home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XIV

18 ноября.

Роза умерла. Решительно, несчастье преследует дом капитана. Бедный капитан!.. Его хорек околел, Бурбаки умер, а теперь пришел черед и Розе умереть!.. Она была больна уже несколько дней; болезнь ее неожиданно осложнилась воспалением легких, от которого она и умерла третьего дня вечером. Сегодня утром ее похоронили… Из окон я видела погребальное шествие… Тяжелый гроб, который несли на руках шесть человек, был весь покрыт венками и букетами из белых цветов, как фоб молодой девушки. Значительная толпа — весь Мениль-Руа — в трауре и болтая между собой, следовала за капитаном Може, который, туго затянутый в форменный военный сюртук, шел за гробом. И далекий звон церковных колоколов вторил звуку маленьких колокольчиков, которыми звонил церковный служка.

Барыня предупредила меня, чтобы я не смела идти на похороны. Я, впрочем, и не имела никакого желания пойти. Я не любила эту толстую злую женщину и отнеслась очень спокойно и равнодушно к ее смерти. Все-таки мне, может быть, будет недоставать Розы, и иногда я пожалею, может быть, что не буду больше встречать ее на улице… Но какое волнение происходит, должно быть, по этому поводу в лавке!..

Мне интересно было знать, какое впечатление произвела на капитана эта внезапная смерть. И так как мои хозяева уехали в гости, то я пошла пройтись после обеда в сад и подошла к забору. В саду у капитана пустынно и печально… Воткнутая в землю лопата свидетельствует о заброшенной работе. Капитан не выйдет, вероятно, в сад, говорила я себе. Он плачет, убитый горем, в своей комнате, среди воспоминаний… И вдруг я его увидела. На нем нет уже его красивого, парадного сюртука, на нем опять его рабочее платье, старая фуражка на голове, и… он с увлечением разбрасывает навоз по своим грядам… Я слышу даже, как он тихо напевает какой-то марш. Он оставляет свою тачку и подходит ко мне с вилами на плечах.

— Я очень рад видеть вас, мадемуазель Селестина, — сказал он мне.

Я хотела бы его утешить или пожалеть… Я ищу слов, фраз… Но подите, найдите какие-нибудь подходящие для этого слова перед такой комичной физиономией. Я довольствуюсь тем, что говорю:

Большое несчастье, господин капитан, большое несчастье для вас. Бедная Роза!

Да, да, — отвечал он тихо.

Его лицо не выражает ничего. Его жесты неопределенны… Он прибавляет, втыкая вилы в мягкую землю возле забора:

Тем более что я не могу же оставаться один…

Я перечисляю домашние добродетели Розы:

Вам не легко будет найти ей замену, капитан.

Положительно, он совсем не расстроен. Можно было бы даже сказать, глядя на его вдруг оживившиеся глаза, на его движения, которые стали как будто быстрее и живее, что он освободился от большой тяжести.

— Ба! — говорит он после короткого молчания. — Все на свете можно заменить…

Эта философия покорности перед совершившимся меня удивляет и даже немножко возмущает. Я пытаюсь, чтобы немножко позабавиться, дать ему понять, что он потерял в Розе.

Она знала так хорошо ваши привычки, ваши вкусы, ваши прихоти… Она была вам так предана!..

Было бы недурно, если бы еще этого не было, — говорит он сквозь зубы.

И делая жест, которым заранее хочет предупредить все мои возражения, он говорит:

— И потом, была ли она мне уж так предана?.. Постойте, я предпочитаю вам это сказать: мне надоела Роза… Ей-богу, надо ела!.. С тех пор, как мы взяли мальчика в помощь ей, она ни к чему не прикасалась в доме… и все шло очень плохо… очень плохо… Я не мог получить даже яйца всмятку, сваренного по-моему вкусу… А сцены с утра до вечера по поводу всяких пустяков!.. Если я истратил десять су, сыпались упреки… крики… И когда я разговаривал с вами когда-нибудь, вот, как теперь… вот были сцены… потому что она была ревнива, ужасно

ревнива… Нет, надо было слышать, как она вас отделывала!.. Ах, нет, нет… Наконец, я перестал быть хозяином в своем доме, черт возьми!

Он шумно вздыхает всей грудью и, как путешественник, который возвратился из далекого и долгого путешествия, с новой и глубокой радостью смотрит на небо, на голые лужайки своего сада, на фиолетовые тени, которые отбрасывают ветви деревьев на снег, на свой маленький дом. Эта радость, такая оскорбительная для памяти Розы, мне кажется теперь ужасно комичной. Я старалась вызвать капитана на доверчивые признания… И я ему говорю тоном упрека:

Капитан, мне кажется, вы несправедливы к Розе.

