home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 47

Берег Занзибара. 3 часа ночи, два дня спустя


Я старался излагать эту историю быстро, но завершить ее смогу еще быстрей, так как после всего, что случилось за последние двенадцать часов, совершенно ясно, что никто написанному не поверит. Мы живем в мире, который отличен от того, что существовал всего пятьдесят с лишним часов назад, от мира, где я начал эти записки. Насколько этот мир отличается от предыдущего, я пока не знаю и сам; я видел лишь малую часть. Но если по этой части судить обо всем остальном, тогда запросто может случиться, что на всей земле одни лишь мы, на борту этого корабля, осведомлены о произошедшей с миром невероятной трансформации. Все остальные могут лишь воспринять эту новую реальность как то, что всегда имело место; и в этом случае мои записи покажутся не просто невероятными, а безумными.

Я говорю "на борту этого корабля", потому что, как это ни странно, здесь и нахожусь. На борту огромного электромагнитного летательного аппарата, который вплоть до вчерашнего утра я считал самым потрясающим изобретением Малкольма Трессальяна. Я пишу, а на кровати рядом со мной спит Лариса, вымотанная, как все мы, попытками постигнуть случившееся. Это ничуть не уменьшило моей радости от возможности снова быть с ней и от открытия, что на самом деле никто из моих друзей не хотел проливать мою кровь. Радость настолько захватила нас, что это счастливое время обрело черты нереальности, и каждый миг я ожидаю пробуждения в лагере Дугумбе, под звуки походной кухни и чистки оружия. Наверное, именно поэтому я не могу спать, то есть не лягу спать, пока не допишу эту заключительную главу. Если и в самом деле в следующий раз мне суждено проснуться в этом новом мире, то может статься, эти страницы напомнят мне о том, как этот мир возник.

Не прошло и двенадцати часов после выхода из лагеря, как мы с Мутесой остались вдвоем; те несколько человек, что были с нами, сбежали. Они просто не вынесли зрелища корабля Малкольма, что возник на горизонте у нас за спиной. Я и сам был близок к чему-то подобному. Но Мутеса был, как всегда, стоек и решителен: для нас он нашел укрытие в дупле гигантского баобаба, и был готов сражаться плечом к плечу со мной, пока нам не придет конец. Он настоял, чтобы я вооружился, и я неохотно извлек наружу рейлган. При этом я абсолютно не представлял, как смогу обратить его против Ларисы и всех остальных, и спросил себя, не будет ли лучше для всех, если я просто-напросто сдамся.

К смятению Мутесы, именно так я и решил поступить. Когда корабль приблизился к дереву, где мы прятались, он настоял на том, что проводит меня до покрытой травой поляны на равнине, окружавшей баобаб, чтобы увериться, что меня не пристрелят, как собаку. Неясно, как он собирался этому помешать, но я был рад его компании в своей, возможно, последней прогулке по этой земле.

Бесстрашия Мутесы поубавилось, когда корабль начал медленно снижаться рядом с нами до тех пор, пока дно корпуса не скосило верхушки колеблющейся травы. Затем в средней части корпуса замигали маленькие зеленые огоньки, и в отворившемся люке показался Фуше, а за ним стояла Лариса! При виде ее мое сердце забилось сильней, несмотря на весь испытываемый мною страх: она казалась еще прекрасней, чем раньше, такой прекрасной… я даже не сразу заметил, что она что-то выкрикивает мне полным отчаянья голосом сквозь шум работающих двигателей. Прошло еще несколько минут, и, разобрав ее слова, я прогнал улыбку со своего лица.

— Малкольм исчез, — говорила она, — пропал.

Лариса и Фуше продолжали жестами звать меня на борт, а я все пытался найти в этой ситуации какой-то смысл. Но смысл ждал меня на борту, а не здесь, не снаружи, не на этой поляне. Я повернулся к Мутесе, чтобы попрощаться, и увидел, что он улыбается: я рассказывал ему о Ларисе (хотя о корабле не говорил), и, увидев ее теперь, он, очевидно, заключил, что у меня все будет хорошо. Я крепко обнял его. На прощанье он сказал, что мне не стоит огорчаться из-за возвращения в свой мир, поскольку его мир на самом деле ничем не лучше, и что ему показалось, будто я уже понял это. Я улыбнулся и кивнул. А затем побежал к кораблю и одним прыжком оказался внутри — и в объятиях, по которым не переставал тосковать ни днем, ни ночью.

