home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

Очнулась я от холода. Вернее, первой мыслью, когда очнулась, была: мне холодно. Поскольку газом мне в физиономию пшикали не в первый раз, я знала, что обычно хочется пить. И башка болит. По крайней мере, у меня в предыдущие разы болела. Или тут из-за прохладного воздуха не болит? И пить почти не хочется. Если только горяченького чайку.

Первым делом напрягла все органы чувств, чтобы понять, где нахожусь и, главное, кто поблизости. Если вообще кто-то есть.

Справа чувствовалось какое-то шевеление, кто-то покряхтывал, потом другой человек откашлялся и…

Подумала, что схожу с ума. Или еще в отключке. Или сплю.

Справа от меня стали читать стихи на неизвестном мне языке. Слева звучали мелодично и как-то заунывно. Этого языка я никогда не слышала. Одно было ясно: такие стихи не могут читать в преисподней. Слишком красивые. Слишком музыкальные.

Я аж заслушалась. Потом чуть-чуть приоткрыла глаза. Могла бы этого не делать: все вокруг было погружено во тьму. В черную, непроглядную тьму.

Ощупала грунт вокруг. Холодная земля. Э, надо подниматься. Я же простудиться могу. Хотя на мне куртка и джинсы, но ведь это не спасение. Этого хватает, когда бегаешь, а в машине сидишь с включенной печкой. А вот лежать на мерзлой земле…

Внезапно моя левая рука коснулась какого-то предмета. Я чуть-чуть подвинулась по направлению к нему. Батюшки! Сумка! Я ощупала ее получше. Никак моя собственная?

Дернула «молнию» и запустила руку внутрь. Первым, чего коснулась, была «отрубленная голова». Да, она, конечно, сейчас мне очень поможет. Хотя как знать, как знать.

По всей вероятности, справа услышали мое шевеление. Чтение стихов оборвалось.

– Эй, ты очнулась? – спросил голос с восточным акцентом.

Я поняла, что стихи тоже читали на каком-то восточном языке.

– Очнулась, – подтвердила я.

– Здравствуйте, – сказал другой мужской голос. Тоже с акцентом. Но не восточным.

Я поздоровалась в ответ.

– Что тебе оставили в сумке? – спросил первый голос.

– А вы не полюбопытствовали? – ответила вопросом на вопрос я.

Двое мужчин горько рассмеялись. Невосточный предложил мне продвинуться на их голоса и посмотреть, какая преграда нас разделяет.

Я продвинулась. Прутья решетки. Довольно толстые. Мы что, в подземной тюрьме?!

И тут я стала вспоминать о случившемся… По всей вероятности, я под домом банкира Глинских. Хотя пока находилась без сознания, меня могли перевезти в другое место. Кто знает, что я отправилась наблюдать за банкиром? Пашка, судмедэксперт Василий, Татьяна… Татьяна!

– Таня! – позвала я.

– Никаких Тань тут нет, – сообщил восточный человек.

– А может, ее звали Таня? – спросил невосточный.

– Кого? – поинтересовалась я.

Мне любезно сообщили, что в их клетке находится мертвая девушка.

Я застыла на месте, потом спросила, какого примерно возраста. Правда, так Татьяну не называли уже лет десять, если не пятнадцать.

Мужчины затруднились с ответом, но сказали: длинноволосая, длинноногая блондинка. Я вздохнула с облегчением. И потому, что в клетке не Татьяна, и потому, что Татьяне, скорее всего, удалось из банкирского дома выбраться. Иначе ее бы, наверное, тоже сюда поместили. Если у Глинских тут домашняя тюрьма. А Татьяна вполне могла сделать ноги. Ведь тот, кто пришел в спальню, где я пряталась под кроватью, пожалуй, никуда не заходил по пути. Прямо направился туда. В зимний сад точно не заглядывал. А Татьяна тем временем могла смотаться. И змея у нее с собой была в термосе. И яйца пластмассовые…

Мысль об имевшемся у Татьяны оружии заставила меня тщательно обследовать свою сумку.

Пропала только одна вещь (и не из сумки, а с ремня), правда, та, которая была бы мне сейчас нужнее всего. Сотовый телефон. Все остальное оказалось на месте.

«Отрубленная голова», светящийся плащ, пластмассовые яйца, диктофон с кассетами и запасными батарейками, блокнот с парой ручек. Больше всего в данной ситуации меня, правда, порадовали фонарик, шоколадка, яблоки и бутылка «Фанты».