Подождите, черт возьми! — возражает он живо. — Вы не знаете… вы ничего не знаете… Ведь она вам не рассказывала про все сцены, которые она мне делала, про свою тиранию… свою ревность… про свой эгоизм… Здесь мне ничего больше не принадлежало… Все в моем доме принадлежало ей…

Например, вы этому даже не поверите, я никогда не имел своего вольтеровского кресла… никогда… Она сидела на нем постоянно… Она пользовалась всем, впрочем… это очень просто… Когда я думаю о том, что я не мог никогда есть спаржи с прованским маслом, потому что она этого не любила!.. О, она хорошо сделала, что умерла… Это самое лучшее, что с ней могло случиться… потому что так или иначе, но я бы не держал ее больше у себя… нет, нет — черт возьми, я бы не держал ее больше у себя… О… Она выводила меня из терпения! Надоела она мне страшно… И я вам скажу… если бы я умер раньше ее, то она бы ловко попалась впросак… Я для нее готовил пилюлю, которую она нашла бы очень горькой, я вас уверяю…

Его губы складываются в улыбку, которая больше похожа на странную гримасу. И он продолжает, прерывая каждое свое слово смехом:

— Вы знаете, что я составил завещание, в котором завещал ей все… дом, деньги, процентные бумаги… все? Она должна была вам это сказать, потому что она говорила об этом всем. Но она сама не знала, что два месяца спустя я сделал второе завещание, которым уничтожалось первое и в котором я ей ничего не завещал… черт возьми… решительно ничего…

Он не мог больше удержаться и разразился громким хохотом… пронзительным хохотом, который рассыпался по саду, как крик летающих воробьев.

— Недурная идея, не правда ли? О, ее лицо, — вы можете представить его себе, когда бы она узнала о том, что я свое маленькое состояние завещал Французской Академии… Потому что, дорогая мадемуазель Селестина, это действительно так… я завещал свое состояние Французской Академии… Да, это была хорошая идея.

Я дала ему время успокоиться от своего хохота, а потом спросила серьезно:

— А теперь, капитан, что вы намерены предпринять?

Капитан смотрел на меня долго веселыми, влюбленными глазами… И наконец произнес:

Вот это зависит от вас…

От меня?

Да, от вас, от вас одной.

Каким это образом?

Следует короткое молчание, во время которого капитан, выпрямившись во весь рост, с вытянутой ногой и своей острой эспаньолкой старается окончательно пленить меня.

— Пойдем, — говорит он вдруг… — пойдем прямо к цели… Будем говорить напрямик… по-солдатски… хотите ли вы занять место Розы?.. Оно к вашим услугам…

Я ожидала этого. По его глазам я видела, что он это готовил… и он не застает меня врасплох… в ответ на это предложение я делаю серьезное, бесстрастное лицо.

— А завещание, капитан?

Я его уничтожу, черт возьми!

Я замечаю:

Но ведь я не знаю кухни…

— Я буду готовить, я… я буду сам стелить мою постель… нашу… черт возьми… я буду все делать сам…

Он становится любезен, весел; его глаза загораются… Счастье для моей добродетели, что нас разделял забор: иначе она наверное пострадала бы, так как он, без сомнения, бросился бы на меня…

— Есть разные кухни… кричит он хриплым и вместе с тем оглушительным голосом… Я уверен, что вы прекрасно знаете ту кухню, которая мне нужна… что вы особенно хорошо умеете приправлять все пряностями… А, черт возьми…

Я иронически улыбаюсь и, грозя ему пальцем, как маленькому ребенку, говорю:

Капитан, капитан, вы — маленький негодяй!

Нет, не маленький, а большой, очень большой! — заявляет он с гордостью! — А потрм еще одна вещь… Надо вам сказать…

Он наклоняется к забору, вытягивает шею… Его глаза наливаются кровью. И пониженным тоном он говорит:

Если бы вы перешли ко мне, Селестина, то…

То что?

А то, что Ланлеры околели бы от ярости, а!.. Вот это идея!

Я молчу и делаю вид, что размышляю об очень серьезных вещах… Капитан становится нетерпелив, нервен… Каблуками своих сапогов он нетерпеливо бьет по песку аллеи.

Подумайте, Селестина… Тридцать пять франков в месяц, стол господский… комната тоже… черт возьми… завещание в вашу пользу… Подходят ли вам эти условия?.. Отвечайте…

Это мы увидим позже немножко… Но пока возьмите другую, черт возьми!..

