home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В прицеле — форштевень

Наконец получен долгожданный приказ. 1 октября «Лембит» в составе эскорта вышел из Кронштадта. При входе на фарватер финских шхер нас встретил катер с лоцманом. Переночевав на рейде порта Хельсинки, пошли на запад. Весь офицерский состав лодки, готовясь к походу, изучал по картам эти извилистые, идущие среди островов и скал, фарватеры. Наличие лоцмана на борту никогда не снимает ответственности с командира корабля или с капитана транспортного судна. В этом первом плавании по шхерам штурман Митрофанов непрерывно контролировал место лодки. Вахтенные офицеры даже свое свободное время проводили на мостике. Мы хотели освоить плавание шхерными фарватерами, не прибегая к услугам лоцманов. Рулевые, натренированные в плавании по Неве, отлично вели лодку. И вот мы на рейде Утэ, на том самом рейде, куда с большим риском заходили в августе 1942 года. Теперь он стал для нас отправным пунктом для выхода в море.

Высадив лоцмана, спокойно произвели дифферентовку неподалеку от вестовой вехи, у которой два года назад вылезли на отмель. Мимо маяка Утэ и разрушенного маяка Лильхару прошли в крейсерском положении, а затем срочное погружение.

Раньше мы выходили в открытое море после напряженных, изнурительных дней форсирования противолодочных рубежей Финского залива. Сейчас мы не чувствовали усталости, были полны сил и желания сразиться с врагом.

Нам был отведен район боевых действий в южной Балтике, от порта Свинемюнде в Померанской бухте до меридиана маяка Риксхефт. По данным разведки, интенсивное движение судов противника наблюдалось по направлению от портов Свинемюнде и Кольберга к северной границе банки Штольпе.

Находясь в этом районе, обнаружили немецкий миноносец типа «Z» и пристроились за ним. Миноносец [233] шел полным ходом и быстро скрылся, но штурман Митрофанов успел определить курс — 225°, он вел прямо в порт Свинемюнде.

9 октября на путях движения судов к Кольбергу и Свинемюнде мы выставили минное заграждение из 20 мин. Через три часа после минной постановки услышали сильный взрыв. Кто подорвался — установить не могли, так как уже отошли от выставленных мин на расстояние, недоступное для обозрения в перископ.

Наступили сумерки, за день аккумуляторные батареи разрядились чуть ли не до предела. Гидроакустики внимательно прослушали горизонт. Присутствие кораблей не обнаруживалось. Всплыли в крейсерское положение, и я вышел на мостик. Пользуясь ночным биноклем, осмотрел горизонт, море было пустынным. Низкие темные тучи покрывали небо, небольшая волна с юго-востока не мешала плаванию. Включились на винт-зарядку. К месту минной постановки шли под водой целый день, а сейчас скорость хода была в пять раз больше, и лодка быстро приближалась к бую у банки Штольпе. Как только открылся его оранжевый огонь, Митрофанов взял на него пеленг, и мы несколько подправили курс. Вдруг вахтенный сигнальщик Корниенко доложил:

— Товарищ командир, у буя стоит катер.

И сразу же мы увидели яркие вспышки точек-тире, направленные с катера в нашу сторону.

— Стоп винт-зарядка! Оба дизеля полный вперед! Боевая тревога!

— Товарищ командир, что ему отвечать?

— Что надумаешь, то и ответь.

Корниенко схватил ручной сигнальный фонарь и начал «морзить». Катер прекратил сигналить, По-видимому, немцы пытались понять, что передают с лодки. А Корниенко, как истый украинец, перешел на родной язык и быстро строчил: «Уходи к бисовой матери, а то утопим!»

Если идти на Мемель, то от буя надо было на несколько градусов изменить курс вправо, а если идти в Пиллау — лечь на курс 90°. [234]

Когда до буя оставалось два-три кабельтова, катер отдал швартовы и снова стал «морзить». Корниенко отвечал ему знаком «понял», как это принято у нас. Вдруг катер дал ход и пошел на пересечение нашего курса. Еще несколько секунд, и лодка врежется в левый борт катера.

— Право на борт, курс — девяносто!

Катер дал полный ход, лодка начала поворот вправо, и столкновения не произошло. Расстояние между нами быстро увеличивалось. Катер лег на контркурс, дал два длинных тире. Корниенко ответил тем, же сигналом. На этом встреча закончилась. Когда огонь буя стал едва различим, легли на норд и включили винт-зарядку.

За утренним обедом, после ухода под воду, эту интересную встречу шумно обсуждали. «И у фрицев бывает прорушка», — говорил Корниенко.

Думаю, что силуэт советских подводных лодок был хорошо известен личному составу катеров противника. У всех лодок, воевавших на Балтике, на палубе или мостике были пушки. У «Лембита» пушки не было видно, кроме того, вся надстройка резко отличалась от силуэта лодок отечественной постройки. Шли мы, не прячась, курсом от немецких баз, вот и приняли нас немцы за своих. А неувязку со световым разговором на катере могли счесть как неожиданное изменение кода.

Через сутки впервые за все время войны обнаружили большую группу военных кораблей. Не помню, кто из вахтенных офицеров доложил о появлении конвоя, но картина, увиденная мною в перископ, крепко запомнилась. Влево на горизонте удалялись несколько малых тральщиков. Два эскадренных миноносца типа «Z» шли на параллельных курсах; посредине, несколько отступя, шел крупный корабль, похожий на крейсер или даже линкор, а за ним еще два корабля, класс которых я определить не мог. Группа шла на большой скорости.

— Боевая тревога! Приготовить торпедные аппараты! Стрельба залпом из четырех торпед! [235]

Моментально экипаж лодки занял боевые пост. Мой помощник Михайлов с таблицами торпедной стрельбы и тетрадью для записей и штурман Митрофанов с планшетом у карты готовы к расчетам боевого курса. Ошерович и Ченский со всей минно-торпедной группой колдуют у торпедных аппаратов. Инженер-механик Моисеев не спускает глаз с многочисленных приборов, показывающих работу механизмов.

