home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 35

Было время, когда я рассматривал влияние африканских племенных войн на окружающую среду, испытывая одновременно и ужас, и восхищение. Те же чувства владели мной последние девять месяцев. Конечно, я знал, что эта реакция в значительной степени вызвана фотографиями стычек, разносимыми мировыми новостными службами; и все же, полностью осознавая эти манипуляции, я был поглощен и взволнован происходящим в той же мере, как и весь остальной мир. Поэтому мне не было дела до других, куда более разрушительных кампаний, развернутых против тропических лесов в других частях мира союзом лесных, сельскохозяйственных и скотоводческих фирм, что были частью огромных корпораций. Эти корпоративные монстры, в свою очередь, правили новостными службами, фокусирующими внимание публики в первую очередь на Африке и подобных местах. Уровень истребления тропических лесов, ничуть не менее важных для здоровья планеты, чем их африканские аналоги, сильно превышал все, что могли натворить даже в самых жестоких своих сражениях люди вроде моего друга, вождя Дугумбе, и его врагов. Но бизнес есть бизнес, а торговля есть торговля, поэтому мир так и не увидел последствий широкомасштабной дефолиации, кроме как в случайных свидетельствах независимых журналистов.

Такое положение вещей сохранялось до тех пор, пока не стало слишком поздно. То есть до тех пор, когда ученые начали не предсказывать, а докладывать об изменениях состава воздуха, сопровождавших исчезновение этих природных кислородных лабораторий. Глобальное разрушение атмосферы, когда мировая общественность наконец его заметила, вызвало повсеместную панику и беспрецедентное движение за спасение оставшихся лесов, отнюдь не миролюбивое, а весьма агрессивное. Результатом стало создание специальных "наблюдательных отрядов" ООН, — а на самом деле многонациональных вооруженных сил: их забрасывались в места, которые еще можно было спасти, — в Бразилию, в различные части Центральной Америки, в Малайзию.

Бразильцы и жители Центральной Америки отнеслись к этому сравнительно спокойно. Но жители Малайзии, ведомые своим древним воинственным духом, восстали против иностранного вторжения. Они решили, что не позволят отобрать один из немногих источников дохода, который остался у них после краха 2007 года, без соответствующей компенсации. На выплату компенсаций не пошла или не захотела пойти ни одна западная страна. Так вспыхнула война нового типа, война за ресурсы, в сравнении с которой поблекли вооруженные конфликты мира за нефть и воду. Правда, Восточную Малайзию удалось подавить довольно легко благодаря щедрому пожертвованию, предложенному ООН соседним Брунеем, чей султан был рад восстановить репутацию своего крохотного княжества, погрязшего в скандалах. Но в Западной Малайзии дела пошли по-другому.

Вторгшись по трем направлениям, войска ООН столкнулись с неожиданно жестким сопротивлением. Плененных захватчиков пытали до смерти, а их изуродованные тела с торчащим изо рта флажком ООН подбрасывали к линии фронта. В конце концов союзные войска закрепились в большинстве городов на полуострове, но несколько из них остались непокоренными. Эти-то города и стали каналами сообщения с горными джунглями, в которых союзники вязли, как в смертельной трясине. Сами же города стали словно магнитом приманивать мошенников и торгашей всего мира. Таков был монстр, в чью пасть волокли меня мои друзья.

Наше путешествие началось в Марселе, так как именно этот город выбрал Эшкол, чтобы покинуть Францию. Имя "Винсент Гамбон", что значилось в его авиабилете, вскоре объявилось в списке пассажиров суперэкспресса, направляющегося из Труа на юг. Как только поезд отошел от станции, наш корабль последовал за ним, под защитой голографического проектора слившись с французским ландшафтом так, чтобы Эшкол не смог нас засечь. В Марсель поезд прибыл за несколько часов до отправления самолета, так что и у нас, и у него было достаточно времени, чтобы добраться до аэропорта.

Малкольм решил, что к самолету нужно держаться так же близко, как к поезду, даже пока он еще на земле. Эта перспектива вызвала беспокойство не только у меня, но и у других членов команды. Дело даже не в трепете, испытываемом при въезде в один из самых переполненных и перегруженных международных аэропортов. Опасный настолько, насколько опасна разновидность русской рулетки, которую мы зовем "воздушным путешествием", полет на нерегистрируемом и фактически невидимом летательном средстве в самое пекло этого адского цирка казался верхом глупости. Но Лариса, правившая кораблем, предвкушала эту эскападу с таким восторгом, что мне оставалось лишь надеяться на ее генетически улучшенную скорость реакции и стараться не слишком часто смотреть вверх.