Затем последовало столь же крепкое объятие и почти столько же поцелуев от Фуше, и эти двое повели меня в нос корабля, где ждали полковник Слейтон и братья Куперман. Мы обменялись теплыми приветствиями. Мое облегчение от того, что подозрения оказались столь далеки от истины, стремительно росло. Но прежде чем приступить к сколько-нибудь серьезному обсуждению происшедшего, следовало укрыться от нападения здешних племен, так как своими усилиями найти меня мои друзья неумышленно нажили здесь полчища врагов. Озеро Альберт показалось нам самым подходящим приютом, и вскоре мы скрылись под его гладью. Но на дне нас поджидали все военные и промышленные отходы, все человеческие и животные нечистоты, весь гниющий мусор и отбросы, что сваливали сюда на протяжении долгих лет упадка Африки. Вскоре наступила ночь, милосердно избавив нас от необходимости созерцать отвратительные картины; и, когда мы собрались за столом для обсуждений, то наружное освещение корабля включать не стали, — отчасти из-за страха быть обнаруженными, отчасти чтобы избежать зрелища мерзостей, царивших вокруг.

Крепко сжав руку Ларисы в своей, я стал слушать историю исчезновения Малкольма. Рассказ не занял много времени. Успех "дела Вашингтона" поверг его в глубокую депрессию. Он был убежден, что мистификация будет быстро разоблачена, что приведет к повсеместному признанию опасной ненадежности современных информационных систем. То, как в течение зимы и весны эта история превращалась в еще один повод для пустословия прессы и пересмотра академических концепций, совершенно ошеломило его. Летом он сначала перестал регулярно выходить к столу, а затем и вовсе стал покидать лабораторию так редко, что остальные терялись в догадках, как он вообще еще жив. Наконец после того, как его дверь оставалась запертой целых три дня, Лариса взяла свой рейлган и выстрелом вышибла дверь.

В лаборатории стоял диковинный аппарат, подобного которому никто в команде никогда не видел. Невозможно было, впрочем, определить, каков был изначальный замысел этой конструкции, поскольку она была сильно повреждена в результате не то приступа гневной ярости, не то некой аварии в работе, повлекшей взрыв. Но как бы то ни было, Малкольм исчез. Не было ни его самого, ни его тела, ни следов крови, и тогда Лариса вспомнила мое предупреждение о возможности самоубийства. Следующие несколько дней она и все остальные с корабля и с вертолета искали хоть какой-нибудь его след в море. Еще несколько дней они истощали свое воображение, пытаясь строить версии, куда и как мог он пропасть, и наконец признали себя неспособными раскрыть эту тайну. Тогда Лариса решила, что пришло время разыскать меня (задача, которая отняла у них неделю) и узнать, нет ли у меня каких-нибудь своих соображений о том, куда могло завести душевное состояние ее отчаявшегося брата.

Все это потрясло меня, но не удивило; и я изо всех сил постарался выдвинуть несколько убедительных альтернатив самому худшему варианту. Но эта попытка была безнадежной с самого начала, и, как только это стало очевидным, все начали один за другим подниматься и расходиться по комнатам, чтобы постичь единственно возможное объяснение случившегося: Малкольм, доведенный до отчаяния не только провалом мистификации с убийством Вашингтона, но также и неудачей своей последней технической разработки, в ярости разломал устройство на куски и выбросился в море. То, что тело самоубийцы было не найдено, не удивило никого: даже самое совершенное улавливающее оборудование чудесного корабля могло потерпеть поражение в поисках тела Малкольма на просторах Северной Атлантики. Его могли разорвать на части морские хищники, или оно просто ушло глубоко на дно.

Лариса, конечно, предполагала, что худший из возможных вариантов неизбежен. Но, учитывая уникальную и горькую природу общего прошлого брата и сестры, это предположение никак не могло смягчить окончательный удар. И я был благодарен судьбе за то, что могу быть с ней рядом и хоть немного утешить. Может, и не о такой романтической встрече мечталось мне многие месяцы: ведь всю ночь мы так и провели за столом для обсуждений. Но когда она придвигалась ко мне ближе, я, по крайней мере, чувствовал, что она сможет пережить эту потерю и что у нас с ней и в самом деле есть общее будущее. К рассвету мы оба пребывали в том смутном, скорбном состоянии полной опустошенности, что так часто сопутствует горю. Но затем, еще до того, как мы осознали это, начало происходить нечто очень странное:

Яркие лучи солнца осветили корабль.

Непонятным образом воды озера Альберт очистились от всей грязи, что еще вчера так бросалась в глаза, и зрелище это было столь невероятным, что мы с Ларисой могли разве что подняться, подойти к прозрачному корпусу и простоять так несколько минут с изумленной улыбкой. Тут ворвались остальные, не по одному, а шумной толпой, выкрикивая новости и спрашивая — довольно скептически, даже, помнится, с насмешкой — видели ли мы, что произошло. Случившееся было абсолютно необъяснимо: ночью мы не слышали никаких звуков работающей техники, да и не существовало техники, способной на такое, ни в Африке, да и нигде в мире. Казалось, это не могло быть ничем, кроме как чудом. Но потрясения лишь начинались.