После двух подъемов перископа определили курс и скорость противника, в крупном корабле я опознал крейсер «Нюрнберг». О таком объекте атаки передали по переговорным трубам в отсеки. На боевых постах все удвоили внимание.

Получая от меня данные — пеленг и дистанцию, Михайлов и Митрофанов рассчитали боевой курс. Боцман Дмитриев и рулевые Корниенко и Корешков отлично вели лодку по глубине и курсу.

Последний подъем перископа; по расчетам, до залпа осталась одна минута.

— Аппараты товсь!

Вдруг «Нюрнберг» резко изменил курс. Командую:

— Право руля! Право на борт!

Но крейсер циркулировал быстрее лодки и показал нам корму. Пришлось спокойно и четко скомандовать:

— Отставить товсь! — Необходимо было подчеркнуть слово «отставить», иначе торпедисты, ожидавшие совсем другую команду, сгоряча могли нажать на рычаги, и торпеды пронеслись бы мимо цели.

Я уже писал ранее, что такие срывы атаки больно отражаются на всех. Но приходится смириться и держать нервы в узде.

На другой день снова появился эскорт тех же кораблей. На этот раз обнаружили их на большом расстоянии. Вся группа, придерживаясь генерального курса, шла коротким зигзагом. Началась классическая атака с большой дистанции. Но снова нас постигла неудача. Не успевали мы выйти на угол упреждения, как крейсер отворачивал. В некоторой степени это [236] происходило потому, что маневренные элементы лодки сильно изменились из-за специальных противоминных устройств, имевшихся в этом походе на ее корпусе. Замедлилась циркуляция, и увеличилось время ухода лодки под воду. Возможно, сказалось и отсутствие у меня опыта торпедной стрельбы по быстроходным целям, идущим зигзагом.

Так эта крупная цель только подразнила нас, и я был в очень удрученном состоянии.

Следующая ночь была темная, изредка сквозь тучи проглядывала луна, море спокойное. Со мной на мостике, как и всегда, нес вахту командир отделения рулевых С. М. Корниенко. Он заметил на горизонте светящуюся точку. Сразу же я изменил курс, и мы пошли по направлению к ней. Вскоре вырисовался силуэт транспорта. Он был не больше 5 тысяч тонн водоизмещения.

На транспорте нас заметили, но, по-видимому, приняли за катер, включили ходовые огни и передали сигнальным фонарем какое-то слово. Не получив ответа и опознав в приближающемся корабле подводную лодку, транспорт изменил курс, увеличил скорость хода и выключил все огни.

Я объявил боевую тревогу. Полным ходом под дизелями пошли на сближение. На мостик вынесли ночной прицел. Из первого отсека Ошерович доложил о готовности выполнить двухторпедный залп. Легли на боевой курс. Обычно на дизель-электрических подводных лодках торпедная стрельба в надводном положении производилась на ходу под электромоторами. Когда до залпа оставалось две минуты, я скомандовал:

— Стоп дизеля, перейти на электромоторы! Моторной группе Грачева и группе электриков Тронова надо было действовать четко и быстро. От их работы во многом зависел успех атаки.

Шум работающих дизелей лодки на море слышен далеко. Как только перешли на электромоторы, сразу наступила необычная тишина. В это время из-за туч выглянула луна, стало видно, как на транспорте бегают люди, готовят шлюпки и спасательные плоты. [237]

Форштевень транспорта подошел к нити прицела.

— Залп!

Две торпеды вышли из аппаратов в момент, когда нос лодки приподняло волной. Торпеда из левого аппарата пролетела несколько метров по воздуху и зарылась в воду, а из правого пошла хорошо, было отчетливо видно, как она шла к цели.

По всей вероятности, после того как заглох шум наших дизелей, на транспорте были настороже и он стал быстро поворачивать влево. Мы ясно увидели, как торпеда прошла по его правому борту. Транспорт удалялся на юг, — как нам показалось, с неимоверной быстротой. Запустили дизели, и я попросил Моисеева выжать из них все, что можно, чтобы его догнать.

Через полчаса лодка и транспорт шли параллельными курсами на расстоянии примерно 2 кабельтовых друг от друга со скоростью около 14 узлов. На мостик доложили, что Продан слышал SOS транспорта и принял радиограмму на немецком языке. Капитан передавал, что его преследует подводная лодка.

Вот так мы и шли, приближаясь к вражеским берегам. А как выполнить торпедный залп на параллельных курсах? Послал Михайлова на центральный пост, чтобы он рассказал о сложившейся обстановке и передал Моисееву и Грачеву, что от мотористов зависит исход атаки. Надо выжать из дизелей еще пол-узла хода.

...Молодцы мотористы! Мы начали обгонять транспорт. Вот лодка уже настолько впереди, что можно разворачиваться для залпа.

— Левый дизель полный назад! Правый средний — вперед! Аппараты товсь!

От такой работы дизелей враздрай корпус лодки затрясся так, что, казалось, развалится на части. Такая тряска могла повлиять и на выход торпед из аппаратов. Но раздумывать было некогда. Лодка начала медленно циркулировать влево. Дизели грохотали вовсю. Транспорт продолжал идти прежним курсом. Вскоре его форштевень показался на нити прицела... [238]

— Залп!

Обе торпеды попали в щель.

Транспорт от взрыва переломился надвое. Через две-три минуты на поверхности воды остались только спасательные плотики с командой. С юга: быстро приближались три катера. Они шли по направлению к огням плотиков транспорта. Не дожидаясь, пока катера заметят нас, полным ходом пошли курсом к выбранному мною месту покладки лодки на грунт для перезарядки торпедных аппаратов.

Этот боевой успех несколько улучшил настроение всего экипажа после неудачи с атакой крейсера «Нюрнберг».

