home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


О морских качествах

Во время плавания на разных судах по водам Мирового океана, когда я стал уже штурманом, а затем и капитаном, меня не раз спрашивали: «Как вы, уроженец Смоленска — города, далекого от морских берегов, — стали моряком? Знакома ли вам морская болезнь? Как вы освоились с морской стихией?»

Особенно этим интересовались курсанты, впервые проходившие практику в дальнем плавания. Я всегда старался найти время и ответить на эти далеко не праздные вопросы.

Смоленск, один из древнейших городов Русской земли, не такой уж «сухопутный» город. Он возник на великом пути «из варяг в греки». Здесь, на берегу Днепра, древние путешественники смолили свои лодки после перетаскивания их волоком по суше от одной малой речки до другой. Отсюда произошло и название города — Смоленск. От его стен начиналось свободное плавание по Днепру и далее — в Черное море. Наверняка, у многих коренных смоленских жителей кто-нибудь из предков был мореплавателем.

С детства я увлекался книгами о морских путешествиях, и в особенности об исследованиях в Арктике. Русские первопроходцы Семен Дежнев, Дмитрий и Харитон Лаптевы, супруги Прончищевы, Семен Челюскин и многие другие исследователи Арктики прошлых веков, а также начала двадцатого века —г. Седов, В. Русанов,г. Брусилов стали для меня образцом мужества и беззаветного служения Родине.

Знаменитые норвежцы Фритьоф Нансен, Роальд Амундсен, Отто Свердруп, англичанин Роберт Фальконе Скотт были такими волевыми людьми, на которых хотелось хоть чуточку быть похожим. Случилось так, что в начале 1921 года наша семья распрощалась [13] с родным Смоленском и переехала в далекий сибирский город Красноярск, поближе к отцу, который в то время командовал 5-й Краснознаменной армией и Восточно-Сибирским военным округом. В Красноярске после небольшого собеседования меня приняли на подготовительный курс политехникума. Учиться было чертовски трудно. Вскоре я убедился, что с моим четырехклассным образованием, тем более после трехлетнего перерыва в учебе, ходить на занятия в политехникум бесполезно, надо все начинать с азов. Отец хотел подготовить меня для поступления в военное училище, мне же хотелось стать моряком. Осуществить мечту помог случай.

Однажды в апреле, проходя мимо Управления Енисейского пароходства, я увидел объявление о наборе команды для судов экспедиционного плавания. Не задумываясь, я тотчас подал заявление, прибавив себе более полутора лет: мне еще не исполнилось шестнадцати, а я написал, что идет уже восемнадцатый год. Роста я был высокого, а паспортов тогда не было.

Через несколько дней, к моей радости, в списке зачисленных в команду для отправки в Архангельск значилась и моя фамилия.

Родители, узнав о моем самостоятельном решении, сначала протестовали, мама даже всплакнула, но моя настойчивость взяла верх.

Начальником транспортного отдела Енисейского пароходства был капитан Константин Александрович Мецайк.

С 1909 года он плавал по Енисею и мечтал о создании большого флота на великой сибирской реке. В 1913 году Мецайк, будучи капитаном парохода «Туруханск», получил задание встретить в Енисейском заливе норвежский пароход «Коррект», шедший с грузом для Транссибирской железнодорожной магистрали. Почетным ледовым лоцманом на «Корректе» шел знаменитый норвежец Фритьоф Нансен. Встреча произошла у острова Насоновский. Удачный рейс «Корректа», вернувшегося в Норвегию с грузом сибирского леса и пушнины, вселил уверенность в необходимости[14] развития транспортного судоходства по Северной морской трассе. Но этому помешала начавшаяся вскоре война.

В декабре 1920 года К.А. Мецайк стал хлопотать о пополнении Енисейского флота новыми судами. Хлопоты увенчались успехом: в Москве приняли решение передать на Енисей из состава беломорских судов три буксирных парохода и несколько металлических барж. Однако беломорцы не могли выделить для них команду, и ее пришлось срочно набирать в Красноярске. Трудно было подыскать командный состав. Но все же костяк экипажа каждого судна капитану Мецайку удалось подобрать из знакомых ему опытных моряков.

Команду разместили в двух вагонах и отправили в Архангельск по железной дороге. До Омска добрались без приключений. Здесь располагалось Главное управление Сибирского округа путей сообщения — «СИБОПС».

К.А. Мецайк оформил необходимые документы и получил удостоверение, в котором говорилось, что команда направляется в Архангельск для выполнения специального задания Совета Труда и Обороны и всем советским властям на пути следования надлежит оказывать всяческое содействие для быстрейшего прибытия команды в Архангельск.

