home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




2

В руки инквизиторов попадала в основном мелочь всякая — те, кого и магами по большому счету назвать нельзя. Знахарки да ворожейки, которые занимались легкой ворожбой, неверных мужей или жен на путь истинный направляли методом приворота-отворота, лечили болезни, заживляли раны, порчу наводили. Хворей всяких у людей было множество, а неверных жен и мужей — и того больше.

Но все это было сродни тем фокусам, что показывают циркачи, которые колесят по всем городам и весям в крытых повозках. Приедут, раскинут свой шатер-шапито, похожий на те, что таскают с собой кочевники, и пытаются кого-то удивить своими чудесами. И фокусники, и знахари получали за свои услуги гроши, если не удавалось кому голову затуманить и выманить суммы поприличнее. Это, пожалуй, их роднило. Заработок у тех и других был небольшим, но стабильным.

Но в отличие от циркачей доморощенные знахари и чародеи колдовали, как правило, в одиночку, людей простых сторонились, отгораживаясь от них либо железными решетками, либо высокими заборами, будто и вправду знали что-то важное. Они еще стены своих домов увешивали сушеными крыльями летучих мышей, крысиными хвостами и прочей ерундой, от которой пользы также много, как он обещаний ростовщика. Люди им верили, а настоящие волшебники даже не обращали внимания. Они-то знали, что знахари — не более чем ремесленники, из которых никогда не получится мастеров.

На костер к инквизиторам знахари попадали, потому что постоять за себя не могли. Оружием они совсем не владели, а все их чародейство, в худшем случае, способно было или ячмень на глазу, или чирей на неприличном месте удалить. Но и на это им требовалась минута-другая, которых инквизиторы им обычно не предоставляли. Они врывались в дома, без расспросов вышибая двери, если кто им не открывал. Хозяевам стягивали руки веревками, чтобы какие пакости не успевали эти доморощенные чародеи сотворить, а после в кандалы заковывали. Так их и держали до самого конца, даже на костре, опасались, наверное, что грешник, на смерть обреченный, взмахнет руками и полетит к небесам, причем быстрее, чем его душа отделится от бренного тела. Случилось ведь такое однажды. Улетел от них приговоренный к смерти, а инквизиторы так опешили, что никто из них не догадался сбегать за арбалетом да всадить в него стрелу-другую. По религиозным писаниям, которым следовали инквизиторы, мессия к небесам вознесся, так что люди, что собрались поглазеть на казнь, могли легко принять грешника за святого. Пришлось тогда инквизиторам заточить в свои застенки всех присутствовавших на аутодафе, чтобы не распространяли они порочащие их слухи, а то будут болтать, будто инквизиторы попытались святого казнить.

Однако рассказы об этом чудесном вознесении все равно как-то просочились. Пришлось даже расследование проводить — не проговорился ли кто из служителей инквизиции. Но они-то знали, чем такой проступок грозит. Никому из них на костре вместо грешника оказаться не хотелось, и язык свой за зубами держать они могли, даже под пыткой. Проговорись любой из них — пыток не миновать.

После случая вознесения получили они инструкцию всех в кандалах держать. Зато настоящие чародеи потешались над ними тогда вдоволь. Во многих домах во время застолий вспоминали о том волшебнике, что это сотворил.

Стивр нюансов таких не знал и слушал девушку с большим интересом: и то, что она говорила, и то, как она это делала.

Габор это заметил, хотел хозяина под локоть толкнуть да шепнуть ему на ухо: «Лицо попроще сделай!» — но раздумывал он слишком долго, потому и не успел. Зато девушка мысли его прочитала.

— Лицо попроще сделай! — оборвала она свой монолог.

Стивр не сразу понял, что она к нему обращается, и на лице его еще с секунду была задумчивость. Потом он резко встрепенулся, точно водой в него брызнули, чтобы прогнать утренний сон.

— А? — переспросил он.

— Нет, ничего.

Леонель взяла ветку, присела и стала чертить на земле карту: речку, холмы, лес, дорогу, города, подписывая их. Масштаб у карты был приличный, так что на небольшом участке хватило места и горам, через которые лежит путь к троллям и приграничью с северными варварами.