И я убегаю, чтобы не прыснуть ему прямо в лицо, так как смех уже давно сжимает мне горло.

Как видите, у меня теперь богатый выбор. Капитан или Жозеф? Жить на положении полу-служанки, полу-хозяйки, в зависимости от всех случайностей, с которыми сопряжено подобное положение, т. е. зависеть от прихоти грубого, глупого и изменчивого человека, от тысячи неприятных условий, тысячи предрассудков?.. Или лучше выйти замуж и приобрести таким образом положение, уважаемое всеми, быть свободной от чужого контроля, не бояться разных случайностей?.. Вот, наконец, моя мечта осуществляется хоть отчасти…

Понятно, я желала бы, чтобы это осуществление было иное, более грандиозное… Но когда я подумаю о том, как мало даже таких случаев представляется вообще в жизни таких женщин, как я, то я еще должна считать особенной удачей, что мне выпала наконец возможность устроиться иначе, чем это вечное и однообразное1 странствование из одного дома в другой, из одной кровати в другую, от одной физиономии к другой…

Я, конечно, сейчас же отвергаю комбинацию капитана… Мне, впрочем, не нужно было этого последнего разговора с ним, чтобы знать, какой это грубый и несимпатичный человек. Кроме его полного физического уродства — потому что в нем нет решительно ничего красивого или приятного — и его душа не способна подвергнуться никакому хорошему влиянию… Роза была твердо убеждена, что этот человек весь в ее власти, а между тем он обманывал ее… Нельзя господствовать над ничтожеством, нельзя действовать в пустоте… Я не могу также ни на одну минуту без смеха подумать о том, что этот смешной человек будет держать меня в своих объятиях или что я буду ласкать его… Это даже не отвращение, потому что отвращение предполагает возможность совершения… У меня же есть уверенность, что это вообще не может случиться. Если бы каким-нибудь чудом случилось так, что я очутилась бы у него в кровати, то я уверена, что никогда не могла бы поцеловать его от неудержимого смеха… Из-за любви или для удовольствия, по слабости или из жалости, из-за тщеславия или ради выгоды — но я спала со многими мужчинами. Это мне кажется, впрочем., нормальным, естественным, необходимым актом… Я в этом совсем не раскаиваюсь, и очень редко случалось, чтобы я при этом не испытывала какого-нибудь удовольствия… Но с таким необыкновенно смешным человеком, как капитан, я уверена, это не могло бы случиться, физически не могло бы случиться… Мне кажется, что это было бы нечто противное природе… нечто еще худшее, чем собака Клэ-Клэ… И все-таки, несмотря на все это, я довольна… и я немножко даже горжусь… Откуда бы она ни исходила, но это все-таки победа, и эта победа мне дает большую уверенность в себе самой и моей красоте…

К Жозефу я испытываю совсем другие чувства… Жозеф овладел моей мыслью… Он ее занимает, привлекает, властвует над ней… Жозеф меня смущает, восхищает, пугает… Конечно, он некрасив, грубо, ужасно некрасив, но если разобрать его наружность, то в нем есть что-то крупное, сильное, что граничит с красотой, что выше красоты. Я не скрываю от себя трудности, даже опасности жить, замужем или нет, с таким человеком, которого я считаю способным на все, и о котором я в действительности ничего не знаю… И это есть именно то, что влечет меня к нему со страшной головокружительной силой… Этот, по крайней мере, способен на многое, в преступлении, может быть, а может быть, и в добре… Я не знаю… Чего он хочет от меня?.. Что он сделает из меня?.. Буду ли я бессознательным орудием его неведомых мне планов… игрушкой его диких страстей?.. Любит ли он меня действительно и за что он меня любит?.. За мою красоту, за мои пороки… за мою интеллигентность… за мою ненависть к предрассудкам, он, который мне поклоняется?.. Я не знаю… Помимо того, что меня привлекает в нем неизвестное и таинственное, я поддаюсь могущественному, властному очарованию его силы. И это очарование — да, это очарование — действует все сильнее на мои нервы, покоряет все больше мою пассивную, покорную плоть. В присутствии Жозефа мои чувства кипят, воспламеняются, как они никогда не возбуждались от близости других мужчин. Он возбуждает во мне желание, более сильное, темное и ужасное, чем даже то, которое довело меня до убийства в моих поцелуях с господином Жоржем… Это что-то такое, чего я не могу точно определить… Оно меня охватывает всю, мой ум и мою чувственность… Оно будит во мне инстинкты, которых я в себе не знала, которые, скрытые, спали во мне и которых никакая любовь, никакое потрясение страсти не пробуждали еще до сих пор… И я дрожу с головы до ног, когда вспоминаю слова Жозефа:

— Вы похожи на меня, Селестина… Ах, конечно, не лицом, наверное нет… Но наши души похожи друг на друга…

Наши души похожи друг на друга! Возможно ли это?

