home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Боевые мили «Калева»

У кораблей, как и у людей, у каждого своя судьба, и никто не может предугадать, сколь длинной будет жизнь. О корабле, как и о человеке, прошедшем через все испытания войны и ставшем победителем, помнят, пишут. А если корабль, выполняя боевое задание, погиб в самом начале войны, разве он не герой? Мы не вправе его забывать.

Короткой оказалась боевая жизнь подводной лодки «Калев». Эта лодка была построена в Англии для военно-морского флота буржуазной Эстонии. Военно-морской флаг Советского Союза на «Калеве» подняли 19 августа 1940 года и зачислили его в подводные силы КБФ. На лодке остались служить эстонские подводники: боцман мичман Микуль Адеевич Метсар, старшина минно-торпедной группы главстаршина Хельмуд Юрьевич Адлер и старшина группы трюмных Велло Густавович Ветеля.

3 октября 1940 года в командование лодкой вступил старший лейтенант Б. Ныров. О нем хочется рассказать подробнее.

Борис Ныров родился 6 августа 1911 года в Петербурге, в семье служащего. В детстве несколько лет жил в Иране. Там, в советском торгпредстве, работал его отец Алексей Ныров. В семье было правилом изучение языка страны пребывания и нескольких европейских. С утра до обеда говорили по-персидски и по-немецки, затем по-французски. Позже, когда Борис стал уже военным моряком, он освоил английский.

В 1930 году Борис Ныров окончил школу-девятилетку в Ленинграде и поступил в Кораблестроительный институт. В старших классах школы и в институте увлекался плаванием на спортивных яхтах. Он был отличным спортсменом и в короткое время добился получения диплома командира яхты. В 1927 и 1931 годах участвовал в спортивных походах на яхте «Металлист» из Ленинграда в порты Эстонии, Латвии, Финляндии и Швеции. [282]

В школе Борис вступил в члены ВЛКСМ, а в институте стал кандидатом в члены ВКП(б). После второго курса Кораблестроительного института Нырова призвали в Военно-Морской Флот и направили на курсы ускоренной подготовки командного состава. В конце 1935 года он окончил курсы комсостава и лейтенантом на правился для дальнейшей службы на Краснознаменный Балтийский флот. С 7 марта 1936 года Ныров — штурман подводной лодки М-71, а с ноября того же года — исполняющий обязанности командира лодки. В феврале 1938 года ему присвоили звание старшего лейтенанта и назначили командиром подводной лодки М-91.

В апреле 1938 года у Нырова произошло большое событие: его приняли в члены ВКП(б). За время службы на подводных лодках М-71 и М-91 Бориса не раз поощряли за победу в социалистическом соревновании, в том числе грамотой Военного совета Краснознаменной Балтийского флота. Вскоре после назначения командиром «Калева» Нырову присвоили звание капитан-лейтенанта. Он был уже опытным моряком-подводником. Новая лодка существенно отличалась от подлодок известных ему проектов, и Ныров с рвением принялся ее изучать. В то время командиры подводных лодок, базировавшихся в Таллине, жили на частных квартирах. Ныров не составлял исключения. Чтобы легче объясняться местными жителями, он решил изучить эстонский язык. В этом ему помогали старшины групп эстонцы. Отличной учительницей стала соседка по квартире Шурочка Осипова, с которой Борис познакомился. Изящной и общительной блондинке исполнилось двадцать четыре года, и она была полна сил и энергии. Шурочка составляла Борису задания, и через несколько месяцев он мог объясняться по-эстонски довольно свободно. За зим 1940/41 года они крепко подружились. В начале лет «Калев» перебазировали в Либаву. Зайдя попрощаться, Борис сделал Шурочке предложение. Он рассчитывал июле пойти в отпуск, и они наметили день свадьбы. Но война нарушила все планы... [283]

В день начала Великой Отечественной войны «Калев» и «Лембит» находились в Либаве. По распоряжению командира Либавской военно-морской базы обе лодки 23 июня перешли в Виндаву. В ноль часов 25 июля «Калев» и «Лембит» в сопровождении БТЩ «Фугас» и двух катеров «МО» вышли из Виндавы вместе с подводной лодкой С-7 и в тот же день прибыли в Усть-Двинск. Через несколько дней «Калев» и «Лембит» перебазировались в Кронштадт.

Первое боевое задание командир «Калева» Б. А. Ныров получил 7 августа. Ему поручалось выставить минное заграждение на фарватерах, ведущих к Виндаве и Либаве, а затем нести службу в районе между параллелями от маяков Овизи и Ужава и топить суда противника на правах неограниченной подводной войны на море.