В то время Омск был одним из немногих «сытых» городов и единственным поставщиком соли во всей Западной Сибири. Зная, что на западе нашей страны голодно и нет соли, каждый из нас купил на базаре по мешку крупной серой соли. От такой нагрузки рессоры стареньких вагонов здорово просели, но эта покупка, как показало будущее, спасла нас от жизни впроголодь как в пути, так и в Архангельске.

От Омска до Екатеринбурга мы мчались со сказочной быстротой: наши вагоны прицепили к хвосту скорого поезда, и их так болтало, что, казалось, вот-вот мы свалимся под откос.

В Екатеринбурге вагоны отцепили, поскольку перегружать состав при перевале через Уральские горы не разрешалось. Пришлось ждать следующей оказии. [15]

Одеты мы были в ту пору кто во что горазд, но некоторые из нас имели настоящую флотскую форму, а у двух демобилизованных военных моряков сохранилось даже оружие — карабины. Внушительный мандат К.А. Мецайка и наши грозные на вид вооруженные моряки сделали свое дело, и вагоны прицепили к товарному порожняку, отправлявшемуся в Пермь.

Переваливали через Урал по старой горнозаводской дороге. Временами скорость движения была такой, что мы успевали соскочить с подножки вагона, собрать на склоне насыпи горсть земляники или букет цветов и догнать поезд. Так, двигаясь по этапам от одной узловой станции до другой, упрашивая, ругаясь и угрожая, но все же неуклонно приближаясь к своей цели, мы в конце концов благополучно добрались до Архангельска.

Здесь нас никто не ждал. Два дня прожили в вагонах, а затем нам предложили поселиться в Соломбале, в пустующем деревянном бараке военного времени. Окна его были на уровне земли, вместо потолка — крутая двускатная крыша. Дощатые парные нары, длинные скамьи и столы — вот и вся обстановка барака. Затхлый, сырой воздух, сильный запах карболки, окна и стропила затянуты паутиной, на дощатом полу слой засохшей грязи. Картина была довольно неприглядной.

На стоявших поблизости судах достали необходимый инвентарь и учинили морской аврал. Мыли и скребли со всей тщательностью. Погода стояла теплая, через открытые настежь окна и двери вливался свежий воздух. К ночи, когда мы разместились по нарам, барак показался нам уже довольно уютным. Усталые и голодные, завалились спать.

К.А. Мецайк и наш комиссар Маркел Иванович Сидельников с ног сбились в хлопотах. Прошло несколько дней, прежде чем нашу команду признали законной и поставили на довольствие. Черный, плохо пропеченный хлеб и крепко просоленная треска многолетнего хранения составляли наш паек. Вот теперь [16] пошли в ход остатки наших запасов соли, сделанных в Омске. По дороге в Архангельск мы выменивали на соль молоко, творог, масло, овощи, рыбу — каждый выбирал то, что ему хотелось в дополнение к пайку хлеба, получаемого на станциях. Теперь индивидуальные запасы соли объединили, выбрали артельщика из машинной команды; все звали его дядя Вася, а вот фамилию я забыл; не нашел ее и в своих записях.

По утрам, прихватив с собой одного или двух человек для подмоги, дядя Вася отправлялся на базар. На соль он выменивал свежую и копченую рыбу, молоко, овощи и грибы. Однажды откуда-то достали сахарного песку и на пять дней стали выдавать по 200 граммов на человека. Запомнились сахарные кулечки. Кто-то из команды нашел в заброшенном бараке ящик с деньгами, выпущенными белогвардейцами. Узкая длинная 50-рублевая бумажка бледно-зеленого цвета с черной подписью — Чайковский. В такую бумажку, свернутую конусом, артельщик, не взвешивая, безошибочно отсыпал 200 граммов песку.

Наконец решился вопрос с судами. Для перегона на Енисей выделили два буксирных парохода, построенных еще накануне первой мировой войны в Голландии: «Амстердам» с машиной мощностью 450 лошадиных сил и «Вильгельмина» — в 300 лошадиных сил. Несамоходных судов передавали нам пять; три металлические плоскодонные баржи, бывшие плавучие артиллерийские батареи Северо-Двинской военной флотилии, и два небольших лихтера «Анна» и «Рево», построенные за границей. Все суда были в запущенном состоянии. Баржи — артиллерийские батареи — стояли у причала Моисеева острова, орудия с них уже были сняты, но на палубах и в трюмах оставались еще орудийные фундаменты, которые теперь следовало убрать. Работы было по горло. На всех несамоходных судах надо было подготовить из стальных тросов браги для буксировки их морем. На баржах люковые закрытия не соответствовали требованиям морского перехода, и их надо было надежно [17] загерметизировать. На буксирных судах требовалась переборка главных двигателей и вспомогательных механизмов. Надо было перезалить подшипники и выполнить другие крупные работы. Вместе с заводскими рабочими экипаж принялся за работу.

