home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


9


  Посадочная суматоха в самолете стихла разом, на табло появилась надпись: «Пристегнуть ремни», «Не курить». Лица пассажиров приобрели выражение безмятежности и даже сонливости, как будто все их тревоги и надежды, провалы и достижения остались позади. Самолет начал свой разбег для долгих часов полета. Я посмотрел на Грязнова: на веснушчатом бледном лице — напряженность.

— А ты не мандражируешь, Сашок? Я имею в виду—вообще летать по воздуху.

— Есть момент, — признался я.

— А я вот так просто бздю. Вот пока не приземлюсь, так и буду все семь часов трястись от страха.

— Не преувеличиваешь? — засомневался я, зная Славину отчаянную смелость по некоторым рискованным операциям.

  —Да нет ей - Богу, боюсь. А вот помнишь Женьку Жукова? Уж смелей трудно было себе человека представить, а вот как лететь куда, то, говорит, поджилки трясутся.

  Он откинулся в кресле, прикрыл веки и снова вскинулся:

  — Между прочим — как это я забыл? Женька- то сейчас в Кабуле, строит мечети. Он недавно в отпуск приезжал, рассказывал семь верст до небес каких-то ужасов...

  Еще бы мне было не помнить Евгения Жукова! В МУРе просто легенды ходили о его изобретательности и смелости. Князь Меркулов до сих пор сокрушается о печальной истории, случившейся с Евгением Жуковым, которая вошла в негласную летопись Московского уголовного розыска под названием «Сага о капитане милиции Жукове».

- Два года назад на склоне весеннего дня два солидных московских гражданина вышли из ресторана «Яр» и пересекли улицу по диагонали. Тут-то они и увидели, что какие-то хулиганы, матерясь, волокут в подземный туннель упирающуюся девицу. Возмутившись равнодушием публики, солидные граждане поспешили ей на помощь и весьма преуспели: один стал бить хулигана в плаще своим коричневым портфелем типа «дипломат». Но хулигану непонятным образом удалось портфелем завладеть. Солидный гражданин сделал попытку возвратить свою собственность, в результате которой была оторвана ручка. Еще более непонятным образом вся группа оказалась в отделении милиции.

  Расследование этого случая, начатое и законченное в тот же весенний вечер работниками милиции Ленинградского района г. Москвы, внесло некоторые коррективы в изложенную одним из солидных граждан Жуковым версию происшествия. Было установлено, что 24 мая 1984 года в 8 часов 30 минут вечера двое дружинников помогали старому человеку, большевику и почетному пенсионеру Полине Васильевне Ворониной спуститься в подземный переход Ленинградского проспекта. В это время два очень нетрезвых гражданина, пересекавших проспект с грубым нарушением правил уличного движения в направлении от гостиницы «Советская» (задержанные постоянно обзывали ее «Яром», что со времен ликвидации НЭПа не соответствовало действительности), набросились на дружинников. Один из них, оказавшийся впоследствии гражданином без определенных занятий, заломил старому большевику Ворониной руки за спину, но, получив удар острым мысом женского ботинка в область паха, упал на разделительную полосу проспекта. Второй, он же Евгений Жуков, старший инспектор Московского уголовного розыска, стал наносить удары по лежавшему на мостовой своему приятелю Бакину портфелем типа «дипломат» коричневого цвета. Дружинники портфель отняли как раз к приезду опергруппы. Но гражданин Жуков, вырвавшись из рук милиции, подбежал к постороннему пешеходу, сбил с того шляпу и стал вырывать у него из рук принадлежавший пешеходу черный саквояж, вследствие чего нанес ущерб личной собственности профессора Московского пищевого института Сидорова Ю. А., оторвав от саквояжа ручку. Портфель, принадлежащий гражданину Жукову и содержащий том секретного следственного дела, был утерян...

  Результатом этого прискорбного случая было увольнение капитана Жукова из органов милиции. Два месяца он искал работу, начиная свой день с поднятий тяжестей и пробежки вокруг стадиона Юных ленинцев — старался не терять форму. Но поиски были безуспешны. Жукова всюду опережала данная ему характеристика: «К работе в критических условиях непригоден в связи со склонностью к употреблению алкоголя». Он было устроился юрисконсультом в организацию с мистическим наименованием «Контора вагонов-ресторанов Юго-Западного направления», но через два месяца уволился, так как не мог вынести откровенного воровства, которым занимались в конторе все: от посудомойки до управляющего. Но каждое утро он поднимал гантели и бегал. В день своего рождения, 1 сентября, купил торт и бутылку водки на последнюю десятку. Придя домой, обнаружил, что от него ушла жена. Он выпил бутылку один и на следующее утро вокруг стадиона не побежал, а достал забытый диплом строительного техникума и завербовался куда-то к черту на рога на стройку...