– Эй, котенок, чего нашла в сумке? – спросил восточный мужчина.

– Да все на месте. Кроме мобильника, – вздохнула я.

– И у меня телефон отобрали, – сообщил восточный человек. – Деньги оставил. Перстень с бриллиантом оставил. Цепь золотую оставил. Браслет. Часы золотые «Ролекс». Вся барсетка цела. Ничего не взял. Только сотовый. А я бы сейчас все золото на него поменял. Слушай, котенок, у тебя покушать ничего не найдется?

Я честно перечислила все, что у меня есть из еды и питья. Как раз поинтересовалась, чем тут кормят и кормят ли вообще.

– Раз в день. Хлеб и воду, – сказал мужчина. – Вода мерзкая, словно из унитаза. Позавчера еще был сыр. Банкир сказал: швейцарский. А я после того, как этот сыр попробовал, задумался: он из Швейцарии импортирован или депортирован? Тебя как зовут?

Я представилась.

– А меня Сережа.

– По голосу никогда бы не сказала, – заметила я.

– Ну, мое настоящее имя для вас, неверных, труднопроизносимое. Представляюсь Сережей. И есть что-то похожее с моим настоящим. Так что зови так.

– Ваши запасы, мадемуазель, нужно беречь, – сказал второй мужчина. – Но не будете ли вы так любезны угостить нас кусочком шоколадки? Если мы все-таки выберемся отсюда, я приглашу вас в лучший ресторан Петербурга…

– В Европу ее свозишь, – сказал восточный.

– Да, мадемуазель, я свожу вас во Францию. Вы хотите во Францию?

– Лучше на Багамы, – сказала я, думая, как бы мне хотелось сейчас полежать на солнышке. Или хотя бы в родной отапливаемой (пусть и не на полную мощность, не так, как в советские времена) квартире.

Сережа расхохотался.

Я же при упоминании Франции и обращении «мадемуазель» задумалась. Не исчезнувший ли француз Николя делит со мной подземелье?

Спросила. Оказалась права. Сережа опять расхохотался.

– Значит, и ты, котенок, по этому же делу сидишь? Интересно, сколько еще народу к нам подселят? И почему женщину посадили отдельно?

– Я – француз, но женщина – это последнее, что я сейчас хочу! – крикнул второй истерично.

– Ты мало похож на француза, – заметил восточный.

– А ты меня в жизни видел? – завизжал Николя. – Ты меня при свете дня не узнаешь! Я всегда чисто выбрит и…

– Здесь свет вообще не зажигают? – поинтересовалась я, держа в руке фонарик, но пока не включая. Следовало беречь батарейки.

– Нет, мадемуазель, – ответил Николя. – И моя зажигалка больше не работает.

– Тогда откуда вы узнали, что я – женщина и что меня сюда поместили с вещами? И про труп – что это длинноногая длинноволосая блондинка? Тщательно ощупывали?

Мне пояснили, что при появлении банкира (слово сопровождалось эпитетами, которые я опускаю из цензурных соображений) в подземелье какой-то свет попадает. Да и хозяин должен же видеть, куда идет. Приходит с фонариком. В этом тусклом свете что-то можно различить.

– Он заходит раз в день? – уточнила я.

– Да, – подтвердил восточный мужчина. – Вчера заходил два. Тебя притащил. Сказал: вот вам женщина. Я просил тебя к нам поместить. А он сказал: вы еще спасибо мне должны сказать, что я ее отдельно сажаю. Не знаешь, почему?

Я пожала плечами, но этого жеста мои товарищи по несчастью, конечно, в темноте не видели, поэтому ответила, что не представляю.

– А про какую Татьяну вы говорили, мадемуазель? – поинтересовался Николя.

– Мою подругу. И я надеюсь, что она смогла выбраться из банкирского дома и скоро приведет подмогу. Сколько я была в отключке?

– Всю ночь и…

– Что?! – воскликнула я. – Так долго действие газа не длится!

– В тебя из баллончика пшикнули, да, котенок? – спросил восточный.

– Да, – подтвердила я.

– Значит, еще как-то добавил неверный.

Я прислушалась к своим ощущениям. Вообще-то я какая-то заторможенная. И до сих пор окончательно не проснулась. Значит, гад еще и снотворного вколол? Иначе я никак не могла объяснить, почему так долго проспала.