До рассвета закончили зарядку аккумуляторных батарей и легли на грунт. Работа предстояла нелегкая. Надо было перенести торпеды со стеллажей в отсеке лодки на центральные направляющие, проверить их зарядку и задвинуть в аппараты. На помощь торпедистам, как и всегда, пришли друзья из других боевых частей — мотористы, электрики, трюмные. Как и прежде, на торпедах писали слова возмездия. А на одной торпеде моторист, лезгин Абдул Садыхов, написал: «Адольфу от Абдула».

У командира минно-торпедной боевой части лейтенанта Якова Ошеровича, впервые после окончания училища участвовавшего в походе на подводной лодке, было праздничное настроение.

Сразу после залпа по транспорту Ошерович попросил разрешения выйти на мостик, но не успел к моменту взрыва торпед, и все же он законно чувствовал себя именинником. Оружие, приготовленное его боевой частью, сработало безотказно. Но надо отдать должное и группе мотористов Грачева — Шеханину, Бакулину, Шестакову, Садыхову. Они выжали из дизелей все возможное и даже невозможное, чтобы догнать транспорт и развернуть лодку для боевого залпа. Их действия решили исход атаки.

Через два дня еще одна ночная атака увенчалась успехом. Торпедой с «дарственной» надписью Садыхова был потоплен фашистский тральщик.[239]

В то время мы не знали названий и водоизмещения судов, потопленных торпедами и подорвавшихся на заминированном нами фарватере. После войны стало известно, что от торпед погибли бывший датский транспорт «Хельма Лоу» и тральщик. На минах, выставленных в этом походе, подорвались и затонули буксир «Пионер-5» и транспорт «Шванеск», подорвалось и получило большие повреждения пассажирское судно «Берлин».

18 октября мы вернулись в Хельсинки. Почти одновременно с нами возвратились с моря подводные лодки Щ-310 под командованием капитана 3 ранга С.Н. Богорада и Щ-407 под командованием капитан-лейтенанта П.И. Бочарова. Они действовали вдоль побережья от Ирбенского пролива до Мемеля и потопили семь фашистских транспортов.

Лодки ошвартовались у причала торгового порта неподалеку одна от другой. Каждую лодку посетил член Военного совета КБФ контр-адмирал Смирнов. Он поздравил экипажи с благополучным возвращением и боевыми успехами. Затем Н. К. Смирнов и командиры лодок собрались на «Лембите». Мы доложили члену Военного совета о своих нуждах, о том, что нужно сделать, чтобы быстрее подготовить лодки к новому выходу в море. Надо было получить боезапас. Также мы считали, что, поскольку Финский залив форсировать не приходится, можно снять устройство против антенных мин: оно ухудшало маневренные качества лодки.

Н. К. Смирнов сказал, что ремонт можно производить и на заводах Финляндии, боезапас доставят в Хельсинки, но снимать противоминное спецустройство лучше дома, и дал «добро» для следования в Кронштадт.

Лоцманы помогли нам пройти шхерными фарватерами на восток. На выходе из шхер встретили эскорт, в составе которого были плавбаза «Иртыш» и несколько лодок. Тральщики, освободившись от своих подопечных, приняли нас для проводки в Кронштадт. [240]

Целый месяц мы пробыли дома. В спокойной обстановке отпраздновали 27-ю годовщину Великого Октября. Личный состав, хотя и был загружен работой, хорошо отдохнул.

В один из ноябрьских вечеров в дверь моей каюты постучали и попросили разрешения войти. Дверь отворилась, и на пороге появился молодой лейтенант — комсомольский работник нашего политотдела Андрей Можеренко. Я с ним однажды встречался на комсомольском собрании, которое проводил секретарь комсомольской организации лодки Алексей Масленников. Теперь познакомились ближе. Оказалось, что лейтенант был уже обстрелянным. В 1938 году по комсомольскому набору его призвали на флот. Он служил на Тихоокеанском флоте торпедистом подводной лодки типа «Малютка». А воевать ему довелось комсоргом батальона морской пехоты Волжской военной флотилии. Затем — на канонерской лодке заместителем командира по политчасти и в отряде катерных, тральщиков на Волге, под Сталинградом.

Потом Можеренко, как коренного подводника, откомандировали в бригаду подводных лодок на Балтику. Он доложил, что по приказу командования бригады ему необходимо идти в боевой поход на подводной лодке, к чему он давно стремился для приобретения опыта работы в боевой обстановке в море и вместе с тем для помощи мне в партийно-комсомольской работе. В то время на лодке было четырнадцать комсомольцев, шестеро из них шли в море впервые. Приход на лодку опытного комсомольского работника оказался очень кстати. С меня и секретаря партийной организации П. Н. Ченского снималась большая нагрузка. Забегая вперед, скажу, что за время похода я не мог уследить, когда лейтенант Можеренко спал. Вахты сменялись, а он постоянно находился с людьми. Он рассказывал о боях на Волге. Комсомольцы под его руководством выпустили несколько «боевых листков» и стенгазету. Рассказы Можеренко и «боевые листки» поддерживали необходимый настрой в экипаже лодки на протяжении всего [241]похода. Думаю, что и Андрей Николаевич получил много полезного для дальнейшей работы с людьми.

Поход лодки в тяжелых зимних условиях завершился большим боевым успехом. Но об этом речь ниже. По возвращении из похода я с удовольствием доложил начальнику политотдела С. С. Жамкочьяну о работе его помощника по комсомолу и ходатайствовал о представлении его к правительственной награде. Вскоре А. Н. Можеренко был награжден орденом Отечественной войны I степени.

В отличном боевом настроении мы 27 ноября вышли из Кронштадта. Снова поход по финским шхерам, знакомый рейд Утэ.

Под напором Советской Армии гитлеровские войска откатывались все дальше и дальше на запад. Фашистские части интенсивно эвакуировались из Прибалтики морским путем. В нашу задачу входило, чтобы эти беглецы и отправляемое на судах добро, награбленное в Советской стране, не достигли портов Германии, а подкрепления для отступавших войск, подбрасываемые морским путем, не попали по назначению.

Опасаясь наших подводных лодок, конвои фашистских судов двигались вдоль берега по мелководью.