  О том, что Жуков строил мечеть в Кабуле, мне известно не было.

  —   О чем он рассказывал, Слава? — спросил я просто так, без особого интереса, но уже спрашивая, подумал: «Жаль, не знал, что Жуков в Афганистане. Надо было бы взять адрес».

  — Попал в какой-то переплет. Наши ребята схватились с афганцами, дрались ножами, и Женьке досталось...

— С муджахиддинами, что ли?

  — Да с муджахиддинами, с кармалевскими солдатами. Наши спецназовцы то ли наглотались, то ли кололись какой-то дрянью...

  Грязнов замолк, и я видел, как потемнели вдруг его небесно-голубые глаза. Он достал сигарету, долго чиркал спичкой и наконец хрипло произнес:

  — Провалиться мне на этом месте... блядь буду... это у них называлось... «Фауст».

  —   Слава... — сказал я как можно тише, но потому, как на меня стали оглядываться, я понял, что ору. — Повтори, что ты сказал!

  — Вот тебе крест, Женька говорил, что они употребляют или им даже прописывают... какой-то «Фауст», эликсир смелости или еще чего-то... Да нет, я не придумал, ей Богу! Или это я под впечатлением, Сайгак?

— Под каким впечатлением, Слава?

   — Да вот... какие-то Фаусты кругом... Может, мне это приснилось?

   — Слава, Слава! — Я тряс Грязнова за рукав новенького костюма, непривычного, штатского. — Да вспомни ты как следует! Ведь это же дело все ставит с головы на ноги!

   — Что за шум, а драки нет? — Перед нами выросла фигура Бунина с бутылкой коньяка в руках.

   — Еле дождался, пока эту сбрую можно было отстегнуть. Стаканы есть?

   Мы с Грязновым рванули грамм по сто пятьдесят из пластмассовых стаканчиков. Ароматная жидкость приятно обожгла внутренности, а я изо всех сил нажал на Грязновскую сандалету: не вздумал бы он при Бунине об этом «Фаусте»...

   Грязнов прислушивался к моему бормотанью и время от времени посыпал себе голову пеплом:

   —  Вот сука я безголовая, пропил все мозги к ... матери, оперативник херов... Да я должен был на дыбы вскинуться, как услышал про твоего «Фауста»!

А я что? Сашок, первым делом надо будет найти Женьку в Кабуле... Знаешь, ведь Женька провел в Кабуле семь лет еще в детстве: отец его был первым секретарем посольства. Фарси для него второй язык. И именно поэтому уже в МУРе он руководил практикой афганских полицейских, которые учились у нас на Ленинградском проспекте — в Академии милиции. МВД имеет в Афганистане отличную агентуру—куда более надежную, чем КГБ. Это заслуга Папутина, замминистра, царство ему небесное!

   Бунин ревниво посматривал в нашу сторону от противоположного ряда кресел...

   Я в полудреме снова и снова пытался восстановить, полнее текст сожженного письма от сержанта Морозова.

   «...Но погиб Леха не от пули душмана, а от своих рук. Он мне сказал, что послал вам документы о нехороших делах в Афганистане...»

   Потом там были слова «оплатам», «вки», «чтобы... боялись». Может быть, «нашим солдатам делают прививки, чтобы мы (или они) не боялись. А Леха не хотел (был против), и он заспорил с нашим командиром. Леха говорил, что у него в Москве есть хорошая знакомая, и что она учится на юриста, и она все расскажет, куда следует. Дорогая Ким! Это все вранье, что Леха закрыл грудью командира от пули. Они дрались ножами. И командир зарезал вашего друга. Нам делают прививки. Они называются...»

   Ну да, конечно! Эликсир «ФАУСТ»! Семен Семенович думал — Алексей Фауст, это ерунда. Просто Морозов не знал, как пишется слово «эликсир». Там остались буквы «деке». «Они называются эликсир ФАУСТ, то есть производят государственное преступление...»

  Самолет, одолев хребты, начал снижаться в каменную чашу Кабульской долины. И только здесь у меня возникло ощущение чужой земли — я увидел ее, как только самолет, пробив толщу облаков, нырнул в залитое солнцем пространство. Все вокруг было желтым: грязно-желтая речка, желтые камни, желтый воздух. И всюду — голая земля, лысая, желто-черная, с плешинами недавних пожарищ

  — Куда это нас принесло, а, Саш? — Грязнов растерянно смотрел в иллюминатор.