Эти чувства, которые я испытываю, так новы, так сильны и властны, что они не дают мне ни минуты покоя… и я нахожусь постоянно под их исключительным очарованием… Напрасно я стараюсь занять свой ум другими мыслями… Я стараюсь читать, гулять по саду, когда моих хозяев нет дома, или усердно шить, чинить белье, когда они дома… Невозможно… Жозеф владеет всеми моими помыслами… И не только он владеет ими в настоящем, но он владеет ими также в прошлом… Жозеф стал между мной и моим прошлым… я вижу только его. Это прошлое со всеми своими образами, несимпатичными или очаровательными, отступает, обесцвечивается, стирается… Клеофас Бискуйль, Жан… господин Ксавье… Вильям, о котором я еще не говорила… Даже господин Жорж, который, казалось, навеки оставил след в моей душе, как каленое железо оставляет вечное клеймо на плече у каторжника… и все те, кому я охотно, радостно, страстно отдавала немножко или много от себя самой, от своего трепещущего тела и скорбного сердца — все тени… уже! Смутные и смешные тени, неуловимые воспоминания, неясные мечты… неосязаемая действительность, забвение… дым… ничто!.. Иногда в кухне, после обеда, глядя на Жозефа, на его преступный рот, преступные глаза, выдающиеся скулы, на его низкий и выпуклый череп, на котором свет лампы сгущает тени, я говорю себе:

— Нет… нет… это невозможно… это припадок безумия… я не хочу… я не могу любить этого человека… Нет… нет… это невозможно!..

А между тем это возможно… и это правда… Надо наконец признаться себе самой… крикнуть себе самой: Я люблю Жозефа!..

А! я понимаю теперь, почему никогда нельзя смеяться над любовью… почему есть женщины, которые бросаются со всей непобедимой силой природного влечения в объятия зверей, чудовищ и которые кричат от страсти в объятиях демонов и сатиров…

Жозеф получил от хозяйки шестидневный отпуск, и завтра, под предлогом устройства некоторых семейных дел, он уезжает в Шербург… Решено… он купит маленькое кафе… Только в продолжение нескольких месяцев он не будет им сам пользоваться. У него там есть один верный друг, который займется этим пока…

Понимаете, — говорит он мне… — Надо сначала его перекрасить, обновить… Оно будет очень красиво со своей новой вывеской, на которой золотыми буквами будет написано: «Французской Армии!» И потом я не могу еще уйти с своего места… Не могу…

Почему так, Жозеф?..

Потому что теперь это невозможно…

А когда вы совсем уйдете отсюда?

Жозеф почесывает свой затылок, бросает на меня взгляд исподлобья и говорит:

Пока я еще не знаю ничего… Может быть, через полгода… может быть, раньше, а может быть, и позже… Еще ничего нельзя знать… Это зависит… — Я чувствую, что он не хочет говорить… Тем не менее я настаиваю:

От чего это зависит?

Он колеблется; потом говорит таинственным и вместе с тем возбужденным тоном:

От одного дела… от одного очень важного дела…

Но от какого дела?

От дела… и конец!

Это произносится уже грубо, голосом, в котором не слышится гнева, нет, но слышится ясно нервное раздражение… И больше говорить об этом он не может… Он не говорит со мной ничего обо мне,, это меня удивляет, и я испытываю горькое разочарование… Может быть, он изменил свои намерения на мой счет? Может быть, ему надоели мое любопытство, мои колебания?.. Но ведь это только естественно, что я интересуюсь предприятием, в котором и я буду принимать участие и буду делить успех или неудачу. Или, может быть, подозрения, которые я высказывала относительно изнасилования маленькой Клары, привели к разрыву между мной и Жозефом? По тому огорчению, которое я испытываю теперь, я чувствую, что мое решение насчет предложения Жозефа, решение, которое я меняла так часто из кокетства и желания его подразнить — твердо принято… Быть свободной… сидеть в конторе… приказывать другим… знать, что на тебя смотрят, за тобой ухаживают, тебя желают столько мужчин!.. И этого не будет? И эта мечта ускользнет от меня, как многие другие? Я не хочу показать Жозефу, что я готова броситься ему на шею… но я хочу знать, что у него на уме… Я делаю печальное лицо… и говорю со вздохом:

Когда вы уйдете, Жозеф, дом потеряет для меня всякую прелесть… Я так привыкла к вам теперь… к нашим беседам…

А, да!..

