающего меня человечества. И мне не хотелось, чтобы Костя сказал: «Саша, у тебя все признаки паранойи»...

  Я отложил дневник — все равно ничего не пойму, он писан по-литовски, и развязал серые тесемки папки, в которой находились листы с переводом. Чем дальше я пробегал его глазами, тем яснее становилось: это не дневник в полном понимании слова — это был безумный монолог безумного человека...

«...Мир ждет новый Потоп, мощный, звериный,во сто крат очистительней, чем первый! Новый Потоп придет скоро — со дня на день! Мы — новые центурионы этого Потопа, мы осуществим его! Мы не только братья, мы — сыновья Нового Потопа

Новой Эры! Мы зажжем факел, и огонь поглотит старый мир. Для чего мы возводим наш новый чертог? Старое здание несовершенно — оно заполнено крысами, змеями, муравьями. Нет смысла жить в этом хаосе нужды, вражды, обмана... Мы — братья, мы — герои, мы — личности, мы... изведем рабство в одни сутки, в один час, в одну секунду... А рабство на земле впиталось в поры, в пот и кровь человечества, оно позволяет в сто раз скорее делать зло, оно не оставляет времени для размышлений: или ты выполнишь приказ, или отправишься в преисподнюю! И после революции, когда мы уничтожим быдло и мыслителей, мы скажем оставшимся правду: мракобесие ушло, мы победили, мир прекрасен!..»

Дальше вроде бы шли стихи:

Где горы мусора, плевелы рабства, Там мы зажжем свой факел смерти

И главный изверг дал этой чаше Свое имя, опозоренное в веках.

Дрожите, Цепные псы мракобесия, Пусть погибнем мы, братья во братстве,

Но наш гений спасет мир!

  В таком духе было написано тридцать страниц текста...

  Но я не был согласен с Меркуловым, что это белиберда... Я уловил какую - то последовательность в этом тексте. В этом безумии была своя логика, хотя и логика безумца. Меркулов был далек от безумия, а я сам в это утро находился на его грани.

  Он, этот Гудинас, знал что-то: не мог не знать. Он был не рядовым в этом братстве. Значит, он мог «знать» способ уничтожения человечества... Недаром писал сокровенное: «Мы — братья, мы — герои, мы — личности, мы... изведем рабство в одни сутки, в один час, в одну секунду». Думаю я, что он имел в виду взрыв, и взрыв огромной силы... Собственно, это не открытие, для этого и накапливается взрывчатка, и нужен транспорт этим типам — Тамерлану и Малюте... Вопрос в другом: где и когда намечают они произвести этот взрыв?

  Дневник на этот вопрос ответа не давал. Но я все-таки дочитал этот бред до конца и собрался проанализировать его внимательней, когда в кабинет заявился Грязнов.

  Слава всегда начинает разговор с вопроса — то ли он привык к «допросной» форме, то ли старается передать часть своей фантазии другим — у самого она в избытке. Сейчас, заявившись в прокуратуру, он начал задумчиво:

  — Скажи, Сашок, ты запомнил, что ел сегодня на завтрак?.. Не смотри так. Большинство человечества не помнит, что ело за завтраком или обедом, уже на следующий день. А я этот завтрак буду помнить всегда. С кем, как ты думаешь, я завтракал?

— Отстань.

  — Завтракал я сегодня в кафе «Прага». Подавали мне шницель по-министерски, а даме моей — роскошный омлет с сыром. Потом — пирожные: наполеон и эклер, и кофе по-турецки...

— Грязнов, ты спятил?

— Нет еще.

— Нашел тему для разговора...

  — Сотрапезница моя была одета в белую кофточку с кружевами и черную юбку. И еще она красивая, просто очень красивая. На нее смотрели в кафе. Но я бы хотел, чтобы один человек ею увлекся. Потому что, как выясняется, она его любит...

— Слава, кончай свои ребусы.