— Дойдем до Картенгона, — ее палочка медленно ползла по карте, — переправимся через Айну…

— Да знаю, знаю я эту дорогу, — заговорил Стивр, а то он чувствовал себя учеником на уроке географии, — окольными путями будем в мои земли пробираться.

— Не уверена, что они твои. Вернее, даже уверена, что они уже не твои.

— Ой, ну не бей по больному месту.

— Не воспринимай все так близко к сердцу. Еще наживешь. У тебя ведь тролли в друзьях.

— Хм, похоже, тебе многое известно, — сказал Стивр, а сам подумал: «Что же ты тогда бегаешь как заяц! Если такая умная, от тебя должны все бегать».

В такую пору по дорогам никто не ходил. А если и появлялся путник, направлялся он обычно к городу или к какому-то поселению, чтобы укрыться от холода, а никак не в противоположную сторону. Любой, кто увидел бы эту троицу, сразу же недоброе заподозрил. Решил бы, что не в ладах они с законом.

— Леонель, ты есть не хочешь? — спросил Стивр, прежде чем они тронулись в путь.

— Нет. А ты?

— И я нет… — Он вспомнил, что едой они почти не запаслись и ответь Леонель, что голодна, угостить ее было практически нечем.

Инквизиторы не украшали казненными каждый дорожный столб, отмечавший расстояние, только потому, что предостережение это могло бы провисеть недолго и мало кто его бы увидел. Звери, дождавшись темноты, подберутся к столбу, и, каким бы высоким он ни был, сдерут мертвеца и утащат в лес, а еще раньше — птицы глаза выклюют. Останавливала их еще и боязнь, что мертвецы могут воскреснуть. Полетает душа по свету — зачем ей боль испытывать, пока тело пытают? — а потом вернется в него. Вот покойники и начнут со столбов да виселиц слезать, совсем как на страшном суде, о котором священные писания инквизиторов сообщают. Ладно, если такое событие на пустой дороге произойдет, где увидят это только путники, караванщики и разбойники, а вдруг случится в городе, на площади, заполненной людьми. Вот страху-то и разговоров ненужных будет! Хватит на несколько поколений. Потом рассказы эти в легенды превратятся.

Значит, как ни была хороша эта наглядная агитация, инквизиторам приходилось от нее отказываться. Иногда они все же выставляли на всеобщее обозрение отрубленные головы, нанизанные на заостренные колья. На тот случай, если эта голова оживет, губы ей сшивали нитками, чтобы ничего сказать не могла. Нитки эти, правда, недолго держались. Вороны успевали расковырять губы, нитки вытащить, а кожу ободрать до костей. Но еще никто не слыхал, чтобы черепа разговаривали. Главный инквизитор умом бы повредился, заговори у него в руках кружка, сделанная из человеческого па. Но если представить, что такое все-таки произойдет, то речи эти будут наверняка бессвязные — столько в этот череп вина наливали!..

Шли они быстро, но все равно гонцы, которых король по дорогам разошлет (или уже разослал) с описанием внешности Стивра, передвигаются куда как быстрее. Но пока у беглецов была фора. Она начнет таять вместе с ночью. Как только растворится сумрак, стечет сажей куда-то за горизонт, будто небеса — это закопченная кастрюля, которую хозяйка наконец-то решится очистить от копоти.

Стивр и не надеялся, что они по этой дороге смогут ускользнуть от погони, которую следом пустит король. Куда им с всадниками тягаться! Он не понимал, на что рассчитывала Леонель. Но расспрашивать ее он не стал. На ходу разговаривать не очень удобно, дыхание собьешь. Он был уверен, что стоит ему заговорить на эту тему, Леонель огрызнется и ничего внятного не ответит. Сейчас главное для них — как можно больше пройти до рассвета. Потом придется с дороги сходить, чтобы на глаза никому не попадаться.

Стивр увидел впереди огоньки, похожие на те, что испускают светлячки. Вот только они покоя не знают, летают, а эти что-то на одном месте сидели.

— Черт возьми, что это такое?!! — прошипел Габор. Он тоже заподозрил, что никакие это не светлячки. Стивр было приостановился, замедлил шаг.