  Самолет делал круги над военным аэродромом, один, второй, третий. Теперь уже все смотрели вниз, где посреди посадочной площадки полыхал желтым пламенем бензовоз, а вокруг него с пескоструйными аппаратами суетились полуголые люди.

  — Опять афганцы горящую бочку с горы спустили.

— Да свои же, кармалевцы, небось.

  Это сзади нас ведут разговор двое отпускников — смуглый ефрейтор с восточными глазами и белобрысый старшина.

  — Ты что, сдурел, Куназ? Тебе Серый покажет «своих», болтай больше.

  Значит, спецназовцы: заместитель ГРУ Рогов говорил нам, что генерал Серый командует 17-м полком спецназа.

Наконец самолет садится на площадку, и мы выходим на раскаленный воздух. Под ногами — потрескавшаяся земля, над головой небо — не голубое, хотя солнце палит вовсю и ни единого облачка. Оно желто-латунное. И на всем лежит латунная пыль: на лицах солдат, на фюзеляже вертолета, на котором нам предстоит лететь в расположение военного прокурора 40-й армии.

— Из автомата стреляли?

  Загорелый майор с выцветшими на солнце волосами, встретивший нас в аэропорту, знал обстановку.

  — Конечно, — поспешно ответил я, — семь лет назад. А что?

  — Понятно, — вздохнул майор, — «аказс» вручаем товарищу Бунину! Вам гранату — держите.

  Я попробовал запихнуть гранату в карман джинсов, но она не лезла. Тогда я сунул ее в портфель с делом Ким.

  — Поосторожней. Это на крайний случай. Дернете за чеку — и в самую гущу...

  Он вгляделся в мое лицо и взмахнул рукой, что означало приглашение осмотреться: кругом воронки, следы обстрела...

  Как только мы приземляемся, Грязнов скороговоркой шепчет мне на ухо:

  — Я отвалю, Сашок, потихоньку, не делай волны, я вас найду...

  И Грязнов действительно «отваливает», я даже не успеваю заметить куда. Бунин командует парадом, говорит то с одним офицером, то с другим, он не сразу замечает, что Грязнов исчез, а когда замечает, то уже поздно «делать волну»: мы стоим в кабинете военного прокурора.

  Худенький, как мальчишка, военный прокурор 40-й армии выложил передо мной секретное дело Владимира Ивонина.

  В советском уголовном процессе два вида следствия: дознание и основной вид расследования— предварительное следствие. Дознание предшествует следствию по сложным делам или же производится полностью по менее значительным — органами милиции. Личные дела дознавателей воинских частей в Афганистане хранились в сейфе прокурора 40-й армии, и среди них—досье дознавателя 17-го отдельного полка спецназа В. Ивонина.

  С фотографии на меня смотрело совершенно иное лицо, чем я себе представлял по муровскому фотороботу и эскизу Карасева. Прилизанные волосы вместо ежика, низкий лобик, хищный нос, тонкие губы. Старик Ломброзо остался бы доволен этой харей: налицо были все признаки стойкой врожденной склонности к совершению преступления. Читаю подробную справку-установку. Отец — известный поэт. Мать — учительница пения. Когда Владимиру исполнилось 10 лет, родители развелись. Мать пошла работать продавщицей в галантерейную секцию универмага, через два года вышла замуж за заведующего гаражом того же универмага. Характеристики учителей школы: литературы—низкая грамотность, хорошая память, математики — способности к точным наукам, груб и высокомерен, физкультуры — физически развит слабо, к спорту интереса не проявляет.

  После окончания 7-го класса поступил в Ленинградское суворовское училище. Офицер-наставник отмечает в справке, что Ивонин по военным предметам успевал хорошо, зарекомендовал себя отличным спортсменом. Со сверстниками груб и надменен, с наставником — почтителен. С матерью и отчимом отношений не поддерживал, свободное время проводил в семье дяди, брата отца, заведующего районным клубом в Репино Ленинградской области. В 1978 году к Ивонину в гости приезжала мать, которая оформила развод с отчимом по причине его алкоголизма. В 1979 году зачислен курсантом Ленинградского высшего командного училища спецназа им. Кирова и после окончания по его просьбе направлен в ограниченный контингент советских войск на территорию Демократической Республики Афганистан. В 1983 году принят в члены КПСС. Характеристика командира 17-го отдельного полка Серого: «Ивонин—настоящий военный человек, рекомендую его в качестве дознавателя для проведения расследования воинских преступлений во вверенном мне полку».

