home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 43

Оставался последний нерешенный вопрос: насколько подробно стоит рассказывать остальным о нашей беседе (если это можно назвать беседой) с Малкольмом? Я знал, что все они чрезвычайно преданы ему, хоть и каждый по-своему, и я отнюдь не собирался портить эти отношения. Но они имели право знать, что его поведение и речи заставили меня усомниться в его нормальности. Так что я попросил их прийти в мою комнату, и на закате все собрались у меня. Свой рассказ я вел, сидя в эркере окна; снаружи виднелась маленькая пещера, и вездесущие стаи морских птиц оживленно щебетали, разыскивая пищу. Это мешало мне говорить, приглушив голос, но я чувствовал, что сейчас так будет лучше. В своем описании я пытался сохранять непредвзятость, но вместе с тем быть искренним и ничего не упустить. Я подчеркнул упорный отказ Малкольма брать на себя какую бы то ни было ответственность за московскую трагедию, и подробно поведал о его неподдельной убежденности в том, что вскоре он сможет путешествовать во времени.

— Он случайно не говорил, чью конфигурацию взял за основу? — подал голос Эли. К моей тревоге и удивлению, он выглядел чрезвычайно заинтересованным.

Я затряс головой.

— Что?

— Не Геделя, нет? — продолжал свои расспросы Эли. — Кэтрин Керр? А может, Торна?

— Ну уж не Торна, — убежденно возразил Иона. — Даже Малкольму не по силам создать пространственно-временной туннель — в лаборатории…

— Эли? Иона? — Я слегка встревожился и дал это понять. — Если будете ему потакать, вы сделаете только хуже. Это — фантазия, потенциально опасная фантазия, основанная на множестве старых и новых психологических травм…

— Ты это знаешь точно? — Интонация была как у Малкольма, но голос принадлежал Ларисе. Она сидела рядом со мной, но смотрела в сторону; на лице ее была глубокая озабоченность. Она, казалось, с первой секунды моего выступления знала, что вскоре кризис наступит и для нее.

— Если это так, Гидеон, — вмешался Жюльен, — тогда вам известно больше, чем многим блестящим исследователям, что изучают этот предмет уже на протяжении нескольких поколений.

— Слушайте, я же читал Эйнштейна и Хокинга, — запротестовал я. Затем добавил в некотором смущении: — Ну, как бы то ни было, я читал Эйнштейна. Но я читал и о Хокинге. Они оба считают, что парадоксы, неотъемлемо присущие самой идее путешествий по времени, отменяют ее физическую возможность.

— Они отменяют лишь один из ее типов, — возразил Эли. Затем произнес те же слова, что и Малкольм: — Закрытый временной туннель. Но существуют и другие способы перемещения во времени, пусть они не слишком привлекательны…

— Полагаю, — твердо произнес полковник Слейтон, — что это не лучший момент для научной дискуссии о путешествиях по времени. — Он сурово посмотрел на меня. — Гидеон, я сожалею о том, что мне приходится говорить вам это, но все выглядит так, будто у вас есть некие личные причины для того, чтобы подвергать сомнению здравомыслие Малкольма. Уверен, вы сознаете это — и сознаете то, что мы это сознаем.

Жюльен, Эли и Иона отвели глаза, явно чувствуя себя неловко. Лариса же, напротив, придвинулась ближе.

— Ваше суждение несколько неожиданно, не так ли, полковник? — сказала она. — Гидеон не сделал ничего, что послужило бы основанием для подозрений или для неуважения.

— Гидеон прекрасно осведомлен о моем к нему уважении, Лариса, — ответил Слейтон. — Но он знает и о том, что я должен был задать этот вопрос.

Я кивнул Ларисе, подтвердив справедливость слов полковника и одновременно пытаясь безмолвно поблагодарить ее за заступничество.

— Я понимаю, полковник, — сказал я. — Но, поверьте, никакие личные интересы не заставили бы меня пойти на подобное искажение фактов, и даже не в силу этических соображений. Я считаю Малкольма своим другом. Не что иное, как дружба, побуждает меня сейчас предостерегать вас. Больше ничего я сделать не могу. Я сообщил ему, что не могу больше принимать участие в этой затее, и после довольно напряженного момента он согласился с тем, что я должен оставить группу. Так что случая разрешить вопрос о его психическом здоровье у меня больше не будет. Но я должен сообщать вам, что, по моему мнению, этим следует заняться, и заняться серьезно.