— Ерунда, — успокоила Леонель, — пошли.

— Что это? — спросил Стивр.

— Сам увидишь. Пошли! Не бойся!

— А кто боится-то?

Когда подошли поближе, то разглядели, что кто-то воткнул в придорожный столб человеческий череп, а под него запихнул свечу. Инквизиторы так бы не поступили. Череп был слегка желтоватым, старым, уже отполированным ветром. Свет пробивался сквозь пустые глазницы и приоткрытый рот. Вокруг этого жуткого светильника вилась мошкара. Стивр подумал, что он похож на маяк, вот только он больше пугает путников, чем помогает им. Мошки залетали внутрь через пустые глазницы. Известное дело — свет их постоянно влечет: стоит в доме зажечь лампу, как набивается видимо-невидимо мошкары. Но если насекомое подлетит слишком близко, огонь вмиг опалит крылья.

Но не в этом случае. Тот, что горел в черепе, был мошкаре не опасен. Это был какой-то холодный огонь.

— Прям мороз по коже от такого! Наверняка этот шутник где-то поблизости, — прошипел Габор. — Вот бы я ему задницу надрал! — Он стал оглядываться, но что-то рассмотреть можно было только на небесах. Мир вокруг тонул в темноте. Даже обладай Габор кошачьими глазами, все равно толку — ноль.

— Это ты так думаешь, потому что свеча горит? — спросила Леонель.

— Ага, — ответил Габор.

— Не, далеко он. Свеча зажигается, когда кто-нибудь к черепу поближе подходит. Недавно огонь появился. Это кто-то из наших балуется. Над инквизиторами издевается. Но глупо это и бестолково. По-детски как-то так путников пугать.

— А хитро придумано, — сказал Габор, когда к черепу поближе подошел, — может, потушим, чтобы другие не испугались?

— Само погаснет, когда мы отойдем, — сказала Леонель.

Габор все оборачивался, смотрел на огонь, стараясь вычислить, насколько же надо отойти от него, чтобы он погас, но идти, постоянно поворачивая голову назад, было неудобно. Даже если вперед смотреть, все равно была вероятность споткнуться о какую-нибудь кочку и расквасить себе в лучшем случае нос. Дорогу здесь не мостили, вероятно, из соображений экономии. Так что большую часть времени он все же под ноги смотрел, считал шаги, изредка оборачивался, и, когда он сделал это на сотом шаге, огонька уже не было.

Габор правильно оценил обстановку: всем кроме него было абсолютно безразлично, сколько они прошли, прежде чем погас огонь, — вот он и не стал ничего говорить.

Давно Стивр не ходил так много пешком. В городе-то расстояний таких нет. Если захочешь перебраться из одного кабака в другой, или в гостиницу, или проведать кого из знакомых, то минут пять на это уйдет. А за черту города, где поместья находятся, он выбирался только в карете или верхом. Физическую форму он поддерживал упражнениями, а к яствам всяким был равнодушен и понять не мог, как можно испытывать наслаждение, набивая себе живот сверх всякой меры. За время спокойной жизни он не расплылся, не превратился в надутый жиром пузырь или ходячую колбасу с тонкой оболочкой, удерживающей внутренности, но все же эта пешая прогулка вскоре лишила его всяких сил.

Он декламировал в такт шагам слова какого-то марша, выдуманного как раз для того, чтобы солдатам легче давались пешие переходы. Слова эти были непростые, а с каким-то магическим подтекстом, который давал дополнительные силы, если постоянно их произносить, а звуки марша усиливали этот эффект. Инквизиторы его запретили, потому что марш этот никак не походил на молитву, а только она, по их мнению, должна давать людям силы. Но Стивр на всякие запреты инквизиторов смотрел сквозь пальцы.

«Где бы коней раздобыть?» — думал он. Похоже, мысль эта мучила и Габора и даже Леонель. Но где же вправду на пустынной ночной дороге раздобудешь коней? Разве что на караван, остановившийся на ночлег, напасть.