В боевом приказе подводной лодке «Лембит» предписывалось разведать пути движения судов противника в районе Мемель — мыс Брюстерорт, заминировать их, а затем уничтожать суда торпедами.

Придя в заданный район, вскоре обнаружили высокие черные и красные буи, которыми был обставлен фарватер, проходивший в полутора милях от берега. Глубины на нем оказались едва доступными для плавания на перископной глубине и предельно малыми для постановки мин из подводного положения лодки.

3 декабря заметили, как в сторону Брюстерорта прошел тральщик. Вошли на фарватер, и вот от буя к бую, от черного к красному, от красного к черному, зигзагом через определенный интервал поставили четыре мины, через значительный промежуток еще [242] четыре... Всего выставили 20 мин и заминировали фарватер на большом протяжении. Штурман Митрофанов точно нанес на карту места постановки мин. Всплывших мин не было, — значит, они находились на заданной глубине.

Через сутки, маневрируя мористее нашего минного заграждения, услышали шумы винтов и затем взрыв, второй, третий... И все стихло. Мины были поставлен не зря!

Прошло несколько дней. Движение судов в это районе прекратилось. Мы обнаружили лишь отряд малых тральщиков, идущих из Данцигской бухты. Получили сообщение от разведывательной авиации Балтийского флота об интенсивном тралении в районе минной постановки, но ни одного конвоя противника летчики не обнаружили. Хорошо оборудованная коммуникации врага была нами нарушена.

Ночами мы всплывали, чтобы зарядить батареи Штормовая погода изматывала, кожаные регланы плащи покрывались коркой льда. Глаза, иссеченные ветром и солеными брызгами, слезились. Все ночи сигнальщики, вахтенные офицеры и я, а частенько и лейтенант Можеренко, помощник начальника политотдела комсомола, напрягали глаза, вслушивались, но море было пустынно, как будто все корабли попрятались в базах. За ночь палуба и надстройки сильно обледеневали. Образовавшийся ледяной панцирь создавал дополнительную плавучесть, и загнать лодку под воду был непросто. Приходилось сразу же после окончания зарядки аккумуляторных батарей погружаться, не дожидаясь рассвета, чтобы лодка успела оттаять и получить после подциферентовки нормальную плавучесть и маневренность при плавании на перископной глубине.

Наконец после штормовой погоды заштилело, наступили дни с плюсовой температурой, и над морем повис густой туман. Целыми сутками, днем и ночью, мы плавали, как в молоке. И вот 11 декабря, когда «Лембит» закончив зарядку аккумуляторных батарей, ушел на глубину, акустик Сергей Гипп доложил, что слышит [243] шум винтов целого каравана судов. В перископ ничего не было видно. Туман. Шумы винтов приближалися. Наиболее сильные из них стали различимы даже без специальной аппаратуры. По гидроакустическому пеленгу пошли на сближение с транспортами. Но из-за множества шумов выйти в торпедную атаку по какому либо одному определенному объекту было невозможно. Акустик не мог добиться четкости пеленга. Идя на определенный риск, решил всплыть.

— Боевая тревога! Торпедные аппараты к выстрелу приготовить!

Из первого отсека командир минно-торпедной боевой части Яков Ошерович доложил, что аппараты готовы. Прошли секунды — и мы на поверхности... Мертвая зыбь спокойно катит свои валы. Ничто не говорит о том, что где-то здесь, поблизости, идут вражеские суда, с которыми возможно прямое столкновение, и нам тогда не поздоровится.

Пройдя несколько минут малым ходом на сближение с караваном по пеленгу данному акустиком, и не обнаружив судов, срочно погрузились. И опять, но на этот раз в непосредственной близости, сплошной шум винтов. Но как в этом хаосе звуков, принимаемых всем корпусом лодки, выбрать объект атаки? Поднимаю перископ. Ничего не видно, хотя уже утро — 8 часов 45 минут. Еще раз всплываем. По-прежнему туман как молоко. Однако на волнах мертвой зыби появилась рябь. Потянул ветерок. Туман стал рваться в клочья. В нем появились просветы с хорошей видимостью. Сигнальщик Корешков и я, находясь на мостике, чувствовали, что противник близко, рядом, но вражеских судов так и не видно.

Однако каждую секунду какое-либо судно могло внезапно вынырнуть из тумана, и мы даже не успеем выпустить торпеды, как столкнемся с ним. Снова срочное погружение. Море вокруг лодки наполнено шумом винтов.

Поднимаю перископ. Идем в полосе тумана. Так недолго попасть под таран. Командую:

— Торпедные аппараты в исходное положение! [244]

Затратить много сил и энергии на поиск и преследование кораблей и отказаться от атаки, когда противник рядом, очень обидно.

Решил поднять перископ в последний раз. Вот неудача! Вижу на большом курсовом угле правого борта удаляющиеся два транспорта, два тральщика и сторожевики. Секунды — перископ влево, и на курсовом угле 45° — транспорт. Он загружен до предела, палуба забита боевой техникой — автомашины, стволы противотанковых и зенитных орудий... Команды следуют одна за другой. Я не могу даже ждать доклада о выполнении.

— Приготовить торпедные аппараты! Ход — три узла!

Рулевому Корниенко, управляющему вертикальным рулем, командую:

— Лево руля! — Перископ не опускаю. На глаз установил угол упреждения.

— Так держать!

Корниенко точно выдерживает курс.

— Торпедные аппараты товсь!

В центральном посту, да и на всех боевых постах лодки, люди стоят как наэлектризованные. Форштевень транспорта подошел к нити прицела...

— Залп!

Лодку встряхнуло.

— Торпеды вышли, — доложил Ошерович из первого отсека. Рулевые умело удержали лодку на перископной глубине.

— Лево на борт!

Залп был произведен с предельно близкой дистанции — около трех кабельтовых. Прошло 35 секунд.

