home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Первая блокадная зима

Боевые походы нелегкого сорок первого года закалили и сплотили экипаж лодки, подготовили нас к выполнению более сложных задач. Мы гордились тем, что успешно выполнили задание по минированию морских подходов к Ленинграду, перехитрили врага на переходе к городу Ленина, выиграли схватку со льдом.

Фашистские корабли не смогли пройти безнаказанно по заминированному нами фарватеру в проливе [135] Бьёрке-Зунд. Через несколько дней после постановки заграждения на наших минах подорвались вражеские тральщик и посыльное судно.

На зиму лодка приютилась у пирса судоремонтного завода. После походов требовался ремонт многих механизмов.

Почти весь завод стоял. Не было топлива, не хватало людей. Сквозь рамы с выбитыми стеклами в опустевшие цеха врывался ледяной ветер. В немногих действующих цехах окна забили фанерой, картоном или просто заткнули тряпками. Но в темноте не поработаешь, а электричества не было. В ход пошли, аккумуляторы. С первых чисел декабря рабочие завода Кудинов и Хорош начали приносить на лодку для зарядки электробатареи. Энергию их расходовали бережно, включали маленькие лампочки у самых станков, но все же в цехе стало веселее. Однако работать в полную силу люди уже не могли — сказывалось систематическое недоедание.

Рассчитывать на большую помощь завода не приходилось. Военный совет флота поставил перед нами боевую задачу: отремонтировать подводную лодку силами личного состава и к 15 мая 1942 года ввести ее в строй, быть готовыми к боевым действиям в Балтийском море.

Личный состав лодки разместили на береговой базе. На лодке оставалась круглосуточная дежурная вахта, а экипаж приходил на лодку к началу рабочего дня, который продолжался с семи утра до девяти часов вечера. Переход на завод занимал 15–20 минут. Улица, по которой приходилось идти, обстреливалась фашистской артиллерией. Ходили по стороне менее опасной при обстреле, а на противоположной стороне к весне 1942 года каждый дом был отмечен тяжелым снарядом. Помнится, когда мы в декабре шли на завод, снаряд попал в один из домов, между окнами четвертого этажа. Появился огромный пролом, через который была видна вся комната. Красивые тяжелые шторы остались висеть на карнизах. Они хлопали на ветру, а их металлические колечки [136] вызванивали жалобную песню. За зиму от штор остались лишь коротенькие лохмотья, и звон колечек стал слабее. Этот аккомпанемент соответствовал ритму нашего движения: к весне на переход к заводу экипажу требовалось в два раза больше времени, чем в начале зимы, хотя нам казалось, что мы идем бодрым строевым шагом.

Обычно при зимней стоянке в базе пар для обогрева лодки дают от береговых источников. А теперь завод мог давать пар только время от времени, да и то недостаточного давления и температуры. Морозы в ту зиму стояли лютые. Трюмные Посвалюк, Расторгуев и Гриценко под руководством инженера-механика Моисеева утепляли паровую магистраль, закутывали ветошью и парусиной отдельные приборы. Краснофлотцы говорили, что трюмные ежедневно прогревают магистрали больше своим дыханием, чем паром.

В ленинградских домах уже давно появились «буржуйки» — маленькие железные печурки времен гражданской войны. А нельзя ли поставить такие печки на подводной лодке?

В 30-х годах мне дважды пришлось зимовать в Арктике. Угля на пароходах не хватало, чтобы поддерживать пар в котлах даже для отопления жилых помещений. Пришлось из старых бочек сделать печурки камельки, трубы из кают вывести в иллюминаторы, а из машинного отделения — через световой фонарь. Но на подводной лодке иллюминаторов и световых фонарей нет. К тому же специальными правилами разведение огня на подводных лодках категорически запрещалось. Это запрещение главным образом было связано с тем, что при эксплуатации аккумуляторных батарей выделяется легковоспламеняющийся газ — водород. Однако надо было что-то предпринимать; чтобы уберечь механизмы лодки от замораживания, требовались радикальные меры.

Обсудив с Моисеевым создавшееся положение, решили испробовать камельки. В железной бочке из-под бензина сделали дверцы, стенки внутри обложили [137] кирпичом, поставили колосниковую решетку из стальных прутьев — и камелек готов. Установили его в первом, самом большом отсеке лодки, трубу вывели через спасательный люк. Приняв максимум противопожарных мер, приготовились к «торжественному» разведению огня. В вахтенном журнале лодки 19 декабря 1941 года записали: «20 час. 20 мин. В ПЛ принесли уголь и растопили печь в первом отсеке».