Днем они отдыхали, прятались в зарослях, в небольших пещерах, спали, по очереди дежуря, или уничтожали съестные запасы, которые позаботился захватить с собой Габор. А когда они закончились, Леонель собрала листья, вырвала несколько пучков травы, затем обмазала все это грязью, произнесла что-то, что Стивр не расслышал, и в результате получился у нее кусок мяса, хорошо прожаренный и вкусно пахнущий. С него капал расплавленный жир, наверное, на самом деле это была влага.

— Я не буду это есть, — сказал Габор.

— Если бы ты не видел, из чего я это сделала, то съел бы с удовольствием. Дело твое. Можешь голодать. А ты? — спросила она у Стивра.

— Э-э-э…

Стивр тоже не хотел это есть, но и не хотел обижать Леонель, так что пришлось ему взять кусок так называемого мяса. Он поднес его ко рту, перестал дышать, боясь, что запах у блюда будет отвратительный, а вкус — еще хуже. Но оказалось, что он ошибался. Габор смотрел, как Стивр с Леонель едят, потом не выдержал, махнул рукой на свои опасения и брезгливость… Победил голод — он все-таки очень хотел есть.

— А чего ты раньше это не делала? — спросил Стивр.

— Ждала, когда мы ваши запасы съедим.

— Но мы напрасно их с собой тащили.

— Ты что. выбросил бы их?

— Вряд ли.

На третий день пути, вернее, на третью ночь они наткнулись на разграбленный разбойниками караван. Над дорогой нависал скалистый карниз, и вот на нем-то душегубы и устроили засаду. Лежали там, пока под ними не появится караван, а после расстреляли всех из луков.

Сверху делать это было очень удобно. Нельзя сказать, что это было совсем безопасно. На карнизе остались бурые высохшие пятна, а это значит, что и в кого-то из нападавших угодили стрелы. Убили они их или только ранили — кто теперь разберет? В любом случае разбойники своих мертвецов забрали с собой. Зато тех, что лежали под карнизом, оставили, предварительно обобрав до нитки. Даже кое-что из одежды, запачканной кровью и стрелами пробитой, прихватили. Торговцы краденым да старьевщики все брали. Много на таких товарах не заработаешь, но отказываться не стоило ни от какой прибыли.

Вероятно, в этом караване не было ни одного инквизитора. Разбойники, что на дорогах промышляли, никогда не нападали на караван, если в нем был хотя бы один из братьев в черных балахонах. Ведь бандиты убивали всех без разбора, а те, что поближе к землям степняков бесчинствовали, еще и в рабство людей забирали, зная, что их можно будет перепродать кочевникам. Так что окажись в отряде инквизитор — пришлось бы убивать и его. А это чревато последствиями: товарищи его сна и покоя знать не будут, пока не отомстят. Это называлось клановой этикой. Купцы под любым предлогом заманивали в караван инквизиторов. Те соглашались сопровождать их, потому что сами в чужие земли шли и отступников карать, и неверных в свою веру обращать.

Вытоптанная земля была липкой и скользкой. Все остались на тех местах, где их настигла смерть. Кто-то валялся придавленный лошадью, в которую угодило сразу несколько стрел, кто-то лежал на земле, кто-то был в повозках, вот только повозки эти подожгли и теперь вместо них остались только тлеющие головешки, кучи пепла да обгоревшие тела. Дым над ними уже не поднимался. Если они умерли прежде, чем их сожгли, то можно сказать, что смерть их была легкой, гораздо легче, чем смерть человека, которого посадили на кол.

Одежду с него сорвали всю. Видимо, она была самой богатой. А это значило, что на кол разбойники посадили владельца каравана. Для этого они срубили ближайшее дерево, заострили обрубок да и нанизали на него купца. Обрубок был густо облеплен кровью. Пока она не засохла, дерево легко входило в тело. Что уж они хотели у него выведать? Кто знает! Или позабавиться решили? Разбойники, видимо, ничего не боялись, видать, знали, что в округе людей нет. Человек-то перед смертью должен был кричать. Причем так, что уши бы закладывало… Если, конечно, у него язык до этого не вырвали. Тело еще не успело окоченеть, стало лишь холодным.

Стивр подошел к мертвецу. Лицо несчастного исказило страдание, но Стивр его узнал.