Внезапно справа от меня мелькнула какая-то вспышка. Как оказалось, Николя включал подсветку на часах.

– В Санкт-Петербурге без десяти одиннадцать. Утра, – сообщил Николя.

Мне стало плохо. Сегодня суббота. В холдинге меня не хватятся. Остается надеяться только на Татьяну.

– А когда банкир появляется? – спросила я. – В какое время?

– Обычно после работы. Часов в восемь вечера. Вчера позже приходил. Долго с нами беседовал. А потом опять вернулся – с тобой. Слушай, котенок, что у тебя еще есть в сумке?

Я первым делом разорвала упаковку на плитке шоколада, разделила ее по-братски на три части и протянула две трети сквозь прутья.

– Спасибо, мадемуазель, – сказал Николя с надрывом.

Сережа тоже меня поблагодарил. Признался, что вообще любит сладкое, как все непьющие мужики, а с голодухи так в особенности. Потом я услышала, как заработали у них челюсти. Наверное, ни тот, ни другой никогда в жизни с таким удовольствием не ели шоколад. Я сама съела маленький кусочек и запила «Фантой».

Теперь следовало включить фонарик и осмотреться. Хотя бы бегло. А потом уже думать об освобождении.

Я включила. Николя подавился. Восточный рявкнул:

– Предупреждать надо!

Потом замолк.

Вначале я обвела лучом место собственного заточения. Это была железная клетка.

Отсек мужчин находился в углу подземелья, и каменные стены составляли две его стороны. В дальнем углу, у стены, лежало тело девушки. Я внимательно пригляделась. Условия хранения влияют на сохранность трупа. Она, я бы сказала, превратилась в мумию. Нетленными остались только длинные светлые волосы. Кожа на лице стала какой-то желтой и натянулась.

– Как она умерла? – спросила я у мужчин.

– Понятия не имеем, – ответил восточный. – Не интересовались.

Тогда я рассмотрела их. Бегло. Да и они закрывали лица руками – яркий свет слепил. Перевела луч на замок, закрывающий дверцу клетки. Подошла к нему поближе. Ерунда. Справлюсь. Тем более придурок Глинских оставил мне косметичку. А там у меня есть пилочка для ногтей и маникюрные ножнички, которые вполне могут быть использованы для других, более важных целей. Отмычки остались у Татьяны.

Затем я направила луч фонарика дальше в подземелье, которое не было разделено клетками. Там стояло немало деревянных ящиков, обитых жестью, старинные сундуки – или, по крайней мере, мне они показались старинными. Далее ничего не просматривалось. Следовало выбраться из клетки и обойти сундуки.

Я выключила фонарик, чтобы зря не расходовать энергию. К сожалению, батарейки для диктофона в фонарик не подойдут. Может, мне потом запастись универсальным? Надо учесть на будущее. Я не сомневалась, что каким-то образом выберусь и из этой переделки. Раз выбиралась из всех предыдущих…

– Слушай, котенок, так что у тебя есть интересного в сумке? – опять спросил восточный. – Ты нам только про еду рассказала. Еда для нас сейчас, конечно, важнее всего, но…

– Больше всего вас сейчас должно интересовать, как выбраться на свободу, – заметила я. – Или вам и тут неплохо? Хотя, конечно… Вас же сегодня похоронили. То есть вчера.

– Кого похоронили, мадемуазель? – вклинился в беседу Николя. – Кто мог меня хоронить?! – опять завизжал он.

– Не вас, Николя. Господина Балаева. Я ведь не ошиблась?

Последовало молчание, во время которого я на ощупь извлекла из сумки косметичку, из косметички – пилочку с маникюрными ножницами и принялась за работу.

Поскольку товарищи по несчастью услышали какой-то скрежет, природу которого определить не смогли, то вместо ответа Балаев (а я считала, что это он: вчера насмотрелась его портретов на похоронах, да и почему бы ему тут не сидеть?) поинтересовался, чем я занята. Я пояснила.

– Мадемуазель, вы о нас не забудете? – прошептал Николя.

– Не забуду, – пообещала и подумала, что терпеть не могу истеричных мужиков, а этот, похоже, на грани срыва.

– А ты мне нравишься, котенок, – сообщил восточный. – Хоть я тебя никогда не видел. На Багамы свожу. Или одну отправлю, если поможешь выбраться. Посвети на личико, а?

