home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



Дойная корова принадлежала Испании, но молоко доставалось другим

Между 1545 и 1558 гг. были открыты богатые залежи серебра в Потоси, на территории современной Боливии, а также в Сакатекасе и Гуанахуато, в Мексике. В этот же /49/ период начал применяться процесс ртутной амальгамации, который сделал возможной эксплуатацию руд с самым низким содержанием серебра. Последовавший «выброс» серебра вскоре намного превзошел добычу золота. К середине XVII в. серебро составляло уже 99% экспорта минеральной продукции Латинской Америки[20].

Америка была в то время сплошным огромным рудником, и сердцем этого рудника был Потоси. Некоторые чересчур восторженные боливийские писатели утверждают, будто за три века Испания получила из Потоси такое количество драгоценного металла, что его хватило бы на то, чтобы протянуть мост от вершины знаменитой горы до самых дверей королевского дворца по другую сторону океана. Этот образ, несомненно, содержит преувеличение, однако он помогает лучше представить действительность, которая сама по себе достаточно фантастична: поток серебра достиг гигантских размеров. Эрл Гамильтон, который в своих расчетах основывается на данных, почерпнутых из записей «Дома контратаций» (созданное в 1503 г. учреждение в Севилье, ведавшее всеми экономическими, административными и прочими делами в заоке¬анских колониях. Существовало до 1790 г. Славится богатейшим архивом. — Прим. ред.), не учитывает огромный тайный вывоз американского серебра, уплывавшего контрабандным путем на Филиппины, в Китай и в саму Испанию, но и без учета этих данных цифры, приводимые в его известной книге, производят ошеломляющее впечатление. За время между 1503 и 1660 гг. в порт Севильи прибыло 185 тыс. килограммов золота и 16 млн. килограммов серебра[21]. Серебро, привезенное в Испанию за полтора с небольшим века, в три раза превосходило все европейские запасы этого металла. И это еще не полная оценка, поскольку она не учитывает контрабандное серебро.

Драгоценные металлы, вывезенные из новых колониальных владений, стимулировали экономическое развитие Европы, более того, они, можно сказать, были его необходимым условием. Даже последствия завоевания персидских сокровищ, которые Александр Македонский сделал достоянием эллинского мира, не могут сравниться со значением того вклада, который внесла Америка в прогресс. Не в свой прогресс и не в развитие Испании, конечно, хотя именно Испании принадлежали месторождения американского серебра. Как говорили в XVII в., «Испания — это рот, который принимает пищу, пережевывает ее, /50/ размягчает и тут же отправляет другим органам, у самого же не остается ничего, кроме мимолетного ощущения вкуса до нескольких застрявших в зубах крошек»[22]. Дойная корова принадлежала испанцам, но молоко ее доставалось другим. Кредиторы королевства, в большинстве своем иностранцы, постоянно опустошали сундуки «Дома контратаций», где под тремя замками, ключи от которых находились у трех разных людей, хранились сокровища Америки.

Корона была заложена. Плывущее через океан серебро заранее было отдано немецким, женевским, фламандским, а также испанским банкирам[23]. То же самое происходило и с налогами, собираемыми внутри Испании: в 1543 г. 65% королевских доходов ушло на уплату долгов. Лишь малая часть американского серебра доставалась испанской экономике. Хотя формально его оприходовали в Севилье, оно оседало в руках Фуггеров, могущественных банкиров, которые ссужали папу средствами для завершения строительства собора святого Петра, а также в руках других крупнейших ростовщиков эпохи, таких, как Вельзер, Шец, Гримальди. Кроме того, серебро предназначалось для оплаты импорта.

У этой богатой империи была бедная метрополия, хотя она и рядилась во все более и более пышную мишуру. Корона вела священную войну сразу в нескольких местах, а аристократия в это время занималась расточительством, на испанской земле увеличивалось количество священников и воинов, дворян и нищих, увеличивалось в том же стремительном темпе, в каком росли цены и ссудный процент. Промышленность, едва родившись, уже хирела в этом королевстве обширных и бесплодных латифундий, больная испанская экономика не в силах была вынести потрясение, вызванное резким повышением спроса на продукты питания и потребительские товары, потрясение, явившееся неизбежным следствием колониальной экспансии. Значительное увеличение расходов на общественные нужды и удушающее давление возрастающего спроса на потребительские товары в заморских владениях привели к обострению торгового дефицита и развязали бурную инфляцию. Кольбер писал: «Чем больше государство торгует с испанцами, тем больше у него серебра». В Европе /51/ завязалась острая борьба за овладение испанским рынком и серебром. Французская памятная записка конца XVII в. позволяет нам узнать, что, несмотря на юридическую видимость монополии, Испания в то время контролировала всего лишь 5% торговли «своих» заморских колониальных владений. Почти треть всей торговли находилась в руках голландцев и фламандцев, четвертая часть принадлежала французам, женевцы контролировали более 20%, англичане — 10%, и немцы — немногим меньше[24]. Америка была бизнесом для европейцев, европейским рынком.