Взрыв, второй. Как будто чем-то тяжелым ударило по корпусу лодки. Что-то трещит в надстройке и в ограждении рубки. Лодка так клюнула носом, что пузырёк дифферентомера уперся до предела. Мы нырнули на порядочную глубину, но рулевые-горизонтальщики боцман Дмитриев и матрос Корешков быстро вывели лодку под перископ. Осматриваю горизонт. Транспорта на поверхности нет. Плавают лишь деревянные [245]обломки и ящики, среди них крутится катер, а по направлению к нам мчится небольшой сторожевик.

— Опустить перископ! Курс — триста двадцать. Боцман, ныряй на глубину тридцать метров!

Мы были уже на безопасной глубине, когда свистящий шум винтов сторожевика пронесся над лодкой. Все ждали, что сейчас раздадутся взрывы глубинных бомб, но их не последовало. В этот момент мы услышали сильный глухой подводный взрыв. Сторожевик помчался по направлению этого взрыва. Но вскоре он развернулся и пошел в нашу сторону.

— Боцман, держать глубину сорок пять метров Сторожевик медленно прошел по правому борту, и мы услышали четкие щелчки гидролокатора. Значит, он решил уточнить наше местоположение, чтобы бомбить наверняка. В лодке все по-прежнему стояли по боевой готовности. Невольно мы с Моисеевым посмотрели на места, где размещен аварийный инструмент. Ведь, может, через какие-то мгновения придется им воспользоваться. Шум винтов сторожевика затих, затем он прошел по левому борту лодки, вновь осыпав нас щелчками гидролокатора. Потом остановился на небольшом расстоянии впереди по курсу лодки.

— Товарищ командир, он «пишет», «пишет»! — доложил акустик Сергей Гипп. — Он передает: «Курс — триста двадцать три!»

В это время мы шли курсом 320° со скоростью 2,5 узла.

Решил курс не подправлять, идти прежними курсом и скоростью. Поведение неприятельского корабля было непонятным, по-видимому, он принял нас за свою лодку. Прошел час, и снова: «Курс — 323, курс — 323!» Оба курса — наш 320 и курс 323 — вели лодку от берегового фарватера у мыса Брюстерорт в открытое море. Сторожевик подпускал лодку на один-два кабельтова, давал ход, уходил вперед и снова поджидал нас. Видно, идти со скоростью 2,5–3 узла ему было неудобно. Сложилась удивительно «мирная» обстановка, [246] как будто мы отрабатывали задачу по выводу лодки в заданную точку.

Время шло. Обычно мы обедали утром, уйдя под воду после ночного плавания. Было уже 12 часов. Пора и пообедать. Отменить боевую готовность? Но может, тут какой-то подвох? Кока Пантелеева, по боевой готовности — санитара, я приказал послать готовить обед. Через час обед был разогрет. Обедали все на боевых постах. Общее напряжение несколько спало. Отпустить людей на отдых, оставив только ходовую вахту? Нет. На это я не мог решиться. Рулевых и людей на посту у электромоторов сменили, оставив на отдых тут же, у боевых постов.

Так мы шли весь день. Очень хотелось подвсплыть под перископ, получше рассмотреть своего «сопровождающего» и выпустить по нему торпеду. Но для торпедного залпа это была слишком малая цель. Вступать в артиллерийский бой? Однако, увидев рубку лодки с красной звездой, сторожевик успеет открыть огонь раньше нас. Наступило время сумерек. И вдруг наш провожающий передал по звукоподводной связи какую-то краткую фразу и пошел полным ходом на удаление. Мы тут же начали всплывать на перископную глубину. Шум винтов сторожевика был уже едва слышен, когда я осматривал горизонт в перископ.

Было почти совсем темно и, кроме белых гребней волн, ничего не видно. Акустик Гипп еще и еще раз внимательно прослушал горизонт, никаких посторонних шумов не было слышно.

— По местам, стоять к всплытию!

Свежий юго-западный ветер срывал с гребней брызги, сквозь густые облака проглядывали звезды. Когда запустили дизели, мы услышали какое-то дребезжание в ограждении рубки. Штурмана Митрофанова я послал осмотреть надстройку. Оказалось, что тонкие листы палубы носовой части лодки и обшивки ограждения рубки вмяты внутрь и в нескольких местах разорваны. Вот что значит торпедный залп с предельно малой дистанции. [247]

После войны по иностранным источникам установили, что потопленный нами транспорт водоизмещение около 5 тысяч тонн назывался «Диршау». На миннозаграждении подорвались и затонули транспорты «Эберхард», «Лютьехорн» и тральщик М-421. Подорвались и получили большие повреждения транспорты «Элие» и «Эйхеберг».

Включили винт-зарядку и полным ходом пошли курсом в базу.

— Товарищ командир, шифровальщик Толочко просит разрешения подняться на мостик, — передали с центрального поста.

— Добро.

Незаметна роль шифровальщика на подводной лодке. Одна-две короткие шифровки в сутки, а то и ни одной несколько дней. И значимость их для боевых действий лодки неодинакова. Редко были шифровки, наводившие на цель. Но некоторые предупреждающие были неоценимы. Старшина 1-й статьи Н.М. Толочко принес шифровку о том, что в районе встречи с нашими катерами обнаружена подводная лодка противника. Мы сообщили о времени подхода к точке встречи. Из предосторожности курс проложили западнее обычного, рассчитывая подойти к опушке шхер, а затем лечь на курс 90 и следовать до фарватера, ведущего в шхеры. Когда перископ была отчетливо видна линия прибоя и до момента поворота на курс 90° оставалось 2–3 минуты, эхолот показывал большую глубину под килем, внезапно лодка стукнулась о какой-то подводный предмет. Было такое ощущение, что она на мгновение остановилась, образовался дифферент на корму, под килем заскрежетало, эхолот показал «0», затем дифферент стремительно пошел на нос, и лодка как будто отцепилась от какого-то податливого предмета. Эхолот продолжал непрерывно работать и показывал 30–32 метра под килем.

— Стоп моторы! Продуть среднюю!