Вскоре первый отсек стал самым любимым местом команды и каждого рабочего, приходящего на лодку.

А морозы доходили до 40 градусов. Завод полностью прекратил подачу пара на лодку. Пришлось поставить камелек и в пятом отсеке, трубу его вывели также через спасательный люк. Но и этого было недостаточно. На центральном посту, где было много приборов и механизмов, температура упала до нуля. Делать было нечего — несмотря на то что в кормовой части отсека расположена аккумуляторная батарея, решили поставить еще один камелек и вывести его трубу через шахту подачи снарядов к пушке.

Странно было видеть, как вился дым из трех труб, торчавших из корпуса подводной лодки. Такого, пожалуй, нигде и никогда еще не было.

Небольшой запас угля быстро иссяк. Тогда завод разрешил использовать на топливо ненужные деревянные модели из литейного цеха. Их оказалось так много, что хватило на всю зиму. Механизмы лодки были спасены.

В течение декабря ремонтом почти не занимались. Рабочие Хорош и Кудинов приходили, отогревались у камелька и забирали заряжавшиеся на лодке аккумуляторы. Команда ежедневно была занята сухопутной боевой подготовкой. Проводили строевые занятия в составе батальона морской пехоты, изучали стрелковое оружие, минометы, приемы рукопашного боя, учились ползать по-пластунски. Каждые четвертые сутки боевой взвод лодки заступал на дежурство по охране завода, стоявших у пирса кораблей и прилегающей акватории, накрепко скованной льдом. [138]

В вахтенном журнале лодки появились лаконичные записи:

«21 декабря. Воскресенье.

13.30. Начался обстрел завода.

14.40. Окончился обстрел завода. Объявлена воздушная тревога в городе.

15.45. Отбой воздушной тревоги в городе».

«22 декабря. Понедельник.

15.35. Начался обстрел завода.

16.05. Окончился обстрел завода».

И так ежедневно. Обычно фашистская артиллерия вела огонь в те часы, когда на заводе собиралось больше всего рабочих.

Над пирсом, у которого стояла лодка, возвышалась только надстройка мостика. Снаряды иногда попадали в пирс, но большей частью пролетали с визгом над головой и крошили лед на Неве. Многие цеха завода получили серьезные повреждения.

Приближался Новый год. Уже давно суточный рацион питания был сведен до минимума. Мы питались на береговой базе, но на лодке под сургучными печатями еще сохранялся неприкосновенный аварийный запас продуктов. Поступило приказание: НЗ с лодок снять. В судовом журнале лодки появилась запись о том, что на береговую базу сданы 46 банок мясных консервов, 29 банок шоколада, 4 банки галет. Для тех голодных дней это были значительные запасы. Их необходимо было сохранить для предстоявших выходов в море.

В воскресенье 28 декабря в первом отсеке был собран весь личный состав. Комиссар лодки старший политрук П. П. Иванов рассказал об итогах шести месяцев войны. Успехи наших войск на сухопутных фронтах радовали всех. Разгром фашистов под Москвой, операции морских пехотинцев на Черноморском побережье, успешные боевые действия на Северном флоте, массовый героизм советских бойцов на всех фронтах — эти сообщения комиссара живительно действовали на подводников.

К этому времени экипаж лодки хорошо изучил стрелковое оружие и при необходимости мог воевать [139] на суше не хуже пехотного подразделения. Многие стали проситься на сухопутный фронт. «Все равно ведь, пока лед, нам в море не выйти, сидим без боевых дел», — говорили моряки. Иванов разъяснял, что до конца войны еще не близко и много придется поработать на море, чтобы полностью разгромить врага. А пока надо привести всю технику лодки в отличное состояние, чтобы она ни при каких обстоятельствах не подвела при выполнении боевых заданий в море.

31 декабря, в 16 часов 45 минут, дежурный по лодке старшина 1-й статьи Посвалюк доложил, что личный состав лодки собран на митинг по случаю Нового года. Митинг был коротким. Поставленная командованием задача ясна. Выступившие от имени команды коммунисты Грачев, Ченский, Посвалюк заверили: экипаж приложит все силы к тому, чтобы отремонтировать механизмы лодки с отличным качеством и в установленный срок.