  Я несколько раз перечитываю досье Ивонина. Сравниваю противоречивые характеристики. Противоречивые на первый взгляд. С ним все в порядке, с этим Ивониным. Налицо все признаки так называемой социальной шизофрении. Отчим издевается над физически слабым пасынком. Мать ради денег идет в торговлю. Ворует естественно. Потому что иначе больше года в советской торговле не протянешь, или сам уйдешь, или тебя выживут — круговая порука жуликов. Вырвался из семьи — убежал, ясно, — ему кажется, что сбросил с себя груз прошлого. Он еще не знает, что уже не сможет быть таким, каким он хотел тогда быть. Ему хотелось врезать пьяному завгару, отчиму, когда тот бил мать. Но он был слаб. Теперь он сильный и... может сам убить женщину. Таков финал. Это не моя фантазия. Сотни таких примеров приведены в закрытой диссертации профессора М. Б. Сингала. В судебной психиатрии это так и называется — синдром Сингала.

Прокурор 40-й армии понимающе кивает головой:

   — У меня в практике были дела, когда внешне человека хоть в отряд космонавтов записывай. А когда он своих перестреляет полроты, эксперты говорят: да он псих законченный, это у него с детства.

   — А может, положение у него было безвыходное? — вдруг изрекает Бунин. —Военнослужащий должен исполнять приказ.

Я смотрю на Бунина как на идиота.

   —  Какой, Ваня, приказ? Какому это командиру понадобилось отдать приказ — убить Ким? А?

Бунин упрямо смотрит в стол.

   Мне сделалось тоскливо, как на похоронах. Я прилетел в чужую страну за тридевять земель, чтобы арестовать убийцу Ким. А сейчас у меня возникло ощущение, будто я расследую совсем не известное мне дело, и оно уводит меня в сторону от моей основной задачи. И Грязнов куда-то провалился. Не случилось бы чего. И с одним пистолетиком на рожон особенно не попрешь...

   Бунин теперь старался заглянуть мне в глаза, а я тупо смотрел в пространство.

— Саша, дай сигаретку.

Я вышел из оцепенения.

— Ты же не куришь, Иван.

— Да вот что-то разнервничался...

У Бунина снова стал пропадать голос.

   — Тут такое дело, товарищ Турецкий, — прокурор армии смотрит на меня серьезными глазами. — Сегодня в четыре Зайцев приглашает командный состав к себе в бункер. Проводится небольшой митинг. Вернее, собрание актива: чествуют героев Афганистана. И Ивонин, он в Москве получил Золотую Звезду Героя, должен быть там. Я приглашен. Могу взять вас с собой. В штаб я сейчас позвоню, попрошу разрешения. Поехали?

— Да, — отвечаю, — поехали.

   Мы сидим в довольно тесном кабинете военного прокурора 40-й армии. Час дня по местному времени. За окном жарища. В комнате тоже. Я смотрю в окно: тесные глиняные улочки и длинный современный корпус — светлое здание в семь этажей, около зелень...

   —  Это Центральный военный госпиталь, — перехватив мой взгляд, поясняет прокурор. — Кажется, ничего подобного нет больше не только в Афганистане — на всем Среднем Востоке...

   —  Как мы будем арестовывать этого Ивонина. — ума не приложу. Замкнутый круг какой-то, — говорю я.

   Мы едем в армейском «газике» по раскаленному пеклу. Навстречу летят обшарпанные такси, тянутся потрепанные автобусы, увешанные гирляндами из бумажных цветов, и прокурор армии, глотая желтую пыль, отрывисто поясняет:

   —  Это вот, за площадью, район Дар-Уль-Амман, советское посольство. В крепости... Мусульмане-то воевать за эти годы научились. У американцев и у нас. Обстреливают ракетами центр. По кармалевскому Министерству обороны шпарят. Да и нам достается...

   Он сплевывает несколько раз в окно, и мне кажется, что у меня самого полон рот песку, хрустит на зубах.

   —  ...Вот за июнь террористы организовали шесть взрывов. 13-го бросили гранату в армейский патруль, пятерых наших на куски. 10-го возле штаба армии взорвалась машина, груженная взрывчаткой. Метили в Зайцева, командующего. Ему повезло, — уехал на базу Шиндад... На днях вертолет сбили с корреспондентом армейской газеты Савкиным. Погиб, конечно.

   Мы пересекли торговую часть города в направлении автострады. Узкие улочки, сплошь заставленные лотками. Чего тут только нет. Стараюсь рассмотреть на остановках: вот последние марки японских приемников, рулоны индийских тканей, китайские зонтики. Надо Лане купить такой... Впрочем, как я объясню, откуда такой подарок. Ни она, никто другой в прокуратуре, кроме Меркулова и Пархоменко, не догадывается о моем вояже в Кабул... И тут же холмики изюма, кураги, жареных орехов...