Как только рубка показалась из воды, я моментально отдраил рубочный люк и выскочил на мостик. [248]

Вслед за мной вышли на мостик штурман Митрофанов и сигнальщик Корниенко. По корме лодки мы увидели большое масляное пятно и невдалеке две короткие ломаные доски. На курсовом угле 90° правого борта в нескольких кабельтовых лежал в дрейфе военный катер, а вдали, почти на траверзе маяка Утэ, виден был второй такой же катер. Заметив лодку, катера двинулись к нам. Мы дали ход и легли на сближение. Как впоследствии мне говорили сигнальщик и штурман, лицо мое было белым, как бумага. А мне в то время думалось, что, может быть, мы ударили свою подводную лодку, которую катера выводили в море. Сблизившись с первым катером, увидели на нем нашего переводчика лейтенанта Палкина. Митрофанов прокричал:

— Кого выводили?

— Никого не выводили, вас встречаем, — ответил Палкин.

Тут кровь прилила к лицу, и я обрел дар речи. Значит, то была фашистская лодка. Катер послали прослушать и осмотреть место, где произошло столкновение. Вскоре он вернулся. На поверхности воды, кроме масляного пятна, покрывавшего большое пространство и сгладившего гребни волн, и двух обломков досок, похожих на палубный обрешетник немецких подводных лодок, ничего не обнаружили. Акустика на катерах была далека от совершенства, крупная волна, идущая с моря к опушке шхер, создавала такой шум, что никакие посторонние звуки не прослушивались. Вслед за катерами мы пошли на базу. О случае столкновения записали в вахтенный и в навигационный журналы. На мостике собрались лейтенант Можеренко, старпом Михайлов, Ошерович, Митрофанов, все высказывали свое мнение о случившемся.

Мы не сомневались, что столкновение произошло с неприятельской подводной лодкой, о которой получили предупреждение.

Она, по-видимому, ходила вдоль шхер, и наши курсы пересеклись. [249]

Много лет спустя, анализируя опубликование списки потерь гитлеровского подводного флота и сопоставив время, место и указание о причине гибели, установили, что мы потопили подводную лодку U-479. У нашей лодки был крепкий стальной форштевень и литой чугунный киль. Удара столь мощной массы оказалось достаточно, чтобы подводная лодка противника не смогла больше всплыть. У «Лембита» в то время никаких видимых повреждений мы не обнаружили, для этого требовался доковый осмотр.

16 декабря у причала в Хельсинки нас встретил недавно вступивший в должность начальника политотдела капитан 2 ранга Степан Степанович Жамкочьян. До этого он был начальником политотдела ОВРа (охрана водного района) Кронштадта, корабли которого постоянно участвовали в эскортировании подводных лодок. Новый начпо встречал каждую подводную лодку, приходившую с моря.

В то время на лодках было много командиров и личного состава, справивших свое боевое крещение. Командир С-4 капитан-лейтенант А.А. Клюшкин, командир Щ-309 капитан 3 ранга П.П. Ветчинкин, командир Щ-407 капитан 3 ранга П.И. Бочаров прибыли с других флотов. На первых порах им были непривычны условия плавания на Балтике, да и в боевых походах они были новичками, однако к Новому году все вернулись с моря с хорошими боевыми успехами.

Командиры Щ-318 капитан 3 ранга Л.А. Лошкарев, Щ-307 капитан 3 ранга М.С. Калинин, Л-3 гвардии капитан 3 ранга В.К. Коновалов и Щ-310 капитан 3 ранга С.Н. Богорад, в недавнем прошлом помощники командиров лодок нашей бригады, в первых же самостоятельных боевых походах добились отличных результатов, каждый потопил по нескольку судов противника. Экипажи всех подводных лодок бригады были хорошо технически подготовлены, проникнуты боевым духом и желанием нанести фашистскому флоту наибольший урон, чтобы помочь нашим войскам на сухопутном фронте в Прибалтике. [250]

Итог боевых действий к Новому году был неплохим: за 1944 год около 30 разных судов противника потоплено торпедным оружием и артиллерией. Кроме того, на минах, выставленных подводными лодками «Лембит» (40 мин), Л-3 (20 мин), как было установлено после войны, подорвались и затонули девять разных судов, а три транспорта получили повреждения и были выведены из строя[7].

Есть основания считать, что фактические потери врага от минного оружия лодок были значительно большими. Хорошим подтверждением боевых успехов наших лодок является признание гросс-адмирала немецко-фашистского флота К. Деница: «...появление русских на Балтике и особенно вблизи восточного побережья Швеции, вдоль которого шли транспорты с рудой для Германии, привело к тому, что 26 сентября 1944 года Швеция прекратила поставки железной руды»[8].

Успех подводников Балтики в 1944 году был несомненен. Правда, некоторые лодки получили повреждения в боях с противником, но все вернулись в базы — Турку и Хельсинки.

После возвращения с моря личному составу давали несколько дней отдыха, проводили необходимый ремонт лодок, принимали новый боезапас и снова в поход. Боевая служба была организована так, что на коммуникациях противника постоянно находились наши лодки. Когда одна покидала свой район действий, ей на смену уже подходила другая. Многим подводникам пришлось встречать Новый год в море... [251]


В доке Свеаборга

...Уже две недели лембитовцы провели в базе, немного познакомились с достопримечательностями столицы Финляндии и хорошо отдохнули. Все, что было в возможностях личного состава, отремонтировали и подготовили лодку к выходу в море. Только с одним дефектом не могли справиться. В последнем походе, во время штормового плавания, в трюм пятого отсека через дейдвудные трубы гребных валов стала поступать вода. После погружения течь увеличивалась. Через два-три часа плавания под водой дифферент лодки на корму возрастал так, что удерживать лодку на заданной глубине, пользуясь только горизонтальными рулями, было невозможно. Приходилось откачивать воду из трюма за борт и поддифферентовывать лодку. Выходить на позицию с таким дефектом недопустимо. Попытки устранить течь своими силами ничего не дали. Оказалось, что и финские мастера не могут выполнить ремонт лодки на плаву.