На вахту в новогоднюю ночь назначили лучших. Дежурным по лодке заступил старшина 1-й статьи Грачев. Вахта была усилена, увеличили число людей в патруле: от фашистов можно было всего ожидать.

Свободные от дежурной службы собрались в кубрике береговой базы у чайника с кипятком. За несколько дней до Нового года на лодку пришли две маленькие посылочки и два письма. Их прислали девушка и старушка. К сожалению, их имена и адреса я не записал. Письма хранились у комиссара Иванова, и он от имени экипажа отвечал этим замечательным нашим друзьям. В июле сорок четвертого Петр Петрович погиб при выполнении боевого задания; где его записи — выяснить не удалось... А в посылочках были фруктовые конфеты, домашние белые сухари, пряники и даже кусочек свиного сала.

Когда эти яства были выложены на стол, у всех глаза разбежались. Делили поровну. Просто удивительно, как все здорово получилось, отправительницы будто знали, сколько людей у нас на лодке. Было ровно 38 конфет — каждому по конфетке, по одному белому сухарику, а пряников было девятнадцать, двадцатый [140] раскрошился. Их разрезали острым ножом, стараясь, чтобы крошек было как можно меньше. Каждый получил по половинке пряника, а крошки общим решением стали добавкой нашему строевому краснофлотцу Федору Поспелову, занимавшемуся вместе с комиссаром дележом, сала досталось по маленькому кусочку — «100 граммов по пятнадцать, но в целом получился настоящий праздничный стол.

После полуночи мы с Ивановым пошли на завод. Проверили посты, побывали на лодке и к двум часам вернулись на береговую базу. Ночь прошла спокойно.

Мы с комиссаром жили в одной комнате. Оказалось, что каждый из нас приготовил друг другу новогодний сюрприз. После ночной прогулки мы порядком продрогли на морозе, устали, а есть в то время хотелось всегда. Иванов с таинственным видом полез в тумбочку письменного стола. Улыбаясь во весь рот, он торжественно поднял нанизанные на веревочку три крохотные головки вяленой воблы.

Я, не желая отставать от него, быстро вытащил из ящика маленькую плоскую флягу со спиртом. Кто из нас торжествовал больше, сказать трудно. Рыбьи головы разрезали вдоль и слегка поджарили на непрерывно горевшей в комнате коптилке — баночке из-под горчицы, наполненной соляром, с фитилем из обрывка старой тельняшки. Спирт разлили в эмалированные кружки и немного разбавили водой, в которой позванивали иголки льда — комната наша почти не отапливалась. Сдвинули кружки и, не сговариваясь, одновременно произнесли: «За победу!»

В январе 1942 года морозы не ослабевали. Частенько термометр показывал ниже тридцати. В такой холод надо было хорошо питаться, чтобы сохранить нормальную работоспособность. Но увеличить паек было невозможно. Для заправки супа на десять человек выдавали банку шпрот и немного подболточной муки. Получалась жиденькая похлебка с блестками жира на поверхности. Триста граммов суррогатного хлеба, несколько ложек каши — вот и весь суточный рацион. Люди слабели, но продолжали работать. [141]

По пути с базы на лодку моряки видели, как ежедневно на улицах появляется все больше трупов, завернутых в простыни или просто в разное тряпье; на детских саночках, на листах фанеры их тащили обессиленные люди.

У многих наших моряков семьи не успели эвакуироваться из города и умирали от истощения. Помочь им было нечем. Наш комиссар Иванов, штурманский электрик Панов, кок Козлов уже похоронили своих родных и близких.

Не все одинаково стойко переносили холод, голод, непосильную работу, тяжелую блокадную обстановку.

У некоторых молодых краснофлотцев было одно желание — поесть и полежать в тепле.

И мне вдруг вспомнилось, с какой стойкостью хранила верность своему слову одна чукотская семья. Как-то вечером, перед отправкой команды на базу, придя в первый отсек лодки, я застал у камелька группу подводников и трех рабочих. Они яростно раскуривали табак «дрова-щепки», как в шутку его окрестили, — трудно было разобрать, из чего состоит это курево. Дым был такой, как будто горит лес. Среди присутствующих оказались и мечтатели «поесть и полежать в тепле». И вот, присев поближе к камельку, я рассказал о самоотверженности Рультыны и Тальи с острова Айон.