Рано утром 8 августа «Калев» вышел из Таллина с эскортом из пяти тральщиков и двух «морских охотников». Такое обеспечение выхода лодки в море вполне себя оправдало. На переходе в тралах взорвались три мины, а две мины, подсеченные тралом, всплыли. Их тотчас же расстреляли. Тральщики вывели «Калев» до меридиана маяка Ристна на острове Даго (Хийумаа).

Придя в район позиции, командир несколько дней выявлял фарватеры, по которым двигались суда противника. Крупные корабли не появлялись. Наблюдалось движение тральщиков, катеров и небольших судов. Они выходили из Виндавы и Либавы по фарватерам и, дойдя до глубин 15–18 метров, поворачивали и шли вдоль берега в северном или южном направлениях. Очевидно, тральщики проверяли пути для крупных судов.

Около полуночи 12 августа «Калев», следуя по 17-метровым глубинам, выставил минное заграждение из десяти мин с углублением от поверхности воды три метра. Транспортов противника не было видно. Наконец 18 августа появились два транспорта. Они шли с юга под охраной двух тральщиков и торпедного катера. Тотчас была объявлена боевая тревога и началась [284] атака. Когда лодка легла на боевой курс, расстояние до головного транспорта, выбранного командиром для атаки, было 24 кабельтова. При очередном подъеме перископа Ныров увидел торпедный катер, мчавшийся прямо на перископ. Пришлось срочно опустить перископ и увеличить глубину погружения. Катер прошел над лодкой.

Маневрировать на глубинах в 16–18 метров очень сложно. Снова подвсплыли и подняли перископ. Транспорты уже подходили к повороту на Виндавский створ, Ныров увеличил ход до полного и скомандовал: «Курс — тридцать один градус», считая, что можно будет произвести залп, когда транспорт повернет в гавань. Однако эта мера не помогла. Транспорт повернул прежде чем лодка легла на нужный курс. Минуты уклонения от торпедного катера и малые глубины помешали успешному выполнению атаки. По-видимому, сыграла свою роль и недостаточная обученность личного состава лодки. Но минное заграждение сделало свое дело. Как стал впоследствии известно, на минах «Калева» подорвались и затонули плавбаза «Мозель» и транспорт «Франценбург». Кроме того, на мине подорвался и выбросился на отмель транспорт «Эспирайт».

21 августа «Калев» вернулся в Таллин и ошвартовался у плавучей мастерской «Серп и Молот». Первый боевой поход сплотил экипаж и помог лучше освоит технику лодки в обстановке боевой действительности.

Гитлеровские полчища рвались к городу. Зенитная пушка «Калева» все время была в готовности к отражению воздушных налетов фашистской авиации.

Настало время покинуть Таллинскую бухту, и «Калев» 28 августа занял свое место в строю военных кораблей, направлявшихся на восток.

Случилось так, что вначале, следуя в кильватере «Лембиту», «Калев» после гибели подводной лодки С-5 и эскадренного миноносца «Яков Свердлов», подорвавшихся на минах, отстал от основной группы кораблей пошел вместе с транспортами и многочисленными малыми судами. Фашистская авиация непрерывно [285] атаковала. Зенитного огня было мало, и «Калеву» несколько раз пришлось срочно погружаться, уклоняясь от авиации.

Фашистский самолет низко пронесся над лодкой. Ныров был ранен осколками разрывного снаряда, и нашел в себе силы, чтобы спуститься в рубку и задраить люк. Лодка ушла под воду. Преодолевая минные заграждения и отбиваясь от самолетов, «Калев» пришел в Кронштадт. Лодке требовался небольшой ремонт. Личный состав принялся его выполнять под руководством инженера-механика лодки А. И. Напитухин.

В конце сентября по приказу командования бригад с лодки списали несколько моряков, в том числе и старшин-эстонцев, для направления в другие воинские части. Группа моряков-эстонцев с «Калева», так же как лембитовцы, не успела выехать из Ленинграда до его окружения. Позже они были отправлены самолетом в тыл и затем вошли в состав национальной эстонской части Красной Армии, участвовали в боях за освобождение родной Эстонии от фашистских захватчиков.