Но оказалось невозможным, поскольку это и пугало, и веселило. Я и не догадывался, что корабль, так медленно и грозно паривший над стенами тюрьмы Бель-Аил, способен на почти игривую резвость, с какой мы метались в марсельском международном аэропорту "Ле Пен" среди взлетающих, садящихся и выруливающих по взлетной полосе самолетов. Здесь было чего страшиться: темп, с которым самолеты садились и взлетали, был настолько высок, что десятки коммерческих бортов то и дело резко меняли курс, чтобы не врезаться друг в друга. Но Лариса, маневрируя в опасной близости от них, казалось, находила в этом некое извращенное удовольствие. Даже вскрикивая от испуга, я так и не почувствовал смертельной опасности, и уже через несколько минут мои вопли стали периодически перемежаться хохотом.

Так или иначе, я вовсе не расстроился, когда гигантский аэробус Эшкола, в коем была заключена почти тысяча доверчивых душ, размещенных на двух с половиной пассажирских уровнях, взмыл в небо и взял курс на юго-восток. У себя в башне мы, попав в облако выхлопа из четырех его огромных двигателей, почти ослепли. В эти напряженные минуты мы едва избежали столкновения с другим переполненным чудищем, что, сбившись с курса, явился из Африки, причем из переговоров авиадиспетчерской службы выяснилось, что никто из его экипажа не говорит ни по-английски, ни по-французски. Используя навигационный компьютер и собственный опыт, Лариса быстро вывернулась из этой затруднительной ситуации и заняла безопасную позицию чуть сбоку и сверху от самолета Эшкола. На мой взгляд, мы были все же слишком близко: через окна самолета я мог видеть гнетущую тесноту внутри самолета и стать свидетелем неожиданного появления в одном из верхних отделений нескольких живых кур, которые, похоже, пытались овладеть летными навыками.

Были и другие мучительные минуты, пока мы прокладывали свой путь через множество самых перегруженных авиатрасс мира и сквозь полдюжины временных зон. Затем, когда мы достигли востока и юга Индии, интенсивность движения начала идти на убыль. Но передышка была недолгой. С приближением к Куала-Лумпуру стаи гражданских самолетов сменились военными. Повсюду были истребители-бомбардировщики, пилотируемые и беспилотные, транспортные самолеты, самолеты-радиолокаторы и самолеты-заправщики. Солнце садилось прямо за нами, отбрасывая чудесный золотой свет так, что становились видны клубы дыма, валящие из джунглей Западной Малайзии — очевидно, союзники ООН, в попытке предотвратить уничтожение лесов малайцами, проделали эту работу сами. А может, слепыми и неспособными к логическим суждениям их сделал гнев на то, что какая-то общепризнанно слабая страна побивает их в войне не то в одиннадцатый, не то в двенадцатый раз за тридцать лет.

Как бы то ни было, по мере нашего приближения к разбитому столичному аэропорту Субанг острота конфликта становилась все очевиднее. Пока лайнер Эшкола не приземлился, нам пришлось уворачиваться не только от других самолетов, но и от артиллерийских снарядов дальнего действия, которыми били по столице со стороны того самого Гентинг-Хайлендса, куда нам, похоже, вскоре предстояло направиться.

Разрушения, что нанесла аэропорту война, не слишком-то удручали взор, потому что Субанг был одним из сооружений, выстроенных архитекторами двадцатого века с целью предвосхитить будущее; из этого самого будущего их попытки смотрелись совершенно глупо. И никто даже не расстроился, когда многие знаменитые и не менее уродливые небоскребы Куала-Лумпура, и даже двойная башня Петронас (некогда высочайшее здание мира), были повреждены или даже сметены с лица Земли. Сложнее было примириться с разрухой, царящей в историческом районе города. В колониальную эпоху Куала-Лумпур обрел чуть ли не самые лучшие в мире образцы поздневикторианской архитектуры, — к примеру, старое здание Секретариата и прославленный Мавританский вокзал. Оба эти здания уже не существовали, и мир, страдающий от нехватки кислорода, не слишком по ним горевал. Может, именно потому моя антипатия к обеим сторонам конфликта начала перерастать в настоящий гнев, когда мы со Слейтоном, Ларисой и Тарбеллом высадились на поле к западу от аэропорта.