Рассказ мой затянулся. Уже дважды включали вытяжную вентиляцию, чтобы удалить сизый дым. Слушали с большим вниманием. Люди, отвлекшись от сегодняшней военной действительности, мысленно перенеслись к берегам далекой Чукотки.

Когда я замолчал, раздался возглас:

— Вот тебе и дикари! Кожу ели, а хороший харч не тронули!

Посыпались вопросы:

— Как закончился дрейф «Урицкого»? Как прошла зимовка?

Давно пора было отправляться на базу, и я пообещал подробно рассказать об этой экспедиции в другой раз. [142]

Высокие сугробы на занесенных снегом ленинградских улицах, крепкий мороз и мертвая тишина — совсем как в Арктике. Кубрики базы освещались коптилками, в которых горел не тюлений жир, а соляр. Моряки невольно сравнивали нашу жизнь с арктической зимовкой. Мой рассказ пристыдил нытиков, жалобы прекратились. Нужно было не унывать, работать, готовиться к боевым делам.

Во второй половине января, несмотря на стужу, еле передвигая ноги, на лодку все же приходили строительг.Г. Голосов, заводские рабочие и по мере сил занимались ремонтом механизмов. Чаще других бывали на лодке Н.В. Огоньков, Ф.Ф. Афанасьев, И.З. Бакульманов, П.А. Борискин и мастер Фанасев. Снова участились интенсивные обстрелы завода. Снаряды чисто рвались около лодки, попадали в пирс. Надо было поддерживать постоянную готовность к борьбе за живучесть корабля. Все аварийно-спасательное имущество привели в образцовое состояние.

В конце января помощник флагманского механика бригады инженер-капитан 3 ранга Б.Д. Андрюк провел общелодочное аварийное учение. Понятно, что до прежней быстроты действий было далеко, но экипаж не забыл своих обязанностей и умело действовал по всем вводным.

Я давно думал о необходимости переделки минных шахт лодки, рассчитанных на английское минное оружие, под отечественные мины. Последние английские мины мы выставили в ноябре 1941 года. Идти в боевой поход лишь с одними торпедами — это значило использовать лодку неполноценно. Минно-торпедная лодка — и вдруг без мин! Прикинув, я убедился, что один из типов отечественных мин подходит для «Лембита» и не требует значительной переделки шахт. Командир минно-торпедной боевой части старший лейтенант А.П. Столов выполнил схематический чертеж необходимых переделок в минных шахтах, а главный инженер завода Ю.Г. Деревянко и парторг ЦК ВКП(б) Н. Н. Калиновский обещали помочь в разработке соответствующего проекта. Вскоре частыми гостями [143] на лодке стали начальник КБ завода главный конструктор В.М. Мудров, инженеры-конструкторыг.С. Резникова, А.Н. Тюшкевич, В.В. Степанов, Н.П. Дубинин, а также конструктор по гидравлике минных шахт инженер Соломонова. Появилась надежда, что в море мы пойдем с полным вооружением.

Много сил в те дни приходилось тратить на ежедневную околку льда вокруг лодки. На эту работу выходил весь экипаж, от командира до краснофлотца, даже при 30-градусных морозах. Уровень воды в Неве часто колебался, и лодка, накрепко припаянная льдом к сваям причала, могла полунить повреждения балластных цистерн и рулей. Толщина льда была такова, что достигала кормовых горизонтальных рулей, и если бы мы не поддерживали вокруг них пространство чистой воды, то рули неминуемо получили бы повреждения. Февраль был снежный, в конце месяца морозы стали слабеть. Чувствовалось приближение весны.

Изобретательность подводников

Снега за зиму выпало много, его не убирали ни с тротуаров, ни с мостовых. Первые дни марта выдались солнечными, и хотя движение по улицам было невелико, они побурели. С крыш домов сползали целые лавины снега, иногда падали огромные сосульки и со звоном разбивались о лед тротуаров. Люди старались идти подальше от домов, по проезжей части улицы. Теперь при ярком солнечном свете на лицах особенно были заметны следы тяжелой блокадной зимы. Дистрофия и цинготные заболевания не миновали и лембитовцев. Двадцать четыре человека серьезно болели, но продолжали работать. Вскоре увеличили пайковые нормы: Дорога жизни сделала свое дело.