– Если любите «дэвушек-бландынок», то не понравлюсь, ответила. – Я – брюнетка, правда, волосы отращиваю. Роста невысокого, худая.

– Ну, сейчас мне любая женщина подойдет, – заметил восточный человек Сережа.

– Если так, то освобождать не буду, – заметила я. – Вы лучше скажите, уважаемый Сережа: вы Балаев или нет? Или я ошиблась? Признаться, видела вас только на фото. В основном в траурной рамке.

– Так ты что?.. Ты сейчас… Когда сказала… – восточный был поражен до глубины души. – Как меня похоронили?

– Вы – Балаев или нет?! – начала терять терпение я. Однако моя злость помогла мне справиться с замком – и я, подхватив сумку со всем добром, покинула клетку.

– Балаев, – сказал он тихо. Потом спросил неуверенно: – Откуда знаешь про похороны?

Я пояснила, что освещала их для массового зрителя. Событие оказалось самым значимым в жизни города в пятницу. Как и взрыв машины с Балаевым и телохранителями три дня назад.

– Чего? Чего? – взревел восточный человек и, как я поняла по звукам, забегал по клетке. – Освободи меня! Слышишь?! Освободи! Век помнить буду! На Багамы свожу! На Канары свожу! В Париж свожу! В Лондон! Куда скажешь – свожу. И тебя, и подруг, и родственников! Открой замок, женщина!

– А кто тут говорил…

– Да шутил я, шутил! Что, пошутить нельзя? Ты не блондинка? Маленькая? Маленькая, черненькая? Нет, я других люблю. Открой дверь, красавица! Я все равно знаю, что ты красавица, хоть и не блондинка! Я тебя на руках носить буду! А раз маленькая и худенькая – легче будет. Открой дверку!

С трудом сдерживая смех, подошла к двери в клетку, нащупала замок и принялась за работу.

– Вам помочь, мадемуазель? – предложил Николя, оказавшийся рядом с дверью. Нашел мою руку, просунул внутрь и поцеловал. Из-за него я выронила пилку.

Сережа (или как там его на самом деле) отругал Николя, и они вместе стали искать пилку, столкнулись лбами. Я достала фонарик, посветила, пилку тут же нашли и я снова принялась за работу. Николя больше не делал попыток целовать мне руки. В процессе работы я спросила Балаева, почему он вдруг стал звать меня котенком. Кстати, произносил он это слово по-особенному, с придыханием – в общем, звучало очень сексуально. Балаев ответил, что так зовет всех женщин, чтобы не путаться.

– В этом что-то есть, – усмехнулась я и задумалась, как бы мне называть своих мужчин. Крокодильчик? Питончик? Ничего не придумала, потому что каждый из бывших напоминал какое-то определенное животное.

С этим замком я справилась даже быстрее, чем со своим. Меня заключили в объятия и облобызали. Оба, вырывая из рук друг друга.

– Забирайте все свое барахло, – сказала. – Может, и не вернемся сюда.

– У меня ничего нет, – провозгласил Николя. – Оmnia mеa mecum роrto. Все мое ношу с собой. Латынь…

– Он тут меня задолбал своими пословицами, – сообщил Балаев.

– Не своими, а латинскими, – поправил Николя. – Если ты, Сережа, считаешь себя культурным человеком, то грех не знать такие вещи.

И Николя поведал нам в подробностях о Бианту – одном из семи легендарных мудрецов, которому приписываются эти слова. Правда, теперь они обычно употребляются, когда говорят о чем-то материальном, а не духовном богатстве, которое имел в виду Бианту.

– Я-то тебя все время культурно просвещал. А ты мне свои стихи даже не удосужился перевести на русский, – заметил Николя.

– Они не переводятся! Нельзя стихи с одного языка на другой перевести! Ты мне что сам говорил про Пушкина на французском? Это не Пушкин, а непонятно что. Вот и мои стихи нельзя перевести. Смысл передать можно, но в стихах же не только смысл? Вот ты, женщина, рассуди нас!

– Да я не спорю насчет стихов! – завопил Николя.

– Нет, споришь! Ты хотел, чтобы я тебе свои стихи перевел на русский!

Я опять с трудом сдерживала смех. Мы стоим, запертые в подземелье, еще не представляя, как отсюда выбираться, и спорим о поэзии! Причем спор идет между восточным торговцем антиквариатом, французским проходимцем с русскими корнями и криминальным репортером, у которых зуб на одного и того же банкира. Кому сказать – не поверят.