   Корреспондент Савкин... Савкин. Да ведь это его заметки о Дубове мы читали с Меркуловым! А я-то хотел с ним поговорить, расспросить о встрече с Дубовым, Морозовым, Ивониным...

   —  А в самом Кабуле каждое утро находят тела афганских чиновников и офицеров ХАДа, это кабульский КГБ. Да хрен с ними, наши гибнут — вот беда.

Вчера двух наших генералов убили в самом центре Кабула.

   Торговые ряды кончились так же неожиданно, как и появились. Мы въехали на бетонку. Генерал-майор юстиции, сняв фуражку, поутюжил ладонью потный затылок.

   —  Забот хватает. В армии распущенность. Не довольство из-за плохого питания и болезней. Особенно желудочных и гепатита.

— Наркоманов, наверное, много?

Это спрашивает Бунин.

   — Беда, — снова говорит прокурор, — с этим просто беда, да и только. А отсюда и убийства, и изнасилования... обоего пола, поножовщина. Убийства. Между своими вражда. Вот что страшно. Регулярные части враждуют со спецслужбами ГРУ, КГБ и МВД. Стрелки не идут в бой с десантниками из спецназа: те, дескать, в спину стреляют. Разбираться со всеми делами руки не доходят, кадров мало, одни юнцы зеленые. Опытных юристов Горный бережет, сюда их не присылает... А разбираться надо, куда денешься. Особенно если в ЧП вовлечены спецназовцы. Они чуть что — жаловаться. И не куда-нибудь, а по прямому проводу, в Москву. Там у них «мохнатая лапа» — маршал Агаркин и слушать ничего не хочет. За своих заступается. А спорить с ним, все равно, что ... против ветра. Вот ведь дела какие.

  Стальная дверь отходит в сторону. Вниз — по бетонным ступеням. Все глубже, глубже. Входим в узкий тоннель, залитый светом матовых плафонов. Поворот. Еще один. В полной тишине гулко отдаются наши шаги. Подземный ход упирается в герметическую дверь-люк. Она пропускает нас и тотчас захлопывается. Пойди выберись отсюда без помощи охраны. Входим в лифт. И опять вниз.

  Я пытаюсь сосчитать мелькающие отсеки, но сбиваюсь со счета.

  Но вот лифт, мягко ткнувшись в железобетонное днище, замирает. Разъезжаются в стороны стальные двери, за ними—командный пункт армии. Майор что-то сказал в микрофон, и еще одна дверь распахнулась перед нами. Большая комната. Приглушенный свет. Деревянная полированная мебель, ковры, цветной телевизор. Молодые офицеры в парадных голубых мундирах со звездочками Героев Советского Союза покуривали у огромной пепельницы на мощной бронзовой подставке.

И тогда я увидел... нескольких Ивониных. Штук пять. Или шесть. Все они были круглоголовые, с коротким ежиком волос и широко расставленными глазами. У каждого на лице прилепилась улыбка, не открывающая зубов. И все они были серого цвета.

  Люда Корабельникова говорила: «У них не было цвета. Они были серые».

  В это время зажглись яркие люстры под потолком, и тайна этой «серости» перестала быть тайной: при тусклом свете сильный загар производит впечатление серого цвета...

  Лестничную площадку дома «Тысяча мелочей» освещала засиженная мухами одинокая лампочка, поэтому убийцы Ким выглядели серыми...

  «И командир у них Серый»,— ни к селу ни к городу подумал я и увидел «настоящего» Ивонина.

  «Вы задержаны по подозрению в убийстве Ким Лапшой в ночь с 13 на 14 июня». Так я должен был сказать по сюжету своего расследованного дела. Но произнести этого не мог. Ивонин стоял в группе ему подобных и спокойно смотрел мне в лицо. Потом он перевел взгляд на Бунина, что-то сказал офицерам, вытащил из нагрудного кармана металлическую расческу, причесал несуществующую шевелюру и... направился к нам. Остальные пятеро следовали за ним.

— Автомат-то я в газике оставил, — услышал я Бунина. — Он выругался и добавил: — а то пальнуть бы по ним...

  Я посмотрел на Бунина и сильно засомневался, что он мог бы «пальнуть» в кого бы то ни было: большое его лицо было совершенно белым, и по этому блину струйками стекал пот. Да и я, вероятно, выглядел жалким в своей ковбойке и джинсах, с огромным портфелем в руках.

  —   Ну, как там в Москве погода? У нас тут хорошо, тепло. Поговорить хотите, я слышал? Моя фамилия Ивонин. Ну, чего там у вас, выкладывайте, не бойтесь.

