home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


10

Волны, волны, волны… Они вытянулись бесконечными линиями на черном фоне через тысячи страниц научных журналов и книг. Волны головного мозга, волны части головного мозга, волны группы клеток головного мозга, волны одной-единственной клетки головного мозга. Неутомимые приборы писали их с тупым упорством, а ученые ломали голову над их объяснением, и в их головах тоже неслись волны — электрические, экситонные, фононные, магнитные.

А потом создавались приборы, которые сами генерировали волны, и теперь эти искусственно создаваемые волны подводили к голове, к мозгу, к участку мозга, к группе клеток, к единственной клетке, и ученые наблюдали, что из этого получилось…

Человеческое «я» постепенно растворялось в океане волн, записанных на черных полосках осциллографических лент, и по мере того, как я углублялся в чтение статей и в расшифровку волн, мне начинало казаться, что и я медленно исчезаю, куда-то ухожу в темноту, превращаюсь в то черное поле, по которому бегут электрические волны…

Я начинаю с ужасом замечать, что становлюсь ничтожно малым, крохотным, предельно примитивным, состоящим всего лишь из каких-то волн. Вместо мыслей у меня волны, вместо чувств — опять волны, вместо переживаний — снова волны. Гордость — это волны, и они мало чем отличаются от волн оскорбления или волн радости.

А какая утонченная экспериментальная техника! Какие приборы! Какие электроды! Волны усиливают, анализируют, пересчитывают. Их автоматически дифференцируют и интегрируют. Их собирают вместе или раскладывают на компоненты Фурье. Их направляют в электронную машину, которая их расшифровывает и печатает на ленте то, что она думает об этих волнах. Гигантские полированные коробки с гудящими радиолампами подключаются к мозгам тех, кто смеется, плачет, сердится, поднимает тяжести, бежит, рождается или умирает…

А в это время записываются волны.

Когда я допоздна засиживаюсь над журналами, ко мне иногда украдкой приходит Голл, и я сжимаю ее в объятьях, стараясь не думать, что ее, как и всякого человека, можно разложить на волны и импульсы… Целуя ее, я в душе проклинаю тех, кто впервые обнаружил волны. Я поминаю недобрыми словами мюнхенского докторишку, это он первый приладил электроды к голове человека и обнаружил, что в них возникают электрические колебания.

Имею ли я право его бранить? Если бы это сделал не он, кто-нибудь все равно додумался бы до этого, и все пошло бы так, как идет сейчас. Я шепчу Голл, что поступь науки неизбежна, в ней существует какая-то проклятая неумолимость, от которой нет спасения. Но Голл ничто не волнует, и ей просто со мной приятно, и она покорно соглашается со всем, что я говорю.

В темноте мне слышно, как бьется ее сердце, как ритмично и глубоко она дышит, и я с отвращением ловлю себя на том, что считаю частоту сердечных ударов и вздохов. И становится совсем противно, когда вспоминаю, что в это самое время тысячи мелких проволочек передают куда-то волны… Те самые волны, которые означают и любовь, и сон, и само мышление…

Я уже привык к тому, что надо мной, и над Голл, и над Сэдом, и над боксером поставлен эксперимент, и что нас давным-давно разложили на волны и импульсы… Ну и пусть. В конечном счете, если об этом не вспоминать в темноте, когда я с ней, то все становится на свое место. Если бы люди постоянно размышляли над тем, что с ними делает жизнь, никто бы этого не вынес. Хорошо, что в каждое мгновенье человек может думать только о чем-то одном, и еще хорошо, что он усилием воли может заставить себя о чем-то не думать.

Я улыбаюсь в темноту, поняв, что произношу бессмысленные слова, вроде «думать» и «усилие воли»…

— Голл, ты знаешь, что такое усилие воли?

Она не спит. Я знаю, она тоже сейчас о чем-то думает.

— Нет, не знаю, — шепчет она и плотнее прижимается ко мне.