Договорились с дирекцией судоремонтного завода и лодку поставили в док Свеаборгской крепости (ныне Суоменлинна).

Не думал я, что придется побывать в местах, где в годы первой русской революции произошли известные трагические события. Мы ходили по улицам городка, вдоль необыкновенно толстых, сложенных из дикого камня крепостных стен, около матросских казарм. Здесь в последние дни июля 1906 года пролилась кровь моряков артиллерийских рот и рабочих верфи, восставших против царского самодержавия. Многие пожилые финны — мастера, работавшие на лодке, — довольно хорошо говорили по-русски. Один мастер рассказал, что был мальчиком, когда его отца за участие в выступлении рабочих в 1906 году сослали в Сибирь. Он был старшим сыном, и на его долю выпала тяжелая жизнь.

Со всеми финскими рабочими, мастерами и инженером — руководителем работ у нас установились хорошие, [252] дружеские отношения. К выполняемым работам они относились с исключительной добросовестностью. Как обычно, при стоянке в доке жить на лодке было нельзя. Нам предложили разместиться на плавучем маяке «Хельсинки», который на время войны был снят со штатного места и стоял поблизости от дока. Помещений на нем было достаточно, так как они были рассчитаны для большой группы дежурных лоцманов.

Рабочий день в доке заканчивался в 17 часов, вечернее время проводили по уставному расписанию. На маяке было снято радиооборудование, газеты приходили к нам с опозданием в два-три дня, и отсутствие привычной радиоинформации, позволяющей постоянно быть в курсе дел на фронтах и по всей стране, нервировало. Я обратился к начальнику политотдела С. С. Жамкочьяну с просьбой приобрести радиоприемник. Получил разрешение на покупку приемника за свой счет при условии, что приемник будет стоять в моей каюте и трансляция в кубрики пойдет под моим контролем.

После ухода с «Лембита» П.П. Иванова на лодке не было политработника, и на меня легло много дополнительных забот.

При покупке приемника произошел курьезный случай. В Хельсинки, в универмаге господина Штокмана, мы долго выбирали приемник вместе с переводчиком лейтенантом Палкиным. Нам нужен был аппарат последней модели фирмы «Телефункен», к которому можно подсоединить две-три трансляционные точки, а нам подсовывали всякое старье. На лицах приказчиков было явное неудовольствие, и они вполголоса о чем-то переговаривались. Наконец приемник принесли и опробовали, работал он хорошо. Уплатив 2800 марок, я попросил доставить приемник в Свеаборг на плавмаяк «Хельсинки». Старший продавец заявил, что в пределах города доставят куда угодно, а в крепость надо специальный пропуск, и они не могут выполнить просьбу.

— Где у вас телефон? — спросил я через переводчика. [253]

— Пожалуйста, пройдемте в кабинет.

— Какой номер вам нужно вызвать? — осведомился приказчик.

В то время не было автоматической станции, с нужным номером соединяли «телефонные барышни». На лодке и на плавмаяке был установлен городской телефон. Я снял трубку:

— Олкаа хювя, Суомелинна, нумеро тухат юхдексансан нельякуммента вииси[9].

— Вальмис[10].

— Киитос[11].

— Главный старшина Посвалюк слушает.

— Товарищ Посвалюк, с первым пароходом пришлите на пристань в Хельсинки двух матросов за радиоприемником.

— Есть прислать на пристань двух матросов, будет исполнено.

— Киитос. Хивасти![12] — бросил я в сторону продавцов и вышел из кабинета.

Когда мы пришли на пристань, там нас уже ожидал очень пожилой человек, привезший на саночках приемник. Я дал ему несколько марок за доставку.

— Киитос! Суурнкиитос! Спасибо! Большое спасибо! — Старик был очень доволен чаевыми.

На пароходике вместе с подводниками прибыл финский майор — комендант крепости. Мы с ним уже не раз встречались по служебным вопросам. Он достаточно хорошо говорил по-русски, был спокойным, приятным человеком. Сейчас майор был чем-то встревожен, особенно тщательно откозырял. Мы поздоровались.

— Что, в город, проветриться? — спросил я.

— Нет, просто решил вас встретить, поздравить с покупкой. [254]

— Да, покупка нужная, и кажется неплохая. Приходите послушать музыку.

— Благодарю, будет время — воспользуюсь.

Матросы понесли приемник на пароход. Наш переводчик отказался поехать в гости: у него было много работы. Мы с майором поднялись в маленький салончик первого класса на спардеке.

— Разрешите курить?

— Пожалуйста.

Майор закурил сигарету, а я задымил трубочкой. Помолчали. Пароход отдал швартовы.

— Господин капитан третьего ранга, я, конечно, понимаю, мы побежденные, вы победители. Поэтому вы и не хотите говорить с нами по-фински. Мне обо всем уже сообщили господа из магазина, они неловко себя чувствуют. Кажется, были не очень вежливы.

— Ну что вы, господин майор. Я не говорю по-фински не из высокомерия, а из боязни ошибиться, так как плохо знаю ваш язык. Прошу на меня не обижаться. Поживу у вас, подучусь — и буду разговаривать смелее.

Так я прослыл знатоком финского языка и еще раз убедился в большом значении знания языка страны, в которой находишься. А все было очень просто: нам поставили аппарат, но без названия номера телефона по-фински при вызове аппарат оказывался бутафорией. Поэтому я с помощью словаря и переводчика составил таблицу названий цифр на финском языке и написал их русскими буквами. Ее выдали дежурным. Теперь можно было соединяться с любым абонентом без помощи переводчика.

Приемник поставили на тумбочку в моей каюте. Радисты Продан и Кулькин быстро восстановили проводку и подключили две трансляционные точки — в кубрике и столовой. Среди скал завывала пурга, а в помещениях маяка было тепло и уютно. Приемник работал весь вечер, сводки Совинформбюро сообщали об успехах Красной Армии на всех фронтах. Наши комсомольцы Гипп и Масленников нанесли на карту линию фронта. Теперь мы всегда были в курсе событий [255] на фронтах, в стране и международной жизни, слушали и музыкальные передачи. Приемник скрасил наше вынужденное «заточение» на плавмаяке у скал Свеаборгской крепости.