  Он удивленно - спокойно смотрит на нас, как будто хочет сказать: «Чего это вы, ребята, такие невеселые?» Нет, это не игра. Кто-то сумел ему сообщить о нашей миссии, но ему на нас попросту наплевать.

  —   У нас с вами, гражданин Ивонин предстоит очень серьезный разговор. Вам придется проехать с нами в военную прокуратуру в Кабул для допроса, поскольку вы подозреваетесь в совершении тяжкого преступления, — выпаливает Бунин, неожиданно обретя нормальный человеческий голос.

  Молоток Бунин. Я щелкаю замком портфеля и вытаскиваю постановление о задержании Ивонина. А он удивленно смотрит теперь на своих безмолвных «братьев» и еще больше растягивает губы в улыбке.

  — А вот здесь вы что-то путаете, товарищ майор. И говорить мы с вами будем в этом помещении.

Почему бы не поговорить?

  Ивонин смеется, не раскрывая рта, издавая хрюкающие звуки.

  Да ведь он дебил. Самый настоящий дебил, которому я, следователь Турецкий, позволил убить Ким...

— Попрошу, товарищи, всех пройти в зал. А вас, товарищ Ивонин, и вас, товарищи награжденные, прошу в президиум, — раздался зычный голос толстого полковника, и нам ничего не оставалось делать, как в окружении ивонинской группы подняться по эскалатору на следующий этаж, где в центре зала на председательском месте сидел тучный генерал армии командарм Зайцев.

  Ивонин с офицерами прошел вперед, оборачиваясь и подмигивая нам, как добрым приятелям. Мы с Буниным бестолково толклись на месте, пока тот же толстый полковник не предложил нам занять места.

  Зайцев оглядел собравшихся внимательным взглядом:

  — Товарищи генералы и офицеры, у нас нет времени для долгих словопрений. У каждого много работы. Поэтому проведем наше заседание оперативно, без лишней болтологии... Я открываю наше совещание с сообщения: семерым военнослужащим спецназа нашей армии присвоено почетное звание — Герой Советского Союза! Шестеро из них находятся в этом зале. Одному нашему товарищу это почетное звание присвоено посмертно... Я говорю о гвардии сержанте Дубове...

  Зайцев отложил листок, в который он заглядывал при оглашении списка награжденных, помял тройной подбородок толстыми пальцами:

  — Прошу почтить память Героя Советского Союза товарища Дубова, погибшего смертью храбрых, минутой молчания.

  ...Где же все-таки Грязнов? Безнадежность ситуации была очевидной: мы с Буниным не найдем поддержки на этом сборище. Мне казалось — будь Слава Грязнов с нами, он бы нашел решение. Я не знал какое. Без капитана я просто был как без рук...

  Когда все уселись на места, командарм продолжил:

  — Развивая марксизм-ленинизм в новых исторических условиях, Политбюро приняло тактику проникновения коммунистических идей на территорию других стран. Создано понятие «интернационального долга». По просьбе правительства восставшего народа или коммунистической партии ограниченный контингент советских войск вводится на территорию какой-либо страны, в данном случае Афганистана.

В будущем советские ограниченные контингенты...

  Но мне так и не удалось узнать, что будут делать советские «ограниченные контингенты» в будущем, потому что я увидел, как толстый полковник, дежуривший у входа в зал, машет рукой.

Я сорвался с места.

— Вас к телефону, товарищ Турецкий!

Он проводил меня в комнату дежурного по штабу.

  — Сашок, у - меня полный ажур! Еле тебя нашел! — надрывно кричал Грязнов, но я его слышал с трудом — Женька на месте, ботиночки тоже!

— Какие ботиночки, Слава!

  — Американские! Которые на кошкином песочке след оставили! Куда прикажешь нам с Женькой причалить? С транспортом тут хреново, учитывай!

Мы сейчас в кабульском полицейском управлении. Ждать вас здесь?

  — Слава, дуйте сюда немедленно! Любыми средствами. Хоть на верблюдах!

— Чего? Не слышу? Какие блюда?

  — Сам ты блюдо, Грязнов! Давай двигай сюда, бери такси и двигай!

  В трубке с полминуты раздавалось какое-то кукареканье, потом запищал зуммер отбоя.

  Совсем в другом настроении подошел я к двери зала заседаний. Посмотрел в щелку — на трибуне стоял Ивонин. Я прислушался:

  — «Нас сжигали в паровозных топках, живьем по голову закапывали в землю, рот заливали свинцом и оловом... «Отрекитесь!» — ревели, но из горящих глоток лишь три слова: «Да здравствует, коммунизм!» — Ивонин декламировал Маяковского.