— Это тоже волны, — говорю я.

Она молча соглашается и думает свое.

И все же, я уверен, записи волн и их расшифровка — бесполезное дело. Все равно не удастся записать все волны, тем более, что в каждое мгновенье они меняются, и то, чем был человек секунду тому назад, больше никогда не повторится. Разве что будет найден какой-то общий закон, какое-то грандиозное универсальное правило, которое может оказаться до смешного простым, как всемирный закон тяготения, который управляет Вселенной.

Последнее меня страшит больше всего. Это будет означать, что человеческое «я» до конца познало самого себя. Значит — конец. Исчерпывающее познание самого себя означает предел всякого познания, за которым простирается пустое ничто…

— Голл, ты хотела бы познать самое себя до конца?

— Нет. Я хочу быть киноактрисой…

— Глупенькая… Боже мой, как хорошо, что ты глупенькая!..

В этом все спасение! Пусть тысячи, десятки тысяч, даже сотни тысяч копаются в расшифровке волн, из которых построено «я». Ну и что же? Об этом будут знать только они, а Голл, и боксер и миллионы таких, как они, по-прежнему останутся людьми, для которых важнее всего то, чего они не понимают. Они никогда не будут ломать голову над расшифровкой проклятых волн, и их радости и волнения останутся при них, нетронутыми и первобытными, как тысячу лет назад. Именно они спасут от гибели и Торквато Тассо, и Бетховена, и Толстого.

Есть еще одна сторона дела, о которой нужно думать. Когда люди ставят опыты над себе подобными и пытаются проникнуть в самые святые тайники души, то они руководствуются не только простой любознательностью! Я не думаю, что на свете существуют такие безумцы, которые верят в возможность синтезировать человеческое «я» из бесчисленного множества волн и написать для него математическую формулу. Скорее всего, здесь дело проще. За всеми этими опытами скрываются какие-то более близкие цели, какие-то очень конкретные намерения, вроде поисков излечения человеческих недугов, или, наоборот, нахождения способов искусственного управления человеческой душой.

Конечно, так как статьи о волнах напечатаны в научных журналах по медицине и психологии, то на первый взгляд кажется, что все это делается для достижения первой цели. А вторая?

Я никогда не забуду выражения лица полковника Р., когда во время немецкой атаки под Аахеном наша бригада дрогнула и начала отступать. Солдаты перестали слушаться офицеров и бросились бежать, а немцы расстреливали их в спину. Лицо Р. перекосилось, и он начал прямо-таки рычать…

— Неужели не будет найдено лекарство против трусости?.. Или лекарство беззаветной храбрости?

А через пару десятков лет о таких лекарствах писали даже в газетах.

— Голл, как ты сюда попала?

Она повернулась ко мне и прошептала прямо в ухо:

— А ты не будешь сердиться, если я скажу правду? Честное слово?

— Честное слово.

Она глубоко вздохнула.

— У меня был один приятель. Лейтенант. Мы с ним познакомились в нашем ателье, после демонстрации моделей. Это было зимой…

Она замолчала.

— Ну?..

— Он пригласил меня в ресторан. Мы танцевали и болтали о том, о сем. После мы с ним встречались еще. Он был очень симпатичный и умный. Вроде тебя, только моложе и смелее. Ты не сердишься?..

— Нет…

— Он тоже говорил массу умных вещей и смеялся, когда я ничего не понимала… В конце концов, он сказал мне, что я ему надоела, но он все равно питает ко мне дружеские чувства, и если мне что-нибудь будет нужно, он готов мне помочь Когда меня выгнали из цирка, я позвонила к нему. И вот я здесь…

— А за что тебя выгнали из цирка?

— О, это длинная и скучная история… Давай лучше спать…

Но я не сомкнул глаз до самого утра. Я думал про полковника Р. и про лейтенанта.


предыдущая глава | Человек для архива | cледующая глава