С доукомплектованием лодки личным составом возникли трудности. На должность боцмана пришлось перевести боцмана с подводной лодки М-94 главного старшину Н.А. Трифонова. После гибели подводной лодки С-5, подорвавшейся на мине во время перехода из Таллина в Кронштадт, одним из немногих спасшихся был старшина 2-й статьиг.И. Посевкин. Он уже оправился от перенесенной травмы, и теперь его назначили командиром отделения трюмных. На остальные должности определили моряков «Калева»: краснофлотца И.А. Авилова — старшим минером, старшину 1-й статьи К.И. Агеева, бывшего до этого командиром отделения, — старшиной группы трюмных.

Командный состав на лодке остался прежний. Весь сентябрь и несколько дней октября на лодке продолжался ремонт и одновременно проводилась боевая подготовка. [286]

Командир лодки Б.А. Ныров почти поправился после ранения. Военком лодки старший политрук Ф. А. Бондарев, старпом старший лейтенант А.Н. Норд, штурман старший лейтенант А.А. Фомин, инженер-механик инженер-капитан-лейтенант А.Н. Напитухин, командир минно-торпедной боевой части лейтенант Н.В. Белоус — все коммунисты, все четко знали свои обязанности. Коллектив подводной лодки был готов выполнить любое задание Родины.

15 октября командование бригады объявило на «Калеве» оперативную готовность, и лодка перешла из Ленинграда в Кронштадт.

Вскоре командира и комиссара вызвали в штаб. Там они получили специальное задание: кроме обычных запасов лодки на полную автономность плавания требовалось принять все необходимое для обеспечения высадки на берег разведгруппы в составе трех человек со снаряжением и радиостанцией.

Все приготовления к походу держались в строжайшем секрете. В боевом приказе, полученном командиром, указывался район действий «Калева» в Финском заливе. С востока он ограничивался меридианом 25° (примерно у маяка Кери), а с запада — меридианом 24°20' (примерно у маяка Сууруппи), Командиру предлагалось выявить пути, используемые противником для подхода к Таллину, и выставить на них минные заграждения. После этого надлежало топить фашистские суда торпедами на правах неограниченной подводной войны. В задачу первостепенной важности входила высадка разведгруппы. Ориентировочно она намечалась в бухточке Ихасаллунин.

Вечером 27 октября, за несколько часов до выхода лодки из Купеческой гавани Кронштадта, прибыли разведчики. Первой появилась женщина. Раньше она была учительницей в эстонской школе, а в разведку шла радисткой. Затем прибыли двое мужчин. Один из них служил матросом в эстонском флоте и хорошо знал побережье. Имена всех держались в секрете.

Проводить лодку в поход на пирс пришли представители штаба и несколько командиров лодок. Последние [287] рукопожатия, слова доброго напутствия — и командир капитан-лейтенант Ныров шагнул с пирса на лодку.

— Отдать швартовы!

Лодка двинулась в ночную тьму, в неизвестность.

Участок пути до острова Гогланд лодка прошла согласно плановой таблице, разработанной штабом бригады, и легла на грунт. Ночью 29 октября «Калев» благополучно миновал Гогланд и продолжил движение в надводном положении к указанному району действий.

Прошло несколько дней. На радиосвязь лодка не вышла и сигнала о постановке минного заграждения не подала. Впоследствии стало известно, что задачу по высадке разведгруппы «Калев» выполнил и разведчики вышли на связь. Много позже, уже после окончания войны, сопоставив некоторые факты, пришли к выводу, что «Калев» подорвался на минах и затонул западнее острова Найсар, на меридиане Сурупи, предположительно 30 октября — 1 ноября 1941 года.

Вместе с лодкой погиб замечательный коллектив подводников — коммунистов и комсомольцев, беззаветно преданных своей социалистической Родине.

На лодке служили представители пяти союзных и автономных республик. Пять подводников — кавалеры боевых орденов и медалей. Ордена Красной Звезды носили на груди П.М. Кузнецов и Н.Я. Харламов, Красного Знамени — С.Д. Петров, медаль «За отвагу» — К.И. Агеев, медаль «За боевые заслуги» — Н.А. Трифонов. В то время на лодках такое количество орденоносцев было редкостью.

В экипаже было восемь членов партии и семь кандидатов в члены ВКП(б), двадцать один комсомолец. Минер И. Авилов и командир отделения гидроакустиков В. Афанасьев перед боевым походом подали заявления с просьбой принять их в ряды Ленинского комсомола. Поэтому экипаж «Калева» по праву можно считать партийно-комсомольским. Имена всех заслуживают быть высеченными на граните памятника подводной лодке «Калев», который будет установлен [288] в Кадриорге рядом с Краснознаменной подводной лодкой «Лембит».