  Я плотно прикрыл дверь, прошел по коридору и оказался в буфете. Там за столиком сидел Бунин и с прокурором армии пил водку.

  — Ты где был? Я за тобой побежал, а ты куда-то делся. Вот мы решили... — Бунин щелкнул пальцами по бутылке.— Садись, Сашуля. Хлопни стаканчик, полегчает... Ты знаешь, где мы находимся?

— В бункере, Ваня. В бункере командующего.

  — Ха! А ты знаешь, что это подземный бастион? Ты знаешь, что здесь в шахте укрыты ракеты стратегического назначения? Если Зайцев отдаст приказ, боевой расчет выпустит на натовские базы наши ракеты. Это пусковая установка для ядерного удара...

   — Сейчас Грязнов приедет с... с одним муровским инспектором. — Я решил вернуть Жукову его прежнюю должность. Бунину совсем не обязательно было знать печальные подробности жуковской карьеры.

— Чудненько! Надо взять еще бутылку!

   — Ваня, нам предстоит операция по задержанию опасного преступника.

Бунин посмотрел на меня с испугом.

   —  Какая там операция! Окстись! Кто тебе даст его арестовать? Пропади он пропадом, этот Ивонин!

Чтобы я из-за него со службы вылетел?!

   Официант приволок закуску. Я выпил полрюмки и закусил селедкой.

— Ну, тогда я сам.

   — Александр Борисович, — сказал военный прокурор очень серьезно, — я тоже не думаю, что настоящая обстановка располагает.

   — Я знаю, что не располагает, — не очень вежливо перебил я генерала юстиции и обнаружил, что до сих пор не знаю его имени. — Простите, как ваше имя и отчество?

— Славомир Васильевич.

   — Так вот, Славомир Васильевич, вы меня извините, у меня с этим типом свои счеты. Мне наплевать на обстановку.

   Про себя я подумал: «Скорее бы ребята приехали».

   — Единственное, в чем я могу вам помочь, — пригласить Ивонина для беседы с вами один на один.

Он ведь не только офицер спецназа, он еще и мой дознаватель. Я ему скажу, что нужна его помощь. Мой приказ он обязан выполнить. Хотите?

   — Славомир Васильевич, ведь это ловушка, нарушение. Ради чего вы на это идете?

    Давайте считать, что я вам просто лично симпатизирую... Между прочим, прекрасное грузинское вино «Ахашени», терпкое, чудный букет. Не хотите попробовать?

  Я прекрасно понимаю, что дело здесь не в личных симпатиях. Скорее всего, это профессиональная смычка. Я отказываюсь от вина и принимаю помощь.

  — ...В ночь с тринадцатого на четырнадцатое июня сего года вы, гражданин Ивонин Владимир Алексеевич, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, русский, ранее не судимый, военнослужащий Советской Армии...

   Голос мой гулко раздавался в бетонных стенах бункера, неискаженный эхом, снова возвращался ко мне, а Ивонин сидел в удобном, вертящемся кресле и как будто не воспринимал моих слов. Он, правда, чуть покачивался взад вперед в такт моим словам. Это раскачивание раздражало меня. Допрос — действие двустороннее: следователь давит на подозреваемого, а тот — на следователя.

  — ...Ударом кинжала в жизненно важные органы тела убили гражданку Лагину Ким Артемовну, которая от полученной раны скончалась на месте преступления...

  Маленькие светлые глазки смотрят на меня с откровенной наглостью. И еще в этом взгляде проскальзывает насмешка надо мною, следователем. Меня он всерьез не воспринимает. «Не задерживайся на мелочах, — сказал бы сейчас Меркулов, — спокойно гни свою линию». Но я не Меркулов, такой оборот дела меня задевает...

  — ...Короче говоря, вы, Владимир Алексеевич, обвиняетесь в умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах согласно статье сто второй уголовного кодекса. Признаете себя виновным?

  — Чего это вы мне тут говорите? Какое я имею к этому отношение? — удивленно спрашивает Ивонин и продолжает раскачиваться.

  — Где вы были в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, с четверга на пятницу?

— Вот уж не помню.

— Постарайтесь вспомнить.

— И не подумаю.

  Я лезу в портфель за копиями допросов свидетелей, — актрисы Истоминой, инженера Викулова и коменданта офицерского общежития. Терпеливо зачитываю вслух. Но Ивонина ничто не тревожит.

  —   Путаете вы все, товарищ следователь. Никого я не знаю, и знать не хочу.

Качается.

  —   А кто был с вами второй в день убийства Ким Лапшой?

  Резко остановился. Молчит. Снова качается. Но смотрит на меня с некоторой настороженностью.