Солнышко стало пригревать, и работа по приведению лодки в боевую готовность пошла веселее. Большого ремонта требовали дизели. Они славно потрудились в кампанию 1941 года. Необходимо было [144] прощелочить крышки цилиндров дизелей. Эта операция обычно выполнялась силами завода. Старшина группы мотористов Грачев проявил много изобретательности и энергии. Он предложил сделать специальную ванну и установить ее на кузнечном горне в одном из цехов завода. Крышки цилиндров поднимали из лодки на пирс и доставляли в цех. Каждая крышка весила 64 килограмма, а всего надо было привести в порядок шестнадцать крышек. Мотористы Шеханин, Рябиков, Шульженко, Бакулин, несмотря на дистрофию, выполнили эту тяжелейшую работу, а затем сделали полную переборку двигателей. Выщелоченные крышки цилиндров дизелей были осмотрены дивизионными специалистами, которые дали высокую оценку проделанной работе. Инженер-механик Моисеев не только руководил всеми работами пятой боевой части, но и стремился создать условия, позволяющие увеличить автономность подводной лодки. Одну из запасных балластных цистерн он приспособил для приемки топлива, а небольшую цистерну в прочном корпусе переоборудовал для приема пресной воды. Вся дополнительная система трубопроводов была выполнена мотористами и трюмными под руководством старшины группы трюмных Посвалюка. Это предложение Моисеева увеличило автономность лодки на несколько дней. Завод обстреливался почти ежедневно, но работу мы не прерывали. Снаряды по-прежнему пролетали над «Лембитом» и падали в Неву, но попадания в цеха завода участились. Мы поражались точности стрельбы фашистов.

10 марта произошел случай, каких уже давно не наблюдалось во всем городе. В 23 часа 07 минут вахтенный заметил, что с крыши одного из цехов взлетела в южном направлении белая ракета. Тотчас дежурный боевой взвод под командованием старшего лейтенанта Б.П. Харитонова помчался (с максимальной быстротой, на какую способны были краснофлотцы) на поимку вражеского агента. Обыскали крыши всех заводских зданий, всю территорию завода, [145] но, несмотря на помощь заводских дружинников, никого не обнаружили. С тех пор увеличили число людей в дозоре, а в ночное время чаще стали обходить заводскую территорию. Какая тому была причина — сказать трудно, но снаряды после этого стали залетать на наш завод реже.

В середине марта в ремонтные работы включились заводские рабочие Горобов, Подопригора, Чекашев, Степанов, Михайлов, Веселов, Шидловский — целая бригада отличных специалистов. За ходом ремонта и всей нашей рационализаторской работой внимательно следил дивизионный инженер-механик Михаил Филиппович Вайнштейн.

В первых числах апреля возобновились налеты вражеской авиации. В вахтенном журнале снова появились записи:

«4 апреля. Суббота.

18.52. В городе объявлена воздушная тревога.

18.58. В воздухе 5 самолетов противника, по самолетам открыт огонь.

19.15. Самолеты начали бросать бомбы в районе стоянки кораблей.

19.30. По корме лодки на расстоянии 5 метров взорвалась бомба.

19.32. По носу лодки в 10 метрах взорвались две бомбы.

20.10. Отбой воздушной тревоги. Подводная лодка повреждений не получила».

5 апреля, во втором часу ночи, снова интенсивный налет. Четыре бомбы упали вблизи лодки, одна — между лодкой и стоявшим во льду эсминцем «Славный». Корпус лодки испытывал сильные гидравлические удары, но течи нигде не появилось.

Как сообщали газеты тех дней, за 4 и 5 апреля наши зенитчики и летчики сбили двадцать пять фашистских самолетов. Вечером 12 апреля большая группа бомбардировщиков снова появилась над городом. Непрерывный огонь зенитных батарей продолжался в течение пяти минут. Ни одному фашистскому самолету не удалось прорваться в район стоянки наших кораблей. [146]

Ни обстрелы, ни налеты авиации, ни дистрофия не смогли сорвать намеченный план ремонта лодки и боевой подготовки, которая проводилась ежедневно при любых условиях. Темпы ремонтных работ нарастали. Активно включились в работу на «Лембите» мастера завода Андрианов, Ушаков, Архипов, Вавилов, Васильев и Зайцев. Но многие работы по-прежнему выполнялись только специалистами лодки.

Минеры и торпедисты Царев, Сизченко, Луценко под руководством старшины группы Ченского привели всю боевую технику в образцовое состояние.