В это же время в Архангельске готовились морские транспортные суда к походу в устье Оби к Енисея за сибирским хлебом. Мы должны были подготовить все свои суда ко времени выхода хлебной экспедиции: каждому транспорту поручалось взять на буксир наши баржу или лихтер, а буксирные пароходы должны были следовать за ними самостоятельно.

Казалось, все шло хорошо. Но пока мы продолжали жить в бараке, нас одолевали клопы; никакие меры не помогали. Все сходились во мнении, что уничтожить их можно только поджогом барака. К этой напасти прибавилась иная: больше десятка наших людей заболели дизентерией. Не миновала и меня эта хворь. Но в госпиталь никто не пошел. Здоровые переселились на суда, а мы, больные, остались в бараке. Работы не бросали, болезнь переносили на ногах, принимая медицинские снадобья и лечась народными средствами. Наш замечательный артельщик дядя Вася ежедневно приносил с базара свежую чернику, выменивая ее на соль. Все больные были посажены на черничную диету. Ели ее свежей, пили сок, варили черничный кисель. Принятая на должность кока на буксирный пароход «Амстердам» уже немолодая женщина тетя Шура приготовляла из свежей картошки крахмал, кисель получался густой, душистый и вкусный. Так с помощью нашей «родни» — «дяди» и «тети» — мы побороли болезнь и выжили... Все подготовительные ремонтные работы закончили в срок. Три баржи надежно законвертовали — герметично закрыли трюмы и заварили иллюминаторы. Их должны были буксировать (без груза и людей) транспортные суда. На лихтеры погрузили полученные от «Беломортрана» для Енисейского пароходства несколько бухт стального и манильского тросов, трюмные брезенты, запасные тросы (на случай замены браг) и другое имущество. [18]

На каждом лихтере был шкипер и три матроса. До Обской губы их также должны были буксировать транспорты, а дальше предполагалась буксировка нашими буксирными судами.

Мы уже несколько дней жили на своих посудинах. Ходовые испытания буксирных пароходов показали хорошее качество ремонта. Получив настоящий морской паек, все повеселели и с нетерпением ждали выхода в море. На буксирном пароходе «Амстердам» пошел архангельский капитан Александров, помощником — красноярец Леонид Морозов, боцманом — Николай Юферов, матросами были я и еще два человека; на буксирном пароходе «Вильгельмина» команда состояла из красноярцев, капитаном был Август Робертович Ванаг. (К сожалению, дневник, который я вел в те дни, во время блокады Ленинграда так отсырел, что восстановить фамилии всех участников экспедиции было невозможно, а в памяти они тоже не сохранились.)

В погожий августовский день архангельцы проводили в море пароходы хлебной экспедиций «Г. Седов», «А. Сибиряков», «Канин», «Обь» и «Енисей», которые повели на буксирах наши несамоходные суда. «Амстердам» и «Вильгельмина» шли в кильватер.

Вначале мы не отставали от всего каравана, но когда повернули на северо-восток и пошли против встречной волны, наши пароходики стали зарываться и терять ход. Вскоре транспорты с баржами на буксире маячили уже где-то на горизонте. С «Вильгельмины» передали семафором, что помпа не успевает откачивать воду из форпика, который заполнился водой, и поэтому они против волны идти не могут.

Подойдя к «Вильгельмине», мы увидели, что нос судна осел почти до привального бруса. Оказалось, что пробки, которыми были закрыты клюзы якорных канатов, выбило волной. Вода попала в цепной ящик, а затем и в форпик. Водяную магистраль чем-то забило, и вода не поддавалась откачке. Посоветовавшись, капитаны решили вернуться в Архангельск. В это время мы находились примерно на траверзе Верхней [19] Золотицы. Пока на «Вильгельмине» не откачали всю воду из форпика, идти полным ходом не могли. Только через сутки добрались до Архангельска. На «Амстердаме» тоже оказалось много воды в носовых помещениях и было выбито стекло в рулевой рубке.

Подготавливая суда к новому выходу в море, мы тщательно проверили все забортные отверстия, водоотливные системы, горловины угольных ям, вставили выбитые в рубках стекла и зашили их досками, оставив лишь смотровые щели. Мы превратили наши пароходики в герметически закупоренные «бочки», теперь вода могла попасть внутрь судна только через дымовую трубу.