А что же сталось с Шурочкой?

После опубликования 31 октября 1981 года в газете «Молодежь Эстонии» моего очерка «Последний поход «Калева» в Ленинград приехала группа школьников кружка «Красный следопыт» при Таллинском Дворце пионеров во главе с руководителем — учительницей Ольгой Николаевной Марченко. Более двух лет красные следопыты вели поиск, собирая материал об экипаже «Калева» по адресам мест призыва и жительства, который я им ранее выслал. Они разыскали многих родных погибших калевцев, получили от них фотографии и разные реликвии для своего музея. Дотошные кружковцы нашли невесту командира «Калева» Бориса Нырова Шурочку — Александру Ивановну Осипову.

Таллинцы приехали в Ленинград, чтобы побывать в Центральном военно-морском музее, продолжить поиск и передать отчет о проделанной работе. И вот у меня в руках адрес.

4 ноября 1983 года в пасмурный ветреный день мы с женой пересекли парк Кадриорг и подошли к небольшому красивому, стоящему в глубине садика двухэтажному белокаменному коттеджу на улице Мяэкальда. На звонок, не спрашивая, нам открыла парадную дверь пожилая женщина среднего роста, одетая в темное плюшевое пальто.

— Здравствуйте. Вы Александра Ивановна Осипова?

— Да, это я.

— Простите за беспокойство, я командир подводной лодки «Лембит» Матиясевич. Мы с женой хотели с вами поговорить.

— Пожалуйста. Пройдемте наверх.

По крутой узенькой внутренней лестнице в два марша мы поднялись на второй этаж.

— Нет, нет, не раздевайтесь. У меня холодно. Я вас приму в большой комнате. Я живу сейчас в маленькой — там теплее, но ужасный хаос, ведь я вот-вот [289] должна переехать в государственную квартиру. Дом подлежит сносу, так как здесь проложат теплоцентраль.

В большой светлой комнате окнами в парк по всему было видно, что хозяйка готовится к переезду. Часть мебели была обвязана ветошью, стояли упакованные чемоданы. Мы сели у круглого столика.

— Скажите, пожалуйста, вы были знакомы с командиром подводной лодки «Калев» Борисом Ныровым?

— Да... Это было очень давно. Прошло сорок три года с того дня, как мы в ноябре сорокового познакомились. Но тот день, как, впрочем, и все дни, когда мы были вместе, я хорошо помню. У соседей играл патефон, у них были хорошие пластинки. Мы жили с мамой скромно, и мне захотелось послушать музыку. Когда я вошла в комнату, там был молодой командир в морской форме. Хозяйка квартиры нас познакомила. Как-то сразу мы почувствовали взаимную симпатию. Вот с того дня все свободное время, а его у Бориса было мало — он только что вступил в командование подводной лодкой — мы проводили вместе. Весной сорок первого, перед отходом лодки из Таллина, Борис сделал мне предложение. Мы с мамой всё обсудили и решили сыграть свадьбу там, где будет базироваться лодка. Но больше мы с Борисом так и не виделись. У меня сохранилась только открытка. Сейчас найду. Вот, прочтите.

«Добрый день, Шурочка! Сегодня пришли в Ригу и сегодня же уходим отсюда. Поплавал хорошо, все идет прекрасно. Погода стоит чудная, я изрядно загорел, и ты, наверное, меня теперь сразу и не узнаешь. Скучаю без тебя, из Либавы напишу подробнее.

Целую. Борис».

— Письмо из Либавы пришло, но, к сожалению, сберечь его не удалось. — У Александры Ивановны навернулись слезы, и она замолчала.

Несколько часов мы провели в тихой беседе. Рассказывая о пережитом, Александра Ивановна иногда не выдерживала и плакала, уткнувшись в платок. Подчас и мы с женой едва сдерживали слезы. [290]

После оккупации Таллина гитлеровцами Шурочка с матерью жили выменивая продукты на вещи. Потом ей удалось устроиться на частную фабрику. Работала в конвертном цехе. Грузчиками там были советские военнопленные. Один из них — худой, высокий, совсем еще юноша, — привлек ее внимание. С каждым днем силы его таяли. Шура передавала ему тайком то кусок хлеба, то еще что-нибудь съестное. Однажды (Александра Ивановна запомнила тот день — 3 июня 1944 года) пленный взвалил на спину тяжелый тюк, пошатнулся и упал, ударившись головой о цементный пол. Кровь хлынула изо рта. Шура бросилась на помощь с тряпкой, намоченной в холодной воде.