  Грязнов скептически улыбнулся и подал мне протокол предъявления фоторобота для опознания. К листу синего милицейского бланка были прикреплены три фотографии молодых мужчин. — Что это?

— А ты прочти — грамотный.

  «Я, гражданка Фроловская Ирина Генриховна, опознаю среди предъявленных мне фотографий мужчину, изображенного на фотографии № 2. Именно он подходил к автомашине «Москвич», принадлежавшей гражданину Турецкому А. Б., поздно вечером 23 июня 1985 года накануне взрыва, в котором погиб Иван Бунин...» .  — И кто это?

  — Это Цезарь, вернее, капитан Куркин, слушатель академии Дзержинского. Именно тот, кого спецназовцы загнали на какую-то выдуманную сверхсекретную операцию, — спокойным голосом ответил Грязнов. — Я смотрю, ты не в настроении?

  — Нет, Слава, не в настроении. Но я тебя слушаю, и притом внимательно.

  Дав секунду на усвоение новости, Грязнов протянул мне еще один документ. Это была справка-установка на Трояна. В ней сказано, что «Троян Эдуард Никитович, 32-х лет, родился в Москве, ранее проживал по адресу: переулок Садовских, дом 5, квартира 8, закончил Московское Суворовское училище, а затем с отличием спецакадемию им. Ф. Э. Дзержинского (она готовит кадры для ГРУ). По окончании работал за границей, но вместе с группой советских дипломатов был выдворен из Парижа. Выполнял интернациональный долг. в Афганистане в составе 17-го отдельного полка спецназа, дослужился до звания «майора», командовал ротой, потом батальоном. За выполнение секретной операции огромной государственной важности ему было присвоено звание «Герой Советского Союза». Переведен в Москву в распоряжение ГРУ, исполняет обязанности начальника охраны Генерального секретаря ЦК КПСС... Холост, член КПСС, в настоящее время проживает по адресу: Кутузовский проспект, № 36, корпус 2, квартира 39...»

  — Сашок, у тебя чего стряслось? — спросил Грязнов, заметив, что я уставился в справку и никак не могу оторвать от нее глаз.

— Нет, ничего... Адрес знакомый как будто...

— На Кутузовском-то? Так это ж здоровая двенадцатиэтажка розового кирпича...

— Нет, вот этот — переулок Садовских...

—Это на улице Горького, на углу магазин «Кулинария», на другом — дом Большого театра, там когда-то глазная больница стояла, а потом ее передвинули в глубь переулка...

Но я не слушал Грязнова, потому что в этот момент я вспомнил: именно по этому адресу — переулок Садовских, дом 5, квартира 8, проживала до замужества Светлана Белова, в девичестве Арапова.

— Ты куда-то собрался?

  — Слава, мне нужно провести одно расследование.

  Грязнов посмотрел на меня странно, словно увидел на моем лбу паука, и сказал холодно:

  — Не забудь, у нас сегодня продолжение операции с Трояном.

  Дома номер пять по переулку Садовских больше не существовало. То есть дом был, но в нем размещалось посольство одной из дружественных стран. Я обошел квартал кругом — по Трехпрудному и Благовещенскому переулку, зашел во двор глазной больницы, но нигде не увидел домоуправления. Я закурил и бросил пустую коробку на газон. Откуда-то вынырнул благообразный старичок, безмолвно поднял коробку и понес ее к мусорному ящику в глубине.

—Извините, пожалуйста! — крикнул я ему вслед.

  Старичок вернулся, посмотрел на меня из-под очков и сказал примирительно:

  —Другие так и не извиняются даже. А вот, знаете, в городках на Рижском взморье совсем не было на улицах урн. И чистота была — необычайная. А сейчас на каждом столбе повесили желтые ящики, а мусорят-то не дай Бог.

  Старичок был похож на Чехова—аккуратная бородка, пенсне, холщовый пиджачишко.

— А вы что, ищите кого? Или просто гуляете?