Полковник Слейтон выслушал все это и медленно кивнул. Его лицо можно было назвать почти взволнованным. Жюльен и братья Куперман, с другой стороны, не скрывали своего расстройства.

— Но, — в конце концов заговорил Эли, — куда ты направишься, Гидеон?

Я бросил быстрый взгляд на Ларису, но она не поднимала глаз.

— Я еще не решил.

— Существуют предписания о вашем аресте, — уведомил меня Слейтон. — Вопрос о США вообще не стоит, но даже Европа может быть для вас опасна.

— Знаю.

Впервые с начала моральных мучений из-за участия в затее Малкольма я начал трезво обдумывать возможность расставания с этими людьми. Вместе мы пережили столь многое за столь краткое время, что мысль об уходе жестоко терзала меня.

— Думаю направиться на юг, — продолжал я, отвернувшись от них. — Попробую найти место, где никто не обращает внимания на все это. — Я сделал попытку пошутить и улыбнуться: — Если кто-нибудь захочет меня проводить, то я не против.

Слейтон, Жюльен и Куперманы попытались улыбнуться в ответ, но вышло у них это не более убедительно, чем у меня. Настало время прощаться, и все мы это знали. Первым приблизился Слейтон, протянув мне свою сильную руку.

— Кто-нибудь из нас доставит вас в Шотландию на вертолете, Гидеон. У нас имеется аварийный резерв различных валют, так что с пустыми карманами не останетесь. И еще вам понадобятся личные документы и диски взамен прежних. Но будьте осторожны: мы можем настроить их под вашу ДНК так, что с обычным считывающим устройством проблем не будет; но если их прогонят через всеобщую базу ДНК, вам несдобровать. И хорошо бы вам взять пару пистолетов.

— Спасибо, полковник, — тихо сказал я, пожимая его руку.

Он взглянул мне в лицо. Его глаза сделались прозрачными и водянистыми, и у правого глаза проступил длинный шрам, — обычно, глядя на полковника, я уже не замечал этого шрама.

— И не слишком тревожьтесь за Малкольма. Он переутомлен. Мы присмотрим за ним и убедимся, что он пришел в себя. Когда это произойдет, вы сможете вернуться, Гидеон. Я знаю, что некоторые стороны этой борьбы вам не по душе; но теперь, когда и вы побыли ее участником, думаю, заново приспособиться к привычному миру вам будет… трудновато.

— Уверен, что вы правы, полковник, — ответил я. — Но не стоит держать в команде человека, на которого нельзя полностью положиться. А потом — ну… слишком много вопросов, вот и все.

Слейтон на секунду прикоснулся к своему шраму, затем сжал мое плечо.

— Полагаю, вы правы. Но я сожалею о том, что вы уходите, доктор Вулф. — Он медленно направился к двери. — Что до меня, то я и раньше видел сжигавших города безумцев. Может, не такого масштаба, но и этого достаточно, чтобы знать истинного виновника. Так что поверьте моему слову, Гидеон: вам не стоит взваливать это на себя.

Когда чеканные шаги Слейтона зазвенели по уличному булыжнику, ко мне зашли Эли и Иона. Эли одарил меня той же самой щедрой улыбкой, что сияла у него на лице, когда я впервые увидел его в тюрьме Бель-Аил.

— Я задолжал тебе один побег из тюрьмы, — сказал он. — Так что если ты попадешься и получишь шанс сделать тот самый телефонный звонок…

Я рассмеялся и пожал ему руку. Затем перевел взгляд на Иону.

— И ничто из того, что я говорил, не встревожило ни одного из вас?

— Насчет Малкольма? — откликнулся Иона. Я кивнул, и он продолжил: — Полковник прав, Гидеон. Психическое и физическое состояние Малкольма очень тесно связаны — я думаю, что ты разберешься, как и почему, не хуже любого из нас. Но мы все же знаем его с юных лет. Он приходит в норму, если дать ему отдохнуть.

— Но… эта затея с путешествиями во времени…

— Всего лишь стресс и усталость, Гидеон, поверь нам, — ответил Эли, вскинув голову. — С другой стороны…

— С другой стороны, — закончил за него Иона, — я непременно хочу быть поблизости. На всякий случай. Это будет похлеще драки за место в Гарварде или Йеле.