Вскоре я начал понимать, что именно гнев наилучшим образом годится для первой встречи с Довом Эшколом. Его мы опознали сразу, как только он прошел таможню Субанга. Все мы изучили его фотографии, на которых он был в разных одеяниях, а также перечень его привычек и поступков, но бородатый, дикоглазый Эшкол выглядел куда большим безумцем, чем мы того ожидали. Одетый, как и предрекал Иона, в форму всемирной благотворительной организации "Врачи без границ", Эшкол прошел сквозь толпу потных мусульман и индусов, встречавших пассажиров этого самолета, и многочисленных военных, большими шагами, словно неприкасаемый, — как видно, им он и был. Нас не удивило, что ему не задали ни одного вопроса — какой беглец станет искать приюта в зоне военных действий? — и вскоре мы сидели в такси, в старом, вонючем, раздолбанном «лексусе», колеся по городу вслед за Эшколом. Быстро выяснилось, что его целью была обветшалая, построенная в мусульманском стиле башня под названием "Комплекс Дайабуми" — по-видимому, у Эшкола там была назначена встреча.

По дороге наш таксист начал хныкать о сомнительной этичности преследования другой машины. Интонации выдавали его желание стрясти побольше денег. Слушая болтовню таксиста, я снова вспомнил о Максе и тихо рассмеялся при мысли о том, как быстро он нашел бы общий язык с маленьким человечком за рулем. Что бы Макс сказал о моих недавних приключениях? Нет сомнений, что он восхитился бы Ларисой и жестко осудил Эшкола, ситуацию в Малайзии и многое другое из того, что мы успели раскопать. Но вряд ли он бы одобрил наши теперешние действия. Я пытался уверить себя, что это неодобрение было бы результатом бесконечного Максова цинизма и его неверия в благородство и высокоморальность чьих-то мотивов. В этом неверии Макса укрепила служба в нью-йоркской полиции. Но поиски самоуспокоения в попытке принизить философию и намерения моего покойного друга встревожили меня еще больше. Ко времени, когда мы остановились против Комплекса Дайабуми, я понял, что должен полностью выбросить из головы образ Макса.

Едва войдя в здание, мы увидели, что Эшкол уже выходит из него, сопровождаемый человеком, который, если судить по его лицу и одежде, был малайзийским мусульманином. Большинство индуистов и буддистов страны, выходцев из Индии и Китая, приняли сторону союзников, отплатив этим за годы дурного обращения со стороны исламских властей. Выбор такого спутника, как малайзийский мусульманин, свидетельствовал о том, что Эшкол и в самом деле собирается пробраться в горы, контролируемые малайзийцами.

Мы вернулись на заполненную толпами площадь перед зданием и подождали. Эшкол со своим спутником отправился в старом японском полноприводном автомобиле по Каракскому шоссе, в сторону горной вершины в милю высотой, что находилась за линией фронта и была центром Гентинг Хайлендс. Затем Лариса подала знак брату, и мы тут же оказались на темной, заброшенной площади за Национальной мечетью, где была назначена встреча с кораблем. С его борта Эли уже установил тщательную спутниковую слежку за автомобилем Эшкола. Мы продолжили свое неторопливое преследование, настроенные несколько мрачно. Наш путь лежал в крупнейший в мире центр незаконной торговли и разнузданного гедонизма, настоящий малайзийский Лас-Вегас.

Но по пути нас ожидало множество ужасов. В самом начале одиннадцатимильной трассы, ведущей к курорту и покрытой ямами от бомб, мы наткнулись на машину Эшкола и ее водителя. Неизвестному мусульманину, что провел Эшкола через пропускные пункты союзников, отплатили за это перерезанным горлом; дальше Эшкол, по-видимому, пошел пешком. Очевидно, он не был расположен оставлять свидетелей в живых, и этот вывод, как ни странно, лишь ободрил меня: это означало, что он вознамерился во что бы то ни стало выжить, и исключало возможность того, что он станет "живой бомбой" — единственно надежным способом совершить теракт.

Если бы я учел другое объяснение его действий, — то, что ему просто нравилось убивать, — я бы внимательнее отнесся к голосу, что приписал бедному Максу, и убедил бы своих товарищей повернуть назад.


Глава 34 | Убийцы прошлого | Глава 36