– Вообще-то я вчера на ваших похоронах слышала ваши стихи по-русски, – сообщила я Балаеву. – Если они, конечно, были ваши.

– Да я отродясь ничего не писал на русском! – завопил Балаев с возмущением. – Кто посмел на моих похоронах читать стихи на русском?! Убью неверного!

Я рассказала про поэтов. Балаев тихо застонал и привалился к стене.

– Пушкина тоже читали, – добавила я масла в огонь. – И свои. Кто-то там уже написал для вас эпитафию. Ее у вас на памятнике выбьют.

– Нет, все-таки очищу землю от поэтов, – простонал Балаев. – Киллеров найму. Или собственноручно. Лучше собственноручно. Это доставит мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Неужели ты могла подумать, что я написал ту гадость?

– Вообще-то я подумала, что вы платили им деньги, чтобы они за вас писали, – честно сказала я.

– Я платил им деньги за то, чтобы они оставили мои стихи в покое! – заорал Балаев. – Они почему-то вздумали переводить мои стихи на русский язык и приходили ко мне за деньгами! Чтобы я опубликовал их переводы и в России узнали мои стихи! А я пишу для души. Когда душа просит – пишу, а не для того, чтобы их переводили на русский всякие идиоты и печатали под своей фамилией! А они переводят и еще хотят денег! Я ненавижу всю эту богему! Эти «тонкие» натуры, которые жить не могут без анаши, экстази или кокаина! Расхлябанность, необязательность и бездарность этих «гениев»! О-о-о! Придушу! Собственноручно! Испортили мне похороны!

Он осекся на полуслове.

– Так меня что, в самом деле похоронили? Пустой гроб, что ли?

– Нет, не пустой. Я же говорила, что вас вначале взорвали.

И рассказала все, что мне было известно об этом деле. Николя во время моего рассказа издавал странные возгласы. Балаев слушал молча, иногда задавал уточняющие вопросы.

– Так, нужно срочно отсюда выбираться, – твердым голосом объявил Балаев, когда я поведала все, что было мне известно. – Пошли!

И направился к ступенькам, ведущим наверх. Я освещала их при беглом осмотре подземелья. Спросила, оттуда ли появлялся банкир. Оттуда, – подтвердили товарищи по несчастью.

Балаев был тучным мужчиной и создавал много шума. Тем более от него исходили волны ярости.

– Посвети! – бросил мне через плечо, когда первым добрался до двери в стене.

– Мадемуазель, разрешите мне помочь вам нести сумку! – подал голос Николя. – Женщина не должна нести сумку, когда рядом двое мужчин.

Балаев хмыкнул.

– Мы не на Востоке, – сказала я.

Балаев опять хмыкнул.

Я тем временем расстегнула сумку, которую любезно придерживал Николя, запустила руку за фонариком, который лежал под «отрубленной головой», достала, сумку застегнула и отдала французу.

– А что у вас тут такое круглое? – поинтересовался Николя, когда я уже направила луч на дверь и осматривала ее вместе с Балаевым.

– Отрубленная голова, – ответила я.

– Что? – переспросил Николя робким голосом. Балаев от рассматривания двери оторвался.

Я невозмутимо снова расстегнула сумку, взяв ее у Николя, и направила луч фонарика туда.

– Ох! – выдохнул француз и рухнул с лестницы. Заорал. Уже лежа.

– Ну что ты, как баба? – рявкнул Балаев. – Голов отрубленных, можно подумать, не видел. Съездил бы в Чечню и… Посвети-ка еще раз, – обратился ко мне.

Я посветила. Балаев расхохотался, взял фонарик у меня из рук и направил мне в лицо.

– Этого и следовало ожидать, – хмыкнул. – Смирнова собственной персоной. А оператор твой где?

– Видимо, дрыхнет. Или уже похмеляется, – вздохнула. – Я за банкиром следить с соседкой приезжала.

– Ладно, Смирнова, давай дверью займемся. Теперь мне все понятно, почему это женщина в такой ситуации присутствия духа не потеряла и замок сама открыла.

Внизу под лестницей опять заворочался Николя.

– Эй ты там, ничего не сломал? – крикнул ему Балаев.

– Нет вроде бы, – ответил Николя. – Но нельзя же так пугать людей! – Он помолчал и спросил: – А это в самом деле отрубленная голова?