К.А. Мецайк и М.И. Сидельников выхлопотали для нашего сопровождения ледокол №8 под командованием капитана Сухорукова.

Еще раз все внимательно проверив и пополнив запасы вторично вышли в море. Погода сначала была хорошая, шли полным ходом, но у мыса Канин Нос нас все же прихватил свежий ветер.

«Амстердам», сильно перегруженный дополнительными запасами, с трудом взбирался на гребень волны и затем стремительно летел вниз. Винт в это время бешено вращался в воздухе. Суденышко вновь поднималось на волну и почему-то в каждую третью или четвертую волну зарывалось носом. Огромный вал перекатывался через все судно, и в такой момент из воды выступали только мачта, труба и верхняя часть рулевой рубки.

Широко расставив ноги, я в огромным усилием справлялся со штурвалом, стараясь удержать судно на курсе. Путевой компас, как на многих судах голландской постройки, был вделан в подволок рубки. Чтобы следить за курсовой чертой, приходилось держать голову почти непрерывно запрокинутой назад, поэтому с непривычки шея затекала, кровь приливала к затылку, и казалось, что его колют тысячи иголок.

Когда пароход зарывался носом, думалось, что волна снесет всю рубку, а в лучшем случае, выдавит стекла, несмотря на то, что они зашиты досками. Весь корпус [20] скрипел, дрожали и перекашивались палубные надстройки. В такие моменты я невольно зажмуривал глаза. Но масса воды проносилась мимо, в рубке светлело, и пароходик вновь был на гребне.

Так продолжалось уже третий час. Меня давно должен был сменить первый рулевой. Но попасть из кубрика в рубку было невозможно. Все люки надежно задраены. Открыть люк — значит затопить помещение. Меня страшно тошнило. Мое лицо приобрело желто-зеленый цвет недозрелого лимона. Иногда думалось, что вот сейчас упаду и не смогу больше пошевелить ни рукой, ни ногой. Борясь со слабостью, я продолжал цепко держаться за штурвал. Искоса посматривал на капитана и его помощника, которые внимательно следили за моими движениями и показаниями компаса. Пошел четвертый час испытания моих сил. Море не стихало. Но волна стала более пологой, и пароходик реже зарывался носом. Мне не было легче от этого. Темнело в глазах. Курсовая черта компаса расплывалась в широкую черную ленту. Запрокинутый назад затылок уже не покалывало, он просто одеревенел. Мое оцепенение нарушил полос капитана.

— Что же, видно, смена и сейчас не сможет прийти. Становись-ка, Леонид Дмитриевич, на руль, — сказал он помощнику. — Надо дать отдохнуть парню. Две рулевые смены выстоял в этакую погоду. Зеленый моряк, и лицом-то позеленел, рвет его, а дело не бросил, хорошо!

Капитан, здоровенный мужчина, потомственный помор-беломорец, был неразговорчивым человеком. У меня после его слов даже сил прибавилось, и я заявил, что смогу простоять еще несколько вахт. Но помощник капитана настойчиво и твердо отобрал у меня штурвал.

В продолжение двадцати часов мы с помощником капитана стояли на руле. Менялись через каждые два часа. В свободное время я ложился на палубу в углу рубки. Тошнота продолжала мучить. Желудок давно был пуст, и казалось, что он вывернется наизнанку. Наконец, улучив удобный момент, из кубрика выбрался [21] боцман Николай Юферов. Пока он добежал до рубки, его чуть не смыло волной.

Капитан снова нарушил молчание.

— Ты бы, Алексей, поел чего. Сухарь со свиными консервами хорошо, а лучше, конечно, трещочки, — в шкафу все есть.

Сам он уже плотно закусил, съев огромный кусок вареной трески. Одна мысль о еде подгоняла к горлу новую порцию желчи. Но, подчиняясь уверенному, спокойному голосу капитана, я пересилил себя. Сначала пожевал сухарь и немного консервированного гороха со свининой, а потом, расхрабрившись, съел и кусок трески. Сразу почувствовал себя бодрее. Но недолго продолжалось приятное состояние сытости. Часа через полтора новый приступ тошноты заставил меня снова отдать дань морю. И снова стал свет не мил.

На третьи сутки ветер стал стихать. Пароходик по-прежнему стремительно летал вверх и вниз по валам мертвой зыби, но воду на себя не принимал. К этому времени я значительно повеселел: не только стоял на руле, но и помогал кочегарам убирать с палубы в бункера уцелевшие остатки угля, взятого в запас для дальнего перехода. Несмотря на отвращение, заставлял себя есть. Приступы тошноты становились все реже. А когда мы пришли в Черную губу на Новой Земле, я окончательно пересилил морскую болезнь.