Все было ясно, ничего недосказанного не осталось, — оба брата почти одновременно сняли очки в едином жесте сдерживаемых чувств.

— Ну… до свидания, Гидеон, — сказал Иона.

— И помни, что сказал тебе полковник Слейтон, — произнес в свою очередь Эли. — Жизнь там, снаружи, может теперь показаться тебе ужасно чуждой. Только свистни, и мы заберем тебя назад.

Оба, выходя за дверь, помахали мне, но выглядели и, очевидно, ощущали при этом явную неловкость. Я повернулся к Жюльену, вдруг ощутив, как к горлу подступает огромный ком. Фуше тактично привстал и предостерегающим жестом поднял руку, кивнув в сторону Ларисы.

— Пойду прогрею вертолет, Гидеон, — сказал он. — Скоро стемнеет, а ночной полет всегда привлекает меньше внимания.

Когда он вышел, я повернулся к Ларисе. Обхватив себя руками, она недвижно стояла, не сводя взгляда со скалистой пещеры за окном. Готовый увлечь ее нежными, неотразимыми грезами о нашем совместном будущем, я улыбнулся и шагнул к ней…

Но тут на меня нахлынуло, внезапно и резко, то же самое чувство, что поразило меня в начале нашей последней ссоры с Малкольмом: мгновенная утрата иллюзий, жуткая и опустошающая, словно удар бритвой в сонную артерию. Угрюмое лицо Ларисы предельно ясно и жестко давало понять, что, заставив ее выбирать между братом и мной, я неизбежно проиграл бы и что соперничество будет тщетным. Я понял, что все мои отчаянные фантазии порождены предумышленным избеганием и отрицанием всего того, что я знал об их общем прошлом. К тому же не только он нуждался в ней, но и она сама достойно ценила связующие их узы. Лишь эти узы любви помогли им хранить хрупкую, ограниченную способность к душевной близости и верности обязательствам на протяжении всего их погубленного детства и во все последующие годы. Я был просто глуп, считая, что наши чувства друг к другу перевесят эту привязанность; было чудовищной ошибкой даже надеяться на то, что она предаст и его, и себя.

— Скоро стемнеет, — сказала она, глядя в небо, — времени мало… — она еще крепче обхватила себя руками, — …и слава богу, — выдохнула она, давая понять, что попытки продолжать разговор бессмысленны.

Я удерживал себя в нескольких футах от нее, хотя это отнимало у меня все силы.

— Если ему станет хуже, Лариса…

— Я знаю, что тогда делать.

Я глубоко вдохнул и, испытывая неловкость, продолжил.

— Есть то, о чем я решил не рассказывать при всех: он упомянул о самоубийстве. Это могло быть преувеличением в пылу спора, а могло быть и правдой. Ведь он действительно измотан так, что от него мало что осталось.

Она кивнула.

— Я верну его к жизни. У меня всегда получалось.

Меня поразил ее голос, произносящий эти слова: голос самой вечности, голос разбитого сердца. Маленькая девочка, строившая тайные планы вместе со своим больным, но храбрым братцем, что так отчаянно вступался за нее, пыталась пробиться сквозь жесткий панцирь самообладания женщины, чтобы сказать, что она ни за что не оставит его, и все же отчаянно, страстно желает, чтобы я не уходил. Однако же в эти мучительные минуты она не издала ни звука. Но когда я уже решил, что панцирь останется неодолимым, а крик — безмолвным, и собрался было выдавить "ну, пока" и заставить себя уйти, — произошел взрыв. Она развернулась, кинулась ко мне в безмерном горе, смахивая слезы, и спрятала лицо у меня на груди, как делала много раз прежде.

— Нет, — бормотала она, молотя меня кулаками со всей силой, на которую была способна. — Нет, нет, нет…

Я нежно взял ее запястья, поцеловал ее серебряные волосы и прошептал:

— Береги себя, Лариса. — Потом осторожно отвел ее руки и выбежал из комнаты вон. Ее рыдания слышались мне еще долго, даже после того, как я оказался на борту вертолета, низко летевшего над ледяной Северной Атлантикой.


Глава 42 | Убийцы прошлого | Глава 44