Я тоже уеду.

Жозеф не говорит ничего… Он ходит взад и вперед по комнатке… с нахмуренным лбом… в глубокой задумчивости… Он кладет полено в потухающую печку… потом он начинает опять молчаливо шагать по маленькой комнатке… Почему он такой? Он, значит, примиряется с этой разлукой?.. Он ее, значит, хочет? Он, значит, утратил свою любовь ко мне, свою веру в меня. Или он просто боится моей неосторожности, моих вечных вопросов? Я спрашиваю его с дрожью в голосе:

Разве вам не будет жаль, Жозеф, расстаться со мною? Не видеть меня больше?.. — Не останавливаясь, не глядя на меня даже тем косым взглядом, тем взглядом исподлобья, которым он так часто смотрит на меня, он говорит:

Конечно… чего же вы хотите? Ведь нельзя же заставлять людей делать то, чего они не хотят… Всякий волен в своих поступках…

Что же я отказывалась делать, Жозеф?

И затем у вас всегда такие скверные мысли на мой счет… — продолжает он, не отвечая на мой вопрос.

У меня? Зачем вы мне это говорите?..

Потому что…

Нет, нет, Жозеф… Вы больше меня не любите… у вас другое и голове теперь… Я цам ни в чем не отказывала. Я только просила времени на размышление, вот и все… И мне кажется, что это вполне естественно… Ведь нельзя же предпринять такое важное решение на всю жизнь, не обдумав его… Напротив, вы мне должны быть благодарны за мои колебания… Они доказывают, что я не ветреница… что я серьезная женшина…

Вы хорошая женщина, Селестина, вы порядочная женщина…

Ну хорошо, а дальше?

Жозеф перестает наконец ходить и смотрит на меня глубоким, еще недоверчивым, но все-таки уже более нежным взглядом:

— Это не то, Селестина… — говорит он медленно… — дело не в этом… Я вам не мешаю размышлять… Размышляйте, если хотите… У нас есть время… и мы об этом еще поговорим по моем возвращении… Но, видите ли, чего я не люблю… это —

чрезмерного любопытства… Есть вещи, которые не касаются женщин… есть вещи…

И он кончает свою фразу покачиванием головы… И после минутного молчания он продолжает:

— У меня нет ничего другого в голове, Селестина… я брежу вами… я весь полон вами… я вам клянусь истинным Богом, что то, что я сказал, я буду говорить всегда… Мы еще поговорим об этом… Но не нужно быть любопытной… Вы делайте свое, я буду делать свое… Так не будет ни заблуждений, ни сюрпризов…

Подойдя ко мне, он схватывает меня за руки и говорит:

— У меня крепкая, упрямая голова, Селестина… это правда… И то, что раз вошло туда, останется там навсегда… Нельзя этого потом вытащить оттуда… Я мечтаю только о вас, Селестина… о вас… в маленьком кафе… Рукава его рубашки засучены до локтя: громадные, гибкие мускулы его рук двигаются сильно и ловко под белой кожей. На каждой руке, возле двуглавых мышц я вижу татуировку: пылающие сердца и скрещенные кинжалы над горшком с цветами… Сильный запах мужчины, почти животный запах исходит из его широкой, выпуклой груди… Тогда, опьяненная этой силой и этим запахом, я прислоняюсь к столбу, на котором он только что, при моем приходе, чистил сбрую… Ни господин Ксавье, ни Жан, ни все другие, которые были красивы, элегантны, надушены, не действовали на меня так сильно, как этот почти старик, с узким черепом, с животным лицом… И, обнявши его в свою очередь, стараясь согнуть своей рукой его крепкие, натянутые, стальные мышцы, я говорю ему слабеющим голосом:

— Жозеф, будь моим, отдайся мне совсем, сейчас… мой милый Жозеф… Я также брежу тобой… я также вся полна тобой, вся в твоей власти…

Но Жозеф отвечает мне серьезным, отеческим тоном:

— Теперь это невозможно, Селестина!

— О! Сейчас же, мой дорогой, мой милый Жозеф!

Он мягким, осторожным движением освобождается из моих объятий.

— Если бы это было только для забавы, Селестина… тогда, конечно… Но ведь это серьезно, это навсегда… Надо быть благоразумным… надо вести себя хорошо… Этого нельзя делать, пока нас не повенчала церковь…

И мы стоим друг перед другом, с горящими глазами, с бурно вздымающейся грудью… Я с опущенными руками… с помутившейся головой… вся в огне…


предыдущая глава | Дневник горничной | cледующая глава