Доковым работам мешали частые и обильные снегопады и морозы. Пока продолжались работы с дейдвудными трубами, решили очистить и покрасить корпус лодки. При тщательном осмотре корпуса обнаружили вмятину по правому борту в районе форштевня. Это был единственный след от столкновения с лодкой противника в декабре прошлого года.

Утром 27 января, в годовщину полного освобождения Ленинграда от вражеской блокады, по радио прозвучал Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Ленинграда орденом Ленина. В Хельсинки готовились отметить эту дату концертом хора Красной Армии под управлением А. В. Александрова. Всем командирам подводных лодок, находившихся в портах Финляндии, политотдел бригады прислал билеты на этот концерт.

Когда я пришел в Финский национальный театр, он уже был переполнен. В правительственной ложе находились член Политбюро ЦК ВКП(б), председатель Союзной контрольной комиссии в Финляндии генерал-полковник Андрей Александрович Жданов и премьер-министр Финляндии Юхо Кусти Паасикиви. На концерт прибыли члены, финского правительства, члены парламента и представители всех слоев общества. На концерте присутствовали офицеры Союзной контрольной комиссии, частей и соединений Красной Армии — представители всех родов войск, базировавшихся в Финляндии. Много было и офицеров финской армии.

Концерт начался исполнением Гимна Советского Союза — он впервые прозвучал на финской земле. Исполнялись старинные русские песни и песни на музыку А. В. Александрова. Солист хора Н. Устинов отлично исполнил английскую застольную песню и шутливую американскую песенку «Китти», звучала музыка Шумана и Гуно, Рубинштейна и Верди. [256]

Наверное, не часто стены зала Финского национального театра сотрясала такая буря аплодисментов, какая выпала на долю хора Красной Армии. При несмолкаемых аплодисментах всего зала на сцену поднялась представительница работников искусств Финляндии. Обращаясь к дирижеру и композитору А.В. Александрову, она произнесла по-русски: «Голубщик, вы вашим песням покорил Финлянд», обняла его, расцеловала и преподнесла букет роз и красивую шкатулку из карельской березы. На следующий день финские газеты много места отвели описанию незабываемого концерта...

Между тем, пока мы стояли в ремонте, одни лодки возвращались с победами, а другие уходили на позицию в холодное штормовое зимнее море. Рейд Хельсинки и фарватеры у Свеаборга были крепко забиты льдом, поэтому базирование лодок переместили на запад, в Турку, где льда не было.

15 февраля из 37-суточного похода возвратилась в Турку подводная лодка С-13 под командованием капитана 3 ранга А.И. Маринеско. Ей устроили торжественную встречу, так же как и другим, возвращавшимся с победой.

О ее длительном походе в то время много говорили и писали. Главным образом, в связи с потоплением обнаруженного на выходе из Данцигской бухты огромного судна. Им оказался фашистский лайнер «Вильгельм Густов», на котором бежали тысячи фашистов разных мастей и около 1300 подводников из школ подводного плавания, находившихся в районе Данцигской бухты. Потеря такого большого количества подводников была для фашисткой Германии, но решающего значения для подводного флота в то время она уже не имела в связи с тем, что запланированного вступления в строй новых подводных лодок XXI и XXIII серий, для которых готовились эти кадры, не произошло. Боевые действия наших подводных лодок на Балтийском море привели к тому, что Швеция в 1944 году прекратила поставлять Германии железную руду. Стремительное продвижение Красной Армии [257] на запад вынудило гитлеровцев посылать на фронт даже судо-строительных рабочих. Усилились воздушные налеты нашей и союзной авиации на германские судостроительные заводы. В результате из 40 больших подводных лодок (1621 тонна водоизмещения), запланированных к вступлению в строй в феврале 1945 года, была введена только одна лодка U-2511, которая вышла в первый боевой поход в апреле из Бергена[13]. Из десятков подводных лодок XXIII серии (232 тонны водоизмещения), предназначенных для действий в прибрежных мелководных районах, в феврале 1945 года вступила в строй только одна лодка[14]. Следовательно, погибшие на лайнере подводники практически могли быть использованы для обороны «великого рейха» преимущественно на суше.

10 февраля, спустя десять дней после потопления лайнера, С-13 встретила еще одно крупное судно — военный транспорт «Генерал фон Штойбен». Он шел из Пиллау на запад с тремя тысячами гитлеровцев на борту. Это судно удалось утопить двухторпедным залпом из кормовых торпедных аппаратов. Атака была выполнена так же, как и в первом случае, — в надводном положении лодки.

Естественно, что названия судов и какой груз на них А.И. Маринеско во время атаки не знал. Это выяснилось позже. Но цели были крупные, и он настойчиво добивался победы.

Потопление «Вильгельма Густлова» и «Генерала фон Штойбена» с большим количеством гитлеровцев на борту в то время уже не могло сказаться и не сказалось на ходе военных действий ни на суше, ни на море, а явилось актом возмездия за многие злодеяния гитлеровцев.

За этот поход А.И. Маринеско наградили вторым орденом Красного Знамени. Орденами и медалями был награжден весь экипаж лодки. Указом Президиума [258] Верховного Совета СССР от 20 апреля 1945 года подводная лодка С-13 была награждена орденом Красного Знамени.

На «Лембите» и других лодках, стоявших на заводе, ремонт продолжался. С любым механизмом, с любой деталью на «Лембите» приходилось долго возиться, потому что это была не стандартная лодка. Например, износилась маленькая деталь — золотник автоматической машинки гидравлического аккумулятора, а запасные давно были израсходованы — пришлось вытачивать новый. Для этой детали требовалась специальная сталь и исключительная точность токарной обработки. Пока добились необходимой точности, испортили больше десяти болванок.

Все работы, которые мог выполнить личный состав, закончили к середине февраля.



Салютует Ленинград | В глубинах Балтики | Оправданный риск