  — Да вот мне адрес дали, а видно, неправильный, в этом доме посольство.

  — Так это лет пять здесь посольство. Раньше здесь жилой дом был. Я сам в этом доме в квартире номер семь ровно пятьдесят лет прожил. Правда, с перерывом на восемь лет.

— С тридцать седьмого по сорок пятый?

  — Не угадали. С сорок шестого по пятьдесят четвертый. Так что ж мы с вами стоим, вот ведь и лавочка, я ее сам крашу каждый год. Живу теперь напротив. Разрешите представиться — Полонский Семен Яковлевич, персональный пенсионер, председатель общества по озеленению здешнего микрорайона, а в прошлом—драматург, писал для народных театров. С кем имею часть?

— Турецкий... Саша, юрист.

 — Так вот, дорогой мой Саша, могу вам дать справку обо всех жильцах этого дома.

  — Я ищу своего одноклассника... Васильева Юрия, — наврал я с ходу, — он жил в восьмой квартире.

  — Васильевы... в восьмой квартире... Нет, Саша, Васильевых в нашем доме с 1938 года не проживало... Пятнадцать лет здесь жил академик Темкин, а потом, когда он умер, а семья его переехала в Черемушки, здесь проживала удивительнейшая особа... Троян Нина Тарасовна...

  —Это не та Троян — героиня? Известная снай-перша времен Отечественной?

  — Нет, она—снайперша, только особого свойства... Не гадайте, мой друг, все равно никогда не отгадаете! Сейчас я вам расскажу удивительную историю про женщину, замечательную и неповторимую... Простите, у вас есть время? У меня-то времени — много и мало одновременно. А вы, вероятно, торопитесь? Молодежь вся в бегах...

  Полонский был из тех, кто любит почесать язык, вспомнить былое — сейчас это уже не опасно... Потребность человека в исповеди не погаснет никогда. Комплекс исповедальности—хроническая болезнь наших пенсионеров. Особенно персональных: местного, республиканского и союзного значения. Им есть что вспомнить и порассказать внукам. Жаль только, мы, молодежь, не очень-то падки на воспоминания наших дедов... но в моем лице Семен Яковлевич Полонский нашел благодарного слушателя, — хотя я даже не предполагал еще, как его воспоминания о семье Троян нужны для «моего следствия»...

— Семен Яковлевич, я не спешу, рассказывайте...

  — Что такое любовь мужчины? Короткие перебежки от одной мягкой постели в другую, еще более мягкую? А любовь женщины? Покорить, заманить, соблазнить! Превратить джигита в оседлого и покорного осла! Вы следите, Саша, за ходом моей мысли? То есть и у женщин и у мужчин все базируется на примитивном инстинкте: хапай, покоряй, подчиняй! Обратите внимание, не отдавать себя на алтарь любви, как это было с нами, старым поколением, воспитанным в сентиментальном духе, а брать! Не жертвовать собой, а приносить в жертву других! Эту ужасную суть современного человека — я имею в виду человека новой формации —поняла зеленая девчушка из прекрасного города на Украине —г Днепропетровска. Кстати, я там родился. Это было красивейшее создание. Признаться, я ею немножко увлекался. Даже пытался очаровать ее миром московского театра. Но ей, разумеется, было не до меня. Ей надо было хвататься за жизнь. Нина Троян приехала из Днепропетровска, чтобы покорить Москву. Эта натуральная блондинка с изумительными синими колодезными глазами работала стюардессой воздушного лайнера, который взмывал ввысь с драгоценными телами наших руководителей... Ее соблазнил, она говорила мне, пилот правительственного самолета. Он же представил ее Никите Сергеевичу... Я вижу, Саша, у вас вертится на языке вопрос: какой Никита Сергеевич? Неужели тот? Отвечу: тот самый! Никита-кукурузник, Никита-царь, первый секретарь, премьер и прочее. Он так очаровался юной прекрасной стюардессой, что ради молодой Нины гостов был бросить старую — свою Нину Петровну... Долго ли, коротко, но царь Никита сошелся с Ниной Троян, она получила комнату напротив меня, в восьмой квартире, и... родила ему «царевича», прекрасного мальчугана, которого назвали Эдуард, — почему Никите Сергеевичу понравилось это имя, не знаю.