Карл V, унаследовавший престол Священной империи путем подкупа на выборах (король Карлос I (1500—1555) был в 1519 г. избран императором Священной Римской империи, получив имя Карла V. Решающую роль на этих выборах сыграли голоса подкупленных немецких курфюрстов. — Прим. ред.), за все свое сорокалетнее правление провел в Испании не больше 16 лет. Этот монарх, с выступающим подбородком и глазами идиота, уселся на трон, не зная ни одного испанского слова, и правил, опираясь на свиту алчных фламандцев, которым он раздавал охранные грамоты для вывоза из Испании лошадей и мулов, нагруженных золотом и драгоценностями, а также в качестве вознаграждения жаловал епископства и архиепископства, высокие чины и даже первую лицензию на ввоз черных рабов в американские колонии. Занятый преследованием дьявола по всей Европе, Карл V использовал богатства Америки для ведения религиозных войн. С его смертью династия Габсбургов не прекратила своего существования, и Испания должна была еще почти два столетия терпеть иго австрийцев. Сын Карла V, Филипп II, стал великим вдохновителем контрреформации. Из своего огромного дворца — монастыря Эскориала, расположенного на склонах Гвадаррамы, — Филипп II пустил в ход страшную машину инквизиции, действующую во всемирном масштабе, и бросил свои войска на подавление европейских центров ереси. Кальвинизм уже уловил в свои сети Голландию, Англию и Францию, а тут еще турки грозили обратить Европу в мусульманскую веру. Защита веры обходилась недешево, и вот уже из хранилищ севильского «Дома контратаций» извлекаются те немногие предметы из золота и серебра — чудесные произведения американского искусства, — которые избежали переплавки в Мексике или в Перу и прибыли в /52/ Испанию в своем первозданном виде; теперь их отправляют в пасти плавильных печей.

В огонь отправляли также еретиков и тех, кого подозревали в ереси, они сгорали в очистительном пламени инквизиции. Торквемада сжигал и книги, ему везде виделся хвост дьявола: война против протестантизма была одновременно войной против набирающего силу в Европе капитализма. «Увековечение крестовых войн, — говорит в уже цитировавшейся работе Эллиот, — означало увековечение архаического общественного уклада страны крестоносцев». Металлы Америки — блеск и нищета Испании — обеспечивали возможность для борьбы против нарождающихся сил новой экономической формации. Карл V подавил кастильскую буржуазию в войне против коммунерос, восстание которых превратилось в социальную революцию, направленную против знати, ее собственности и привилегий. Восстание потерпело поражение из-за предательства города Бургоса, того самого, что четыре века спустя станет оплотом мятежа генерала Франсиско Франко. Подавив последние очаги сопротивления в Европе, Карл V вернулся в Испанию в сопровождении 4 тыс. немецких солдат. Почти в то же время он потопил в крови восстание весьма решительно настроенных ткачей, прядильщиков и других ремесленников, захвативших власть в Валенсии и успевших утвердиться во всей провинции.

Борьба против поступательного хода истории маскировалась защитой католической веры. Изгнание при Изабелле и Фердинанде евреев, то есть испанцев иудейского вероисповедания, лишило страну искусных ремесленников и крайне необходимых капиталов. По своим масштабам и последствиям эта акция казалась даже более вредной для страны, чем изгнание арабов — то есть на самом деле испанцев мусульманского вероисповедания, — хотя тогда не менее 275 тыс. человек были выдворены за пределы Испании, а это нанесло катастрофический ущерб валенсийской экономике; плодородные земли в Арагоне, к югу от Эбро, оказались заброшенными. Еще раньше Филипп II выслал из страны по религиозным мотивам тысячи ремесленников-фламандцев, уличенных или подозреваемых в протестантизме; Англия приютила их на своей земле, и они внесли заметный вклад в развитие британских мануфактур.

Итак, главными препятствиями на пути /53/ промышленвого развития Испании были вовсе не огромные размеры империи, не трудности сообщения. Дело в том, что испанские владельцы капитала превращались в рантье, не вкладывали свои деньги в развитие промышленности, а скупали кредитные бумаги у короны. Излишки денег утекали в непроизводительные русла: старые богачи — рыцари ножа и дубинки, обладатели громких титулов — возводили дворцы и накапливали сокровища, а новые богачи — спекулянты и торговцы — скупали земли и титулы старой знати. Ни те, ни другие практически не платили налогов, их нельзя было посадить в тюрьму за долги. Но тот, кто решал заняться промышленной деятельностью, автоматически лишался дворянского звания[25].