В течение всего перехода капитан продолжал молча наблюдать за мной. Мы стали на якорь под берегом, на спокойной воде. Было время ужина. Меня, как самого молодого матроса, боцман послал на камбуз. На палубе я встретил капитана.

— Так вот, Алексей, не ошибся я, когда брал тебя в море. Переборол ты себя. Главное — выдержка, смекалка, стойкость — в тебе есть, словом, самые нужные морские качества. Теперь и чарку выпьешь. А то все боцману твоя доля доставалась.

В кубрике все были поражены, когда я залпом выпил стакан водки.

— Ну, здорово хватил Лешка! Значит, совсем оморячился, — засмеялись бывалые моряки. [22]

А я, сразу захмелев и от выпитой водки и от нахлынувшего счастья — ведь все, и главное капитан, признали меня настоящим моряком, — забрался на койку и заснул мертвецким сном... С тех пор прошло много лет. При плавании в Арктике давно отменили выдачу чарки водки, но свое морское крещение я запомнил на всю жизнь.

В тот год наши буксирные пароходики, несмотря на помощь ледокола №8, смогли добраться лишь до Оби. На Енисей, они пришли только следующим летом. Все свободное время отдавая учебе, я осенью 1922 года поступил в Водный техникум на судоводительское отделение...

За многие годы плавания на различных судах мне не раз приходилось наблюдать за действием качки на людей, впервые попавших в море. Не следует верить моряку, который хвастливо утверждает, что ему никакая качка нипочём. В той или иной степени качка действует на каждого человека. Ведь совершенно не свойственно человеческому организму находиться в состоянии постоянной качки.

Медики установили, что морская болезнь происходит от переливания жидкости в улитке среднего уха. Это действует раздражающим образом на соответствующие нервы, что и вызывает морскую болезнь. Организм подавляющего большинства людей постепенно осваивается с новой для него обстановкой, но происходит это не без воли человека. Лишь очень незначительное число людей не может привыкнуть к качке; немного и таких, на которых качка не действует даже в первый день пребывания в море.

Великий советский физиолог академик И.П. Павлов, возвращаясь на теплоходе из Лондона в Ленинград, попал в качку. Впоследствии, делясь своими впечатлениями о путешествии, он рассказал, что сначала сильно страдал от морской болезни. Но, сосредоточив свою волю, он стал смотреть на блестящий никелированный шарик кровати и вскоре почувствовал облегчение. Такое явление Павлов объяснил связью глазных нервов с другими нервами, раздражение которых вызывает [23] морскую болезнь. В этом случае значительна роль воли человека в преодолении морской болезни.

Бывает и так, что моряк, проплававший уже несколько лет на одном судне, попадая на другое, вновь поддается морской болезни. Товарищи начинают над ним посмеиваться: говорил — моряк, а сам «в Ригу едет».

В данном случае насмешки неуместны. Человек, привыкший к качке на одном судне, начинает укачиваться на другом, потому что период качки у каждого судна свой, и организм, привыкший к какому-то одному ритму качки, не сразу приспосабливается к новому.

Однажды я наблюдал за двумя молодыми матросами, впервые попавшими в море. Один, стоя на руле, жестоко страдал от морской болезни. Он бледнел, зеленел, но штурвал из рук не выпускал и удерживал судно точно на курсе. Пересиливая себя, матрос приходил к столу вместе со всеми. Через полмесяца плавания он так привык к морю, что отлично чувствовал себя в любую качку. Выдержка и упорство взяли верх.

Другой же матрос, который при качке начинал ослаблять волю, ложился «отдохнуть» и ничего не брал в рот по целым суткам, привык к качке много позже и с большим трудом.

Следовательно, к качке может привыкнуть любой человек. Нужна только выдержка, а главное — упорное желание победить морскую болезнь.

Я рассказал об одном морском качестве — об умении переносить качку. Но понятие «морские качества» значительно шире. Оно включает в себя многие свойства характера: терпение, самообладание, настойчивость, решительность, умение приспосабливаться к любым обстоятельствам, любовь к своему судну и другие.

С этими качествами люди не рождаются, они вырабатываются с течением времени. И чем человек настойчивее, чем больше любит свое дело, свою морскую профессию, тем скорее приобретает он качества, необходимые для каждого моряка. [24]



На торговых судах. Из дневника моей юности | В глубинах Балтики | Зимовка у Певека