— На следующий день после убийства Латаной вы были с ним в кафе сада «Эрмитаж». Кто он? Военнослужащий? Из отряда спецназа?

  Я, по-видимому, допускаю какую-то ошибку, потому что Ивонин хрюкает, не раскрывая рта, а глазки его весело разбегаются в стороны. Я убираю протоколы в портфель, и рука моя натыкается на бугристую металлическую округлость...

  — Слушай, ты, — смеется Ивонин, — у...-ка в свою столицу, покуда жив. А то прикажу своим ребятам, они взводом тебя отхарят, сопля моченая!

Это я тебе говорю, а не чугунок какой, понял?!

  Я спокойно, очень спокойно, начинаю произносить слова, в смысл которых почти не вдумываюсь:

  — Следствие в отношении вас, Владимир Алексеевич, я только начинаю (от меня до Ивонина метра четыре — просчитываю я разделяющее нас пространство)... и времени для бесед, надеюсь, у нас с вами будет достаточно (слева в метре от меня дверь в коридор, боковым зрением вижу, что она только прикрыта)... Одно скажу: возраст у вас молодой, жить вам еще и жить (сделать вид, что лезу в портфель за бумагой)... У меня имеется постановление об этапировании вас в Москву (стены здесь непробиваемые, разнесу его в куски, а сам в дверь... скажу, что он на меня бросился)... А если трибунал крутанет вам на полную катушку (остается только дернуть чеку и швырнуть гранату в угол, где сидит Ивонин)...

Но я не успеваю этого сделать, потому что в наш отсек-капсулу распахивается дверь, и на ее пороге появляется командарм Зайцев.

  — Прошу прощения, мне срочно нужен старший лейтенант Ивонин... Что с вами, товарищ следователь?

  Я не отвечаю, да, собственно, даже не слышу, что говорит командарм. До меня доходит его вопрос лишь через минуту, когда я снова сижу с Буниным в буфете. Баянист наяривает «Прощание славянки», а я молча наливаю себе еще одну рюмку и постепенно прихожу в себя.

— Ваня, я чуть человека сейчас не убил...

  — Не говори глупости, Турецкий. — У Бунина происходит выпадение гласных из речи, — признак опьянения довольно высокой степени.

— Давай выпьем.

  — Ваня, я хотел убить Ивонина. И если бы мне не помешали, я бы его прикончил.

  — Не придумывай, его никак нельзя прикончить. В него надо бросать гранаты.

  — Вот я и хотел... — Я приоткрываю портфель. Бунин клюет носом и мгновенно трезвеет.

  — Сашок, я кое-что выяснил. Они тут все заодно. Ивонина они нам не отдадут. Надо действовать иначе. Надо позвонить старику Горному. Он башковитый, мудрая змея. Он сделает...

  — Александр Борисович, — услышал я тихий голос прокурора армии, — нам лучше отсюда незаметно исчезнуть. Недалеко от Кабула случилось ЧП — вооруженное столкновение между нашими военнослужащими. Роту Ивонина послали на усмирение...

  Все это генерал-майор юстиции произносит, стоя рядом со мной, внимательно оглядывая зал.

— Говорят, погибли 80 человек.

  Мимо нашего стола прошелся адъютант командующего, явно прислушиваясь к беседе.    — Давайте продолжим разговор у меня в прокуратуре. За нами явно наблюдают. Вставайте и идите к лифту, к «газику». Быстро, но без лишней суеты.

  — Посмотрите, они стоят у дверей — и там и там... Не отставай, Саш, от генерала. При нем они нас не тронут. — У Бунина опять пропал голос.

  — Это у тебя, Ваня, в глазах двоится, — говорю я одобряюще, но на всякий случай прибавляю шаг.

  Я уже часа два стараюсь уснуть, но Бунин своим могучим храпом разносит на части не только нашу комнатку, но и целиком все помещение офицерского общежития сотрудников прокуратуры. У меня кончились сигареты, и я курю гаванские сигары «Партагас», подаренные прокурором армии, от которых першит в горле. Полный тезка великого писателя не умещается на кровати, и я вижу его огромные ступни на подушке третьей, свободной койки. Я изо всех сил ору ему в ухо:

—     Ваня!

Он просыпается мгновенно:

— Что — Грязнов приехал?!

  — Никто не приехал. Храпишь ты страшно и ноги просунул на чужую кровать.

  —   Фу ты, черт... Кровать, понимаешь, на меня не рассчитана. А насчет храпа — прости, забыл предупредить: ты мне поцокай — вот так, и я перестану...



предыдущая глава | Операция "Фауст" | cледующая глава