После военных поражений испанцев в Европе был заключен ряд договоров, в которых страна шла на уступки, в частности увеличила свои морские перевозки в ущерб Севилье. Кадис стал торговать с французскими, английскими, голландскими и ганзейскими портами. Каждый год от 800 до 900 кораблей выгружали в Испании товары, произведенные другими странами. В обмен они забирали американское серебро и испанскую шерсть, которая перерабатывалась потом набирающей силы европейской промышленностью и возвращалась в Испанию уже в виде готовой ткани. Кадисские же монополисты ограничивались тем, что перемаркировывали иностранные промышленные изделия, отправляемые в Новый Свет: если испанские мануфактуры не могли удовлетворить потребности внутреннего рынка, куда им было удовлетворить потребности колоний?

Лилльские и аррасские кружева, брюссельские гобелены и флорентийская парча, венецианское стекло и миланское оружие, французское вино и полотно[26], восполняя нехватку местных товаров, наводнили испанский рынок, чтобы насытить неуемную страсть к роскоши богатых паразитов, могущество и количество которых все росло в нищавшей день ото дня стране. Промышленность умирала в зародыше, и Габсбурги делали все возможное, чтобы ускорить ее гибель. В середине XVI в. этот процесс дошел до крайней точки: был разрешен импорт иностранных тканей и одновременно запрещен вывоз испанских сукон /54/ куда бы то ни было, за исключением Америки[27]. Совершенно иной, как отметил Рамос, была ориентация Генриха VIII или Елизаветы I в находящейся на подъеме Англии: там они, напротив, запретили вывоз из страны золота и серебра, монополизировали векселя, затруднили вывоз шерсти и изгнали из британских портов купцов Ганзейского союза Северного моря. А итальянские республики защищали свою внешнюю торговлю и свою промышленность посредством таможенных тарифов, привилегий и запретов: так, искусным итальянским мастерам под угрозой смертной казни запрещалось покидать родину.

Упадок воцарился повсюду. Из 16 тыс. ткацких станков, остававшихся в Севилье, когда умер Карл V, то есть в 1558 г., к моменту смерти Филиппа II, то есть через 40 лет, сохранилось только 400. Шестимиллионное поголовье овец в Андалусии сократилось до 2 млн. Прекрасный портрет общества этой эпохи создан Сервантесом в его романе «Дон Кихот Ламанчский», снискавшем, кстати, огромную популярность в Америке. Декрет середины XVI в. закрыл дорогу в Испанию иностранным книгам и запретил студентам проходить курс обучения за рубежом; количество студентов в Саламанке за несколько десятилетий уменьшилось вдвое; зато в стране насчитывалось 9 тыс. монастырей, и клир увеличивался так же быстро, как знать плаща и шпаги; 160 тыс. иностранцев захватили внешнюю торговлю, а расточительство собственной аристократии обрекало страну на экономическое бессилие. К 1630 г. полторы с небольшим сотни герцогов, маркизов, графов и виконтов получали около 5,5 млн. дукатов годовой ренты, придававших ослепительный блеск их звучным титулам. Герцог Мединасели имел 700 слуг, 300 слуг было у герцога Осунского, который, чтобы не ударить лицом в грязь перед русским царем, вырядил их всех в меховые шубы[28]. /55/ XVII в. был эпохой плутов, голода и эпидемий. По Испании бродило несметное множество нищих, но это не мешало стекаться в страну нищим со всех концов Европы. К 1700 г. в Испании насчитывалось уже 625 тыс. идальго, этих рыцарей войны, а страна между тем все пустела: за два с небольшим столетия ее население уменьшилось наполовину и стало равным населению Англии, возросшему за этот же период времени вдвое. 1700 г. отмечен концом правления Габсбургов. Крах был полным. Огромный процент незанятого населения, заброшенные латифундии, пришедшая в хаос денежная система, разоренные промыслы, проигранные войны, опустошенные сокровищницы и непризнаваемая в провинциях центральная власть — такой предстала Испания перед Филиппом V: она была «почти такой же мертвой, как и ее только что умерший хозяин»[29].

Бурбоны придали стране более современный вид, однако к концу XVIII в. испанское духовенство насчитывало не менее 200 тыс. человек, да и остальная часть нетрудового населения продолжала расти в ущерб экономическому развитию страны. К этому времени в Испании оставалось еще более 10 тыс. деревень и городов, находящихся под феодальной юрисдикцией аристократии, то есть вне прямого подчинения королевской власти. Сохранялись в неприкосновенности латифундии, все еще был незыблем институт майората. В обществе по-прежнему царили обскурантизм и фатализм. Не была изжита эпоха Филиппа IV; это в его время совет теологов, собравшийся однажды для обсуждения проекта сооружения канала между реками Мансанарес и Тахо, постановил: если бы господь пожелал, чтобы эти реки были судоходными, он бы их сотворил таковыми.



Расцвет Потоси: период серебра | Вскрытые вены Латинской Америки | Распределение обязанностей между лошадью и всадником