Я пояснила, что это.

– Кстати, а зачем она тебе? – поинтересовался Балаев.

– Мы с соседкой сюда инкогнито пробирались. А голова нами уже была опробована… в других ситуациях. Срабатывает обычно так же, как вот с Николя.

Тот тем временем снова поднялся по лестнице, я вручила ему сумку, куда он сунул нос с большим интересом и ощупал голову со всех сторон. Мы с Балаевым занимались дверью. Балаев пояснил, что открывается она с каким-то странным шипением и грохотом. Я поняла, что именно его слышала наверху.

– Наверное, тут какой-то хитрый механизм. Сейчас же много умельцев, – заметил Балаев.

– Эта дверь была сделана в прошлом веке. То есть позапрошлом. Нет, пожалуй, прошлом… – залепетал Николя.

– Что? Что? Что? – прошипел Балаев. – Ну-ка колись, неверный!

– Это ваш прадедушка делал? – спросила я у Николя.

– Да, мадемуазель. Да. Мой прадедушка. Он сразу понял, что от большевиков будут неприятности. Только и представить не мог, что такие большие… И велел крепостным сделать механизм. Вы же знаете, по крайней мере, из книг, сколько было талантливых людей среди крепостных. И мужики сделали ему этот подвал…

– Не могли хотя бы настилы положить, чтобы спать было не так холодно! – рявкнул Балаев.

– Кто же думал, что вам тут спать придется? – подала голос я. – Да и доски бы за столько лет вполне могли сгнить. А зачем ваш прадедушка делал клетки? Чтобы держать в них провинившихся крепостных?

– Прадедушка не делал никаких клеток! И вы разве не сами замки открывали? Они же современные. Это все Глинских…

– Но почему твой прадед не поставил тут хотя бы раскладушку? – не унимался Балаев. – Раскладушка бы не сгнила…

– Какие раскладушки? Кстати, ящики не сгнили, – подал голос Николя. – Вы их недавно освещали, мадемуазель. Мой дед – к сожалению, я не застал прадеда в живых – говорил, что сундуки обработаны специальным составом. Они не должны сгнить. Это не современное барахло.

Балаев предложил пойти взглянуть на ящики. Он считал, что эту дверь с хитрым механизмом нам изнутри не открыть. Я заметила, что Николя должен знать, как это сделать – раз уже он приехал сюда, руководствуясь советами предков.

– Изнутри ее не открыть, мадемуазель, – вздохнул Николя.

– То есть как? – поразился Балаев.

– Она открывается только снаружи, Сережа, – вздохнул Николя. – Тут никто не собирался пересиживать революцию. Или бомбежку. Погреб делали, чтобы прятать наши семейные богатства. И чтобы воры остались тут, в подземелье если вдруг случайно сюда проникнут. Но банкир почему-то не остался… Может, сломалось что-то в механизме. Или он оказался слишком хитер… В общем, мой прадед спрятал тут то, что не смог вывезти. Чтобы потом приехать и забрать то, что по праву принадлежит им. Теперь мне, как Беловозову-Шумскому.

– А у вас эта фамилия? – поинтересовалась я.

– Нет, только Шумской. Мой отец решил избавиться от одной части. Но я – наследник всего, что тут хранится.

– Шиш тебе, – сказал Балаев и взял меня за руку. Фонарик оставался у него, и он им освещал дорогу. – Пошли-ка, Юля Смирнова, взглянем на богатства Беловозовых-Шумских. Тем более раз ты без оператора.

– Послушайте, месье Сережа, мадемуазель Юля! Я, конечно, готов с вами немного поделиться…

– Ты представляешь, Юля, он все время, пока мы в клетке сидели, молчал про богатства! Про то, что лежит тут, в погребе. Или должно лежать, если банкирская сволочь все не распродала и не перетащила к себе наверх.

Я поинтересовалась, что Николя говорил Балаеву. Как он объяснял свое появление в подземелье?

– Интересом к антиквариату. У нас с нынешним хозяином тоже возникли разногласия на этой почве. В смысле с Глинских. А ты, Николя, запомни: сам ты ничего из богатств прадедушки из России не вывезешь. Ни официально, ни неофициально. Тут каналы нужны. Давно проверенные и апробированные. А одиночек всех сдают. Знакомым Юли Смирновой надо же показать, как они контрабандистов ловят. Юля потом репортаж делает об их самоотверженной работе. А крупные дельцы как возили, так и возят, и дальше возить будут. Правда, Юля?