  Слушая столь диковинный рассказ, я не сразу мог решить про себя — говорит ли этот драматург самодеятельного театра правду? Или это его фантазия, рожденная профессией сказочника?

Полонский приподнял с носа очки.

  —Вижу на вашем лице недоверие? Думаете, наверно, сочиняет старичок, а?

—Честно говоря, странная история.

  Я поискал сигареты в карманах, вспомнил, что выкурил последнюю.

  — Я смотрю, вам курить нечего. Вот у меня «Прима» имеется, если не возражаете. — И Полонский вытащил из кармана неоткрытую пачку сигарет.

  — Я-то, конечно, не курю, но на всякий случай имею при себе сигареты и спички.

  — Спасибо, Семен Яковлевич. А что, у этой Ни.-ны Троян был от Никиты только один ребенок?

  -г— Только один — Эдуард Никитович Троян. Он носит фамилию матери. Сейчас он военный. После смерти отца кто-то на самом верху настоял, чтобы Эдик пошел по военной линии. А еще у Нины Тарасовны есть дочь— Светлана. Был у Никиты Сергеевича помощник такой Аралов, непримечательный тип, серая личность. Так Никита Сергеевич настоял, чтобы он оформил брак с Ниной Троян. Вначале это было сделано фиктивно. А потом, как часто бывает, фикция переродилась в реальность... Они стали мужем и женой. Аралова назначили республиканским министром, и они переехали от нас в дом Совмина.

  — И вы встречаетесь с Ниной Троян? — спросил я.

  — Бывает, но не часто. В основном — когда у нее неприятности. Тогда Нина звонит мне, открывает душу, жалуется на судьбу. Вот, как недавно, когда сняли ее мужа с министерского поста. Впрочем, не его одного. Новая метла по-новому метет... С вами, кстати, товарищ юриспрудент, интересно беседовать, не оставите телефончик? Может, еще побеседуем...

  —Конечно, Семен Яковлевич, о чем речь. С удовольствием.

  —Замечательно! —обрадовался Полонский, записал мой домашний телефон и, попрощавшись, засеменил по аллейке, ведущей в проходной двор.

  Итак, Светлана — сестра Трояна. Троян — побочный сын опального главы правительства, Светлана — дочь опального министра, брошенная мужем ради дочери нового генсека. Мой приятель из института Международных отношений сказал: «Она хотела убить Белова, но вместо этого вышла замуж за маршала Агаркина». Нет, не вместо, а для того, чтобы расправиться с предавшим ее мужем, а заодно и с его новой семьей, вышла она замуж за маршала. Альянс реванша и жажды власти. Командует всем сам Агаркин. «Сталин» —это он, несомненно. Троян—исполнитель, Светлана — вдохновитель и помощник. Но несмотря на эти открывшиеся мне коллизии человеческих судеб, меня нисколько это не тронуло. Пусть жрут друг друга, пусть дерутся за власть, за овладение ускользнувшим от них троном — я не злорадствовал от знания гибельной тайны Троян-Беловой-Агаркиной. Что мне, Александру Турецкому, до того кто будет на самом верху. Для меня ничего не изменится. Так же, как и для моей матери. Для Меркулова. Для Ирины. Но по долгу службы я обязан раскрывать преступления, совершенные во имя уязвленного самолюбия, тупого тщеславия, всесильной власти, — поэтому я буду страховать Женю Жукова при встрече с Трояном в манеже сегодня вечером, а пока что мне надо поставить последнюю точку в «моем следствии». И с этой целью я иду к Пушкинской площади на переговорный пункт и отыскиваю в телефонной книге номер телефона неоднократной чемпионки и рекордсменки мира и Европы...