Включив голографический проектор, мы взлетели над поверхностью воды и обнаружили, что на западном берегу озера не осталось ни малейших следов военного конфликта. Более того, там виднелись животные! Те самые виды, которые, как я читал, а затем видел собственными глазами, считались в Африке вымершими, теперь были повсюду, и вся местность стала напоминать тот пожелтевший старый плакат, что я видел в неапольской забегаловке. Никто из нас не мог вымолвить ни слова, но это было не обычное наше молчание, полное ужаса и мрачных предчувствий, а тихий восторг, изредка прерываемый смехом и изумленными восклицаниями.

Вопрос о том, что нам делать дальше, возник далеко не сразу. Я предложил направиться к побережью и посмотреть, не удастся ли нам по пути найти какой-нибудь ключ к происходящему. Но путешествие лишь поразило нас еще больше. Процветающие города и деревни усеивали тот самый ландшафт, где прежде можно было найти лишь призрачные руины да следы войн и эпидемий. Диких животных было очень много, и временами попадались роскошные автобусы, полные туристов. По мере приближении к берегу признаки процветающей цивилизации становились все более частыми и впечатляющими, и так было, покуда мы наконец не достигли моря и не увидели — Занзибар.

Убогий остров Занзибар, что в древности был центром работорговли, а в наши дни — ветхим, изъеденным хворями пережитком зловещего прошлого. Но теперь? То, что предстало перед нашими глазами теперь, больше было похоже на Гонконг. Вернее, на то, как выглядел бы Гонконг, если бы у его строителей были не только деньги, но и вкус. В центре прекрасного зеленого острова располагался сверкающий город, и его высоко взметнувшиеся здания подчеркивали цвета моря, материковых джунглей и снежно-белых коралловых пляжей. В общем, это был оазис просвещенных технологий и красоты — словом, то, чему не было объяснения.

Наш корабль сейчас покоится под волнами, омывающими берега этого оазиса. У нас все еще нет ясных ответов, да и от систем связи и слежения корабля не слишком много толку. Похоже, у нас проблемы с соединением и поддержкой связи со спутниковыми системами. Но даже когда нам удается соединиться, мы слышим странные сообщения со всего мира, смысл которых столь же неясен, как и все то, что мы увидели в Восточной Африке. В сообщениях проскальзывают упоминания о конфликтах там, где их быть не должно, а еще чаще мы слышим поразительные сведения, судя по которым на многих прежде раздираемых войной территориях сейчас царят мир и процветание. И все это говорит в пользу невероятного предположения, тем не менее объясняющего происходящее: Малкольм и вправду достиг успеха и сумел подчинить себе время.

Если это так, то созданный им аппарат, должно быть, самоуничтожился после выполнения задания. Скорее всего, так и было задумано, но именно поэтому у нас нет ни малейшего представления — куда, а тем более «когда» отправился Малкольм. За ужином тем же вечером мы попытались точнее определить, куда и в какую точку истории он должен был направиться, чтобы сделать то, чему мы стали свидетелями. Но полученный нами перечень вероятностей оказался бесконечен. К тому же мы пока не представляем себе полного масштаба всех эффектов. Если допустить, что невозможное на самом деле имело место, мы должны отправиться странствовать по миру (как когда-то и предлагала мне Лариса), жить по собственным законам и высматривать вокруг себя то, что может быть следами или делом рук покинувшего нас друга и брата, тем самым продолжая попытки разгадать тайну пункта его назначения. Но время и история — бесконечные паутины, и даже легкое прикосновение к любой из их бесчисленных нитей может вызвать изменения, которые трудно вообразить. Поэтому может статься, что истину мы никогда не узнаем.

Но коль скоро он справился с этим, то оставил ли ключ к разгадке? Записи? Мы так и не смогли найти ничего, но, вернувшись на Сент-Кильду, продолжим поиски. Но даже обнаружив эти документы, поймем ли мы их до конца, чтобы суметь повторить его эксперимент? И захотим ли мы этого? Все больше вопросов без ответов. Единственное, в чем мы уверены — что бы ни случилось, Малкольм никогда не вернется. Не думаю, что он захотел бы этого, даже если бы ему грозила смерть. Улучшенный вариант современного мира все же остается современным миром и годится Малкольму ничуть не больше предыдущего. Пережитые им ужасные физические и эмоциональные страдания сделали его человеком, которому Время не может предложить ничего хорошего. Может, он отомстил, уничтожив саму идею Времени. И, может, испытывал при этом, пусть даже мимолетно, обычное человеческое удовлетворение — чувство, которого в этой реальности он был бесповоротно и трагически лишен.

Что до нас, то мы ободрены крохотной надеждой на то, что Малкольм воплотил свою главную мечту. Никого эта мысль не греет так, как Ларису. Без сомнения, она будет скучать по брату, с которым делила столько тайн и печалей, которые едва бы вынес кто-нибудь другой. Но убил ли он Время или Время убило его, — как бы то ни было, она знает, что теперь он обрел покой, и мучения, что казались ему столь нескончаемыми, стали ныне преходящими треволнениями беспокойного мира, безумие которого он сумел слегка усмирить.


Caleb CARR

Killing Time

2000


Глава 46 | Убийцы прошлого | Примечания