Отлично потрудились радисты. Рационализатор, отличный специалист старшина группы Ф.П. Галиенко вместе с радистом С.П. Проданом и гидроакустиком М.Д. Николаевым заменили кислотные аккумуляторы на щелочные, смонтировали на дубовых колодках новую панель, усовершенствовали переключение питания с одной батареи на другую и выполнили много других конструктивных приспособлений. Постепенно лодка снова становилась полноценным боевым кораблем.

16 апреля командир дивизиона капитан 3 ранга В.А. Полещук вместе с дивизионными специалистами принял вступительную задачу с оценкой «хорошо». Это значило, что каждый член экипажа лодки на своем посту по-прежнему уверенно управляет техникой, и теперь можно приступить к следующему этапу боевой подготовки — на ходу лодки. У всего экипажа было праздничное настроение.

В этот же день был объявлен приказ командующего КБФ №10 от 15 апреля 1942 года. Этим приказом я и командир БЧ-5 инженер-капитан-лейтенант С. А. Моисеев награждались орденами Красной Звезды за боевые походы 1941 года. Боевыми медалями были награждены и особо отличившиеся старшины групп «Лембита»: В.И. Грачев, Ф.В. Посвалюк, П.Н. Ченский, командир отделения мотористов Н.И. Шеханин.

Высокая оценка командованием наших общих заслуг воодушевила экипаж, еще выше подняла его боевой дух. [147]

В апреле лодка еще обогревалась камельками. Более четырех месяцев они надежно служили нам, ни один механизм или прибор не были заморожены. Но теперь они мешали, отсеки были так закопчены, будто это была не подводная лодка, а курная изба. Трубы разобрали, и камельки торжественно вынесли на берег.

Утром 27 апреля лодка своим ходом под дизелями отошла от стенки завода, служившей нам пристанищем в эту тяжелую блокадную зиму.

В полдень мы пришвартовались к борту подводной лодки К-56, стоявшей у левого берега Невы выше Литейного моста. Но находиться здесь двум лодкам было небезопасно. На другой день к гранитной набережной Невы у Летнего сада, чуть выше Лебяжьей канавки, поставили деревянную баржу, которая должна была играть роль пирса: осадка «Лембита» не позволяла подойти к самой набережной.

Став рядом с баржой, мы замаскировали «Лембит» досками и сетями так, чтобы с воздуха нельзя было отличить лодку от баржи. На случай, если по реке пронесет не замеченную наблюдательными постами мину, на некотором расстоянии от «Лембита» поставили деревянный плавучий бон.

Летний сад! Сколько воспоминаний связано с ним у каждого ленинградца! Весна в тот год была дружной, деревья Летнего сада уже зазеленели. Дорожки еще не совсем просохли, но мы в свободные минуты прогуливались по чудесным аллеям. Все мраморные статуи были сняты и надежно укрыты, но и без них сад пленял своей строгостью и могучей красотой вековых деревьев.

Несмотря на топливный голод минувшей блокадной зимы, когда люди буквально замерзали в неотапливаемых помещениях, ни одного дерева не только в Летнем саду, но и в других садах, парках, скверах и просто из уличных насаждений не было срублено на дрова. На топливо разбирали деревянные дома на Васильевском острове и на Охте. Несколько деревянных мостов, поврежденных бомбами, также разобрали на дрова. [148]

День 1 Мая у нас прошел в хлопотах. После праздничного митинга в клубе береговой базы весь личный состав лодки окончательно перебрался из кубриков базы на лодку. Сразу начали мыть и скрести отсеки, но копоть от камельков так въелась в переборки, что не помогал даже крепкий раствор соды. Из опыта зимовок в Арктике я знал, что после камелькового отопления помещения надо заново окрасить. На наше счастье, на одной из плавбаз бригады лодок обнаружили большие запасы краски. Ее поделили между лодками.

На время покрасочных работ мы перешли на плавбазу «Иртыш». Моя каюта оказалась рядом с каютой редактора газеты «Дозор» Александра Александровича Крона, молодого, но уже широко известного драматурга. Таким соседством я был очень доволен. До этого мы встречались на совещаниях в штабе, различных собраниях, а теперь могли познакомиться поближе. Редакция «Дозора» помещалась в одной маленькой каюте, весь штат этого печатного органа бригады подводных лодок состоял из редактора Крона и его помощника краснофлотца Николая Кирпичникова.