— Доминик Истор, — сказал он, глядя на мертвеца, — торговец из столицы.

— Ты знал его? — спросила Леонель.

— Скажем так — я был с ним знаком.

— Судя по твоему голосу, ты не очень-то и переживаешь об этой утрате.

— Для меня это совсем не утрата. Напротив даже. Я остался ему немного должен. Он был тот еще скряга. Про таких говорят, что они мать родную продадут, если за нее хорошо заплатят. Думаю, разбойники хотели у него выведать, где он хранит свои богатства. Он наверняка им ничего не сказал.

— Просто разбойники не умеют пытать, — подытожила Леонель.

— У них не так много практики, как у инквизиторов, — подхватил эту идею Стивр.

— Может, это… поищем чего полезного? — предложил Габор.

— Без толку время потеряем, — сказал Стивр. — Что касается обыскивания трупов — то разбойники в этом деле профессионалы. Уверен, что они все ценное и… не очень ценное забрали. После них ничего не найдешь.

— Эх, жалко, лошадки у них хорошие были. Нам бы они очень пригодились, — причитал Габор, смотря на мертвых лошадей.

— Да нам всем хватило бы и еще осталось, если бы мы чуть порасторопнее были и оказались здесь пораньше. Разбойники уж точно свидетелей живых оставить бы не захотели. Ты устал идти, что ли? — спросил Стивр.

— А ты нет? — рассердился Габор.

— Пора нам ноги отсюда уносить, — сказала Леонель, — следов-то мы здесь немало оставили. Чего доброго, когда до разбирательства дело дойдет, на нас этот караван спишут.

— Ты льстишь нам всем. В караване добрых два десятка людей было. Всех бы мы не положили.

— Кто знает, кто знает, — сказал задумчиво Леонель. Отвратительно пахло горелым мясом. Запах этот щекотал ноздри.

Вдруг тело Леонель задрожало. На лбу проступила испарина, а кожа стала бледнеть. Стивру показалось, что действие заклинания кончилось и под розовой кожей начинает проступать серебро.

— Что с тобой? — испуганно спросил он.

Все, что здесь произошло, не могло так на нее повлиять. Она повидала за свою жизнь немало жестокостей и привыкла к ним. Это что-то другое.

У Леонель дрожала рука, когда она стала ее поднимать, указывая на юг.

— Там что-то страшное произошло, — тихо и устало сказала она, — я не знаю, что именно, но что-то ужасное.

Стивр и Габор посмотрели на юг, но увидели только далекие-далекие холмы.

— Одновременно практически вся магическая энергия, что там была, что растекалась на много-много километров, вдруг исчезла, а потом преобразилась. Стала другой. Я не знаю, что это. Там, на юге, уже нельзя колдовать. Долго будет нельзя колдовать. Может, никогда.

Стивру сделалось тоскливо. Он все смотрел на юг, пытаясь понять, что же там случилось, что его ждет? Хоть они шли совсем в другую сторону. Но разве можно оставаться в стороне, когда мир начинает дрожать и разрушаться.

И, точно подтверждая эту догадку, Леонель опустилась на колени, приложила ладонь к земле и сказала:

— Земля дрожит.

Он тоже сел, также приложил ладонь к земле, но ничего не почувствовал.

Что же это? Может, мир опять прорвался, и там, на юге, вновь появились муравьеподобные существа, с которыми он уже дрался в Стринагарском ущелье. А может, что-то и пострашнее. Он не мог ответить. Он ведь сжег ту книжку с пророчествами, прежде чем на ее страницах появились новые слова.

Стивр посмотрел в глаза Леонель, думая, что сможет в них что-то прочитать или увидеть. Но они были такими пустыми, какими он никогда их не видел, как будто из них выпили всю жизнь.

— Не бойся, — сказал он и обнял Леонель, прижав ее голову к своей груди, — не бойся, — повторил он и погладил ее по волосам.

Рука была грязной, он испачкал ей волосы. Но она этого не заметила. Тело Леонель продолжало легко содрогаться, но дрожь эта постепенно уходила.


предыдущая глава | Пирровы победы | cледующая глава