— Как ты смеешь помогать этому паршивому большевику, ведь он наш враг? — заорала тут же появившаяся надсмотрщица.

Шура не сдержалась:

— Фашисты — наши враги, а не советские люди...

Пленный умер на ее руках. На другой день рано утром Шуру увезли в гестапо. К ней уже давно присматривались. Возможно, кто-то донес, что у нее в доме в начале войны видели постороннего мужчину, который потом исчез. Во время оборонительных боев под Таллином в 1941 году был подбит танк. Шуре удалось спрятать у себя дома раненого танкиста Николая Федосюткина. Через некоторое время она переправила его к своей знакомой Маал Хермелине в деревню Витала. В конце года танкист ушел из деревни в надежде перейти через линию фронта. Больше Шура ничего о нем не знала.

— Но вот неожиданно, как и вы сегодня, — продолжала Александра Ивановна, — в шестьдесят девятом году Николай Федосюткин разыскал меня. Ему удалось пробраться к своим, и он снова сражался с врагом. А вовремя визита ко мне он работал лесничим на Урале.

Полтора месяца продержали Александру Ивановну в тюремной одиночке, а потом вместе с другими заключенными отправили на пароходе в Данциг. Александра Ивановна стала узником номер 64 866 концлагеря [291] Штутгоф, находившегося в двадцати шести километрах от Данцига. Ее причислили к политическим заключенным и отметили краевым матерчатым знаком на груди.

— Ежедневно в шесть утра устраивались проверки на открытом плацу, — рассказывала Александра Ивановна, — где врач определял пригодность к работе. Непригодных оставляли в лагере, а когда работавшие возвращались, тех уже успевали отправить в крематорий. Так же поступали и с детьми, которых по прибытии в лагерь отбирали у матерей. Среди заключенных были русские, поляки, эстонцы, латыши. Евреев содержали в отдельном бараке. Однажды рано утром из этого барака стали выбегать женщины и бросаться на проволоку стоком, которой был окружен лагерь. Они узнали, что днем их должны увезти на уничтожение в газовых камерах. Они предпочли мгновенную смерть мучительной.

Не знаю, можно ли считать охранников в лагере нормальными людьми. Особенно выделялся эсэсовец Отто. Он всегда был под хмелем, а когда напивался, устраивал развлечение: натравливал овчарку Буми на очередную жертву и любовался тем, как его любимица загрызала заключенного насмерть.

Весной 1945 года заключенных начали отправлять из лагеря на запад. Последнюю партию в несколько сот человек 26 апреля отправили в порт и загнали в трюм большой баржи. По сильной качке и ударам волн догадались, что баржу вывели в море. Вскоре фашисты бросили баржу на произвол судьбы. Десять дней ее носило по волнам. Без пресной воды и пищи многие не выдерживали и бросались в море.

На баржу случайно наткнулись польские рыбаки и привели ее в немецкий порт Фленцбург, расположенный на берегу узкой бухты, граничащей с Данией. К тому времени в живых осталось менее пятидесяти человек.

— Думаю, я выжила только потому, — продолжала Александра Ивановна, — что от природы была очень здоровой. Потом нас перевезли на шведский остров [292] Мальме и поместили в санаторий Международного Красного Креста. В конце июня бывших узников концлагерей советских граждан отправили пароходом на Родину. Второго июля сорок пятого года мы прибыли в Ленинград. Когда я вернулась в Таллин, меня направили на работу в горсовет на должность секретаря-переводчика к первому заместителю председателя горисполкома товарищу Трейману, где проработала до пятьдесят девятого года.

Замуж Александра так и не вышла. У нее было извещение, в котором говорилось, что Б. А. Ныров «пропал без вести». Но ведь это не значит, что человек погиб. И она жила надеждой.

На наш вопрос Александра Ивановна ответила.

— Когда папа погиб в море, мама поступила на работу в цех по изготовлению рыбных консервов. Нам трудно жилось. Мама была молодая, красивая. Ей делали предложения хорошие, солидные люди. Но в ее сердце был только один любимый, и она осталась ему верна. Я такой же однолюб, как мама.

Александра Ивановна на пенсии. Ее одиночество скрашивают пионеры группы «Поиск» таллинской средней школы №12. Они заходят к ней, приглашают к себе на встречи. Ленинградские друзья Нырова также не забывают ее. [293]



Лембитовцы в боях на суше | В глубинах Балтики | Спустя годы