В покрасочных работах на «Лембите» участвовал весь экипаж. Большая часть личного состава вполне поправилась, лишь у восьми человек еще были опухшие ноги. Заканчивали стационарное лечение Харитонов, Посвалюк и Луценко, продолжали амбулаторное лечение Шеханин и Бакулин.

В двадцатых числах мая мастера завода Андрианов, Васильев, Огоньков, Денисов и Кузьмин закончили работы с линиями валов гребных винтов. Теперь мы могли приступить к проверке всех механизмов и отработке боевой подготовки на ходу лодки.

С командирами боевых частей лодки Моисеевым, Столовым, Харитоновым при участии нашего комиссара П.П. Иванова составили план проверки материальной части и боевой подготовки личного состава, решили обсудить его на партийном собрании.

Партийная организация на лодке была создана 14 ноября 1940 года и состояла тогда из 6 членов [149] ВКП(б) и 7 кандидатов в члены партии. Секретарем был избран инженер-механик лодки С.А. Моисеев. Комсомольская организация состояла из 9 человек, секретарем ее был краснофлотец И.Ф. Нестерчук.

На майском партийном собрании 1942 года было уже 11 членов ВКП(б) и 8 кандидатов. Первым вопросом был прием в члены партии. У многих давно истек кандидатский стаж, заявления с просьбой о приеме в партию подали комсомольцы. После этого собрания в нашей парторганизации стало 20 членов ВКП(б). Секретарем снова избрали С.А. Моисеева. Второй вопрос — утверждение плана подготовки лодки к выходу в море — был всесторонне обсужден; план приняли единогласно.

В эти майские дни вручили партийный билет и мне.

Через несколько дней после партийного собрания мы полностью подготовились к опробованию всех механизмов подводной лодки на ходу и проведению боевой подготовки.

Опробование дизелей и других механизмов на ходу лодки показало высокое качество ремонта — все они работали безотказно. Требовалось проверить маневренные элементы лодки в надводном и в подводном положениях, произвести прострелку торпедных аппаратов сжатым воздухом, а затем выполнить торпедный залп. Все эти задачи обычно отрабатываются в море на специальных полигонах. Нашим же единственным полигоном стала полноводная глубокая Нева.

18 июня начали отработку срочного погружения и стрельбу воздухом из торпедных аппаратов одиночной торпедой и залпом.

Лодка «ныряла» у Литейного моста и шла на перископной глубине до Охтинского. Сильное течение на крутом повороте реки в районе Крестов сбивало лодку с курса и прижимало к правому берегу, где стоял минный заградитель. В этом районе зачастую приходилось прибавлять ход, чтобы избежать аварийной ситуации. На берегу собирались немногочисленные зрители, они с волнением и с любопытством следили [150] за буруном от перископа на поверхности воды. А однажды сигнальщик с минзага стал быстро передавать семафорными флажками: «ПЛ, ваш курс ведет к опасности». Это предупреждение я заметил в перископ и несколько увеличил скорость хода. Опасный поворот мы прошли благополучно.

Несколько дней тренировок дали свои результаты. Лодка из крейсерского положения погружалась и уходила на перископную глубину за 55 секунд. Боцман Дмитриев, рулевые-горизонтальщики Корниенко и Корешков отлично сдерживали лодку при «торпедном залпе» и вели ее точно на заданной глубине по узкому фарватеру вдоль невских берегов.

Хорошо натренировались мотористы, трюмные и торпедисты, ко всем вернулись былая быстрота и четкость действий на боевых постах. В этом была немалая заслуга командиров боевых частей С.А. Моисеева, А.П. Столова и Б.П. Харитонова. Я и вахтенные офицеры получили хорошую практику в управлении лодкой при плавании под перископом в сложных условиях непосредственной близости берега. Огорчало только то, что минно-торпедная лодка оказалась без мин. Проект переделки минных шахт под мины отечественного образца остался незавершенным. Таким образом, большая лодка оказалась приравненной к «малютке», имевшей лишь четыре носовых торпедных аппарата.

22 июня, в годовщину вероломного нападения фашистской Германии, мы приняли боевые торпеды. Пройдя через три боевых похода в 1941 году и суровые зимние испытания, весь экипаж подводной лодки вступал в летнюю кампанию 1942 года с одним желанием — беспощадно бить врага. [151]



Осенние вахты 1941 года | В глубинах Балтики | В глубинах Балтики Прорыв в открытое море