  Квартира Анны Чудновой вся уставлена призами и увешана вымпелами и медалями. Сама Анна готовит кофе на кухне и жалуется басом:

  — Кофемолке лет сто пятьдесят. Выбросить пора, а жалко. Видишь, какая у нее ручка — старина! На-ка, покрути, я пока воду вскипячу.

   Я беру допотопную кофемолку и снова сажусь в кресло — рядом с Анной чувствую себя неполноценным, она выше меня сантиметров на пятнадцать.

  Мы знакомы с ней десять минут, но уже добрые приятели. Она, что называется, свой парень.

  — Ты с сахаром?.. Хорошо. С молоком? Без...

Это тоже хорошо, а то у меня молока-то и нет... Я вообще, знаешь, готовить не умею. Для кого? Вот ребеночка хочу взять из детдома, буду ему шапочки вязать, это я умею, и кашу варить. Чего-то я о ерунде такой говорю, ты ведь по делу.

  Лицо у Чудновой некрасивое, с крупными рябинами, без косметики. А глаза добрые и грустные. Звездная болезнь ее не одолела, видно.

  — Да, так вот о Светке Араповой. Красавица,

конечно, фигура — высший класс. Мужики на пляже слюни распускали. Но холодная. Даже неживая, я бы сказала. И завистливая. Она меня ненавидела, я знаю. Вперит свои зеленые глаза, голос тихий, слова как будто роняет. Одна моя подружка говорила:

«Анька, она тебя отравит, ей-Богу». А я-то что? Что у меня, кроме спорта, может быть в жизни? Кто меня замуж возьмет, такую оглоблю... Ну, это я опять ерунду... Так вот после Олимпийских игр в Москве в 80-м году, когда она проиграла не только мне, а вообще ни одной медали не заработала, у нее случился стресс и болезнь какая-то нервная. Несколько месяцев в больнице пролежала, мы к ней ходили, но она не очень-то радовалась нашим визитам. У нее по всему телу, а особенно на голове, такой псориаз пошел, но потом ее вылечили, все-таки в кремлевке лежала, отец тогда еще министром был. Ей прописали постоянный кварц, она круглый год загорелая ходила. Потом она замуж вышла, и больше я о ней ничего не слышала.

—А в какой больнице она лежала?

  — Ух... Сейчас вспомню... Ну да, в Боткинской, в кремлевском корпусе.

  Заведующая отделением долго рассматривала мое удостоверение. Она имеет полное право отказать в моей просьбе, поскольку у меня нет официального запроса прокуратуры. Затем она так же долго изучает мое лицо, пишет что-то на листочке бумажки и вызывает секретаршу.

  — Вы можете ознакомиться с историей болезни

Араповой, но справку о диагнозе — выписку из истории болезни — я могу выдать только по письменному запросу следственных органов.

  Секретарь принесла историю болезни. Я пролистал ее от начала до конца — она изобиловала латынью.

  — Вы мне можете сказать своими словами, чем, — я ищу подходящее слово, — чем страдала гражданка Арапова?

  — Очень тяжелая форма стригущего лишая, — говорит врач. — Практически наступило, полное облысение... Я помню ее, она очень переживала и не хотела, чтобы ее навещали. Только с братом она оживлялась, а так все молчала... Характер у нее был очень тяжелый, даже злой. Да, неприятная болезнь для такой молодой, такой красивой девушки. Трагедия, я бы сказала. Я сама заказывала для нее парик у знакомого парикмахера... перед выпиской.

  Троллейбус тащился как катафалк, каждую минуту замирал перед светофором. И в троллейбусе было так душно, что с меня градом катил пот. И снова я почувствовал сильную боль в затылке, и к горлу подкатила тошнота. Я старался не думать о разговоре с врачами, но думалось само собой, и это вызывало еще большую тошноту.



предыдущая глава | Операция "Фауст" | cледующая глава