– Правда, – вынуждена была признать я.

– Но у меня есть список… – открыл рот Николя.

Балаев сказал ему, куда его засунуть, потом передумал и велел:

– Дай сюда. Сразу и проверим.

– У меня его нет с собой!

– Где он?

– На квартире, которую я снимал.

Тут я вспомнила, как органы пытались выяснить путь проникновения Николя в Россию и место, где он тут обосновался, и поинтересовалась ими. Николя долго вздыхал.

– По поддельным документам, что ли, приехал? – хмыкнул Балаев, который вручил фонарик мне, а сам стащил верхний сундук на землю. – И думал вывезти отсюда все это добро? – Балаев широким жестом обвел подземелье. – Ну и дурак же ты, Николя.

Француз заявил, что приехал на рекогносцировку. Балаев ругнулся себе под нос. Открыл сундук. В нем лежали старые платья. Балаев вытащил одно, плюнул, опустил назад, порылся в сундуке и опустил крышку.

Я невольно вспомнила, как несколько лет назад ходила в Эрмитаж на выставку платьев Екатерины Великой. Ведь во всех романах, посвященных нашим царям, описываются роскошные наряды, в которых щеголяли дамы. Я предвкушала удовольствие. Однако была разочарована. Если драгоценности хранятся веками, то ткань выцветает, «стареет», если так можно выразиться. Наряды показались мне блеклыми. Чем-то они напомнили мне оставшиеся от бабушки платья. Я живу в квартире, которую мне завещала тетка. Раньше они жили с бабушкой, и тетка оставила все ее вещи. А когда я разбирала шкафы уже после смерти тетки, увидела одежду двадцатых и тридцатых годов. Бабушка одета в эти платья на сохранившихся фотографиях. Но они по большей части оказались непригодными к носке и даже перелицовке. Ткань «состарилась», кое-где ее поела моль.

То же самое произошло и с нарядами графини Беловозовой-Шумской, покинувшей Россию перед революцией. Она-то явно надеялась вернуться и снова щеголять в своих роскошных туалетах. Тогда роскошных. Вывезти их не могла. Я подумала, сколько же сундуков приходилось таскать за собой господам во время путешествия. Ведь эти платья занимали не в пример больше места, чем наша современная одежда.

Балаев тем временем рявкнул на Николя, чтобы помог ему стаскивать сундуки и открывать их.

– Платья прабабушки можешь забирать себе, – хмыкал Балаев. – Ну и барахла было у бабы. Как у наших. И все им мало.

Я опять обратилась с вопросом к Николя. Где он остановился в Питере? Про поддельные документы подробнее не выясняла. Меня это не интересовало.

Николя снял квартиру. Опять же на чужое имя – своего двоюродного брата (по документам которого приехал). Который тоже претендует на прабабушкино наследство. В следующий раз они планировали приехать в Россию уже вдвоем.

– А звонили откуда? – не унималась я.

– В смысле?

Я сказала про квартиру студента-медика. Николя мялся. Потом признался, что в целях конспирации перебирался по общему балкону в соседнюю пустующую квартиру.

– Ну просто иностранный шпион, – хмыкнул Балаев.

– Давайте обговорим проценты, месье Сережа, – обратился Николя к Балаеву.

– А, уже другую песню завел, – хмыкнул Балаев, добравшийся до картин, которые быстро просматривал опытным глазом и составлял назад.

– Если вы, месье Сережа, готовы взять на себя решение вопроса по перевозу во Францию наследства, по праву принадлежащего семье Беловозовых-Шумских, законным представителем которых я являюсь…

– Ты эти речи оставь для кого-нибудь другого, – перебил Балаев. – Десять процентов получишь.

Николя аж задохнулся от возмущения.

– Это я вам могу дать десять процентов за…

– Ты можешь подать на меня в суд, – расхохотался Балаев. – И на банкира Глинских можешь подать.

– А вы будете? – вдруг спросил Николя. – Месье Сережа? Мадемуазель Юля?

Не сговариваясь, мы с Балаевым расхохотались.

– Юля, ты будешь на банкира в суд подавать? – спросил Балаев у меня.

– Нет.

– А что будешь делать? – спросил заинтересованно.

– Да вот думаю, в органы идти – естественно, к своим знакомым, или к крестному отцу Ивану Захаровичу. Признаться, склоняюсь к последнему варианту. Если Иван Захарович одновременно окажет содействие в препровождении Глинских в «Кресты».

– Для него можно и другие интересные места подобрать. Знаешь ведь, что у нас принято держать русских рабов? Ну, положено так по рангу. Мне они, например, не нужны. Но положено. Я готов взять банкира.

– Буду очень рада, – призналась я. – А вы его в яму посадите?

– Можно и в яму, – кивнул Балаев, добравшийся до ящика с подсвечниками, которые, как я видела, заинтересовали его больше, чем все, что он видел до этого. – Приедешь ко мне в гости на банкира помочиться? Ах да, ты же женщина… Тебе будет неудобно в яму мочиться на банкира.

– Ничего, потерплю неудобства ради такого дела.

Балаев опять расхохотался.

– Господа, – обратилась я к Николя, погрузившемуся в угрюмое молчание, и Балаеву, активно исследовавшему богатства графов Беловозовых-Шумских, на которые он явно вознамерился наложить лапу.

– Ну, чего надумала?

– Вам не кажется, что мы делим шкуру неубитого медведя?

– Какого медведя? – спросил Николя. – Прадед никогда не увлекался охотой. Шкур тут нет.

Я пояснила Николя про такое выражение в русском языке. Обращаясь к Балаеву, сказала, что для начала – пока фонарик еще горит – нам нужно обследовать подземелье на предмет другого выхода.

Балаев предложил дождаться прихода банкира – раз приходил каждый вечер, почему бы ему не появиться и сегодня? Если бы он хотел нас всех убить, убил бы сразу же. Если бы хотел уморить Николя и Балаева голодом, не давал бы хлеб и воду. А раз давал, значит, преследовал какую-то цель. Главное: мы нужны ему живые. Вероятнее всего, для получения информации. Поэтому по мере приближения вечера нам следует занять места у лестницы и приготовиться к схватке. Втроем мы банкира уж как-нибудь скрутим.

– На тебя, Юля, я, признаться, гораздо больше надеюсь, чем на Николя, – заявил Балаев. – И голова будет очень кстати… Интересно, банкир такой же впечатлительный, как Николя? А пока не надо терять времени, посмотреть, что брать, что не брать. Вывозить-то придется сразу же. Не оставлять же? Юля, с тобой я поделюсь, не думай. Я прекрасно знаю, что надо делиться. Тогда тебе самому больше достанется.

– А со мной не надо?! – заорал Николя.

– Зачем мне с тобой делиться? Что ты мне сделаешь?

– А она? – спросил Николя.

Балаев хмыкнул:

– У нее есть знакомые… которые могут доставить мне много неприятных минут. Можно, конечно, ее убить. Но женщин я не убиваю. Принципиально. И ее будут искать. По-настоящему. Разные люди. Зачем мне такие неприятности? Правда, Юля?


– Значит, что мы имеем? – обратился Иван Захарович Сухоруков к собравшимся за столом. Штабу по спасению Юльки, как сказала Татьяна. – В особняке таинственным образом исчез французишка. Теперь Юлька.

– Может, взорвать? – предложил Лопоухий.

– Тогда точно подумают на нас, – усмехнулся представитель чеченской диаспоры. – Как где взрыв – обязательно говорят: чеченский след.

– Взрывать нельзя, – твердо заявила Татьяна. – Так мы можем навредить Юльке.

– Ее никаким взрывом не возьмешь, – высказал свое мнение Лопоухий.

– Но может засыпать. Потом откапывать долго, – заметил Иван Захарович. – А она мне еще пригодится. Надо придумать что-то другое. Да и особнячок неплох сам по себе. И представляет историческую ценность. Подумайте о родном городе! Беречь надо его красоты! Сохранять для потомков!

– Значит, брать банкира за задницу, – сказал Лопоухий. – Устроить ей встречу с включенным паяльником.

Другой оруженосец Ивана Захаровича Кактус тем временем думал, что обязательно должен что-то написать об их жизни. Без долгих рассуждений, недомолвок, искажений. Кратко и емко сказать то, что хочется, от лица непосредственного участника событий. Только надо вначале решить, что же хочется сказать народу. Как он знал, но вот что… Во время подобных военных советов Кактус почему-то всегда мечтал стать писателем.


* * * | Бриллианты требуют жертв | * * *