home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


14

Теперь-то я смогу посмотреть на несчастного Сэда со стороны! Любопытно, как он справится с тем зарядом, который заложен в чужом сером веществе? Что до меня, то я с этим справлюсь отлично. Теперь я знаю все, или почти все. Если бы Боллер не дурачился, он давно мог бы подготовить себе нужных помощников. Но я понимаю, что его беспокоит. Ему нужно решать проблему в массовом масштабе. Уникумы его не интересуют. Сэд, или я, или кто-нибудь другой… Дело в том, чтобы это можно было осуществлять над всеми и без их ведома.

Когда я впервые начал проводить опыты, я, к сожалению, не знал ничего о работе головного мозга, точно так же, как Пэй ничего не смыслит в физике нейтрино. Правда, я осязаю, что Боллер зародил в нем кое-какие мысли, и они вывели его из благодушного созерцания мира. Раньше для него было все просто. Мол, существует человеческое «я», единственное, неповторимое, раз и навсегда данное богом. А если оно как-то изменилось, милости просим, в соответствующее учреждение!

Я вспоминаю, как это было, и думаю, как могло бы быть, если бы тогда у меня было это…

«Сэд, плюнь на ускорители и реакторы и займись биофизикой».

Я очень уважал доктора Крюгге и, признаться, не ждал от него такого поворота. Кстати, тоже разительный пример перевернувшегося «я». До этого разговора Крюгге считался заядлым атомщиком, мечтавшим обнаружить пятисотую элементарную частицу или создать двухсотый искусственный элемент. И вдруг — плюнь! «Это почему же, доктор Крюгге?» — «Потому, что там тупик, мертвое дело. Все равно в этих частицах запутались, и вряд ли выпутаются, пока не будет сделано что-то совершенно из ряда вон выходящее. Это может произойти только в биологии». «Физика здесь не при чем», — протестовал я. «Сэд, я считал тебя более сообразительным. Физика, биология, астрономия. Чушь какая-то. Пока мы верим, что природа состоит из вещества, нечего ее четвертовать. Ясно?»

Признаться, тогда я подумал, что это была обычная риторика, к которой так любят прибегать люди старшего поколения. Но он сказал нечто такое, что заставило меня крепко подумать, а после решиться. Он сказал: «Сэд, самой многообещающей является проблема человеческого мышления. Как и почему человек мыслит? Какова физика мышления? Вот над чем нужно думать. Я вовсе не хочу, чтобы ты резал лягушек или втыкал электроды в мозги кролика. Есть вещи посолиднее». — «Какие?» — «Например, как физические поля влияют на характер и содержание мышления человека». — «Это уже было, профессор Крюгге. Изучено магнитное поле, электростатическое… Что-то эти поля делают…» — «Вот именно, что-то. Но, мне кажется, нужно заняться не этими полями». — «А какими же еще?» — «Не догадываешься? Сильное и слабое взаимодействие». Я расхохотался: «Вы хотите, чтобы я поставил свою голову вместо мишени на выходе ускорителя и чтобы мои мозги бомбили протоны с энергией в тысячу миллиардов электронвольт?» — «В этом нет необходимости. Твои мозги и так бомбят протоны, и не только протоны с большой энергией. Космические лучи. А вот слабое взаимодействие…»

Крюгге работал в секретной лаборатории военного ведомства по «свободной тематике». Американские военные почуяли, откуда исходит запах «жареного», и теперь предоставляют наиболее «надежным» ученым возможность заниматься, чем они хотят. Именно таким образом возникает что-то новое, неожиданное, а вовсе не по плану.

Так вот, ваш Крюгге изучал бета-распад в живых организмах. Вернее, он вводил в организм подопытных бета-активные вещества и наблюдал, что получалось…

Кстати, вот приближается то, чем стал Сэд! До сих пор не могу сообразить, кого или что нужно называть по тому имени, которое дано человеку после рождения. Меня всегда приводит в уныние следующий парадокс. Допустим, некто икс совершил преступление и его приговорили к смертной казни. Тюремный хирург выпрашивает его для своего решающего эксперимента по преодолению биологической несовместимости. Он отрезает голову иксу и под наркозом переносит ее на плечи менее опасного преступника, игрека, голову которого приживляет к телу икса. Эксперимент оказывается удачным, и после операции оба — игрек-икс и икс-игрек — выздоравливают и чувствуют себя превосходно. Спрашивается в задаче: кого нужно казнить? Того, у кого голова преступника, или того, у кого руки, совершившие преступление?

Если подумать, то в обоих случаях казнь будет несправедливой. А отсюда вопрос: где помещается «я»?

— Привет, Сэд, как дела?

Пэй остановился и холодно посмотрел на меня. Нет, вид у него сейчас не такой растерянный, как во время опыта с профессором Боллером. Он полез в карман моего пиджака и достал журнал.

— Вот, почитай.

— Что это?

— Тебе это с твоей психиатрией не понять, хотя все, о чем здесь говорится, имеет отношение и к твоей науке. Ого! Новый вариант! Об этом нужно хорошенько подумать.

— О чем здесь, Сэд?

— Нейтрино и мышление. Нейтрино существенно изменяет механизм сознания.

— О Сэд, я эту статью читал давным-давно! И, кстати, я ее автор!

Он удивленно сдвинул брови и посмотрел на заглавие статьи, после на меня, после снова на статью.

— Значит, ты — Сэд?

— Да. А ты?

— Конечно, я… Я тоже в некотором роде Сэд… Хотя…

— Ну, ну, не стесняйся, говори…

— Хотя я считал, что… Как тебе сказать… Мне было бы проще называться Пэем Сорраном.

— Почему проще?

Он сморщился, как от яростной боли, и начал тереть виски, но так ничего и не сказал.

Мы стояли в просторном холле первого этажа и, кажется, каждый из нас собирался выйти на прогулку. Пэй (я решил сейчас называть его так!) держал в руках раскрытый журнал и радостно смотрел на приближающуюся Голл. О, я теперь отлично вижу, что все эмоции остались при нем!

Голл подошла ко мне, взяла за руку и сказала:

— Пэй, тебе не скучно с этим чудаком, который не расстается со своими научными журналами? Пошли, побродим по лесу.

Я внимательно следил за Пэем! Он рванулся к ней, но, взглянув на меня, отошел в сторонку и как-то весь съежился.

— Нет, Голл, мне не очень скучно с этим чудаком. Если ты не возражаешь, пошли гулять вместе.

Она скривила брезгливую гримасу, враждебно взглянула на Пэя и сказала:

— Ну, если тебе так нравится, тогда пошли.

Боже, сколько времени Боллер будет мучить настоящего Пэя? Я понимаю, сейчас его интересует локализация сильных эмоций!

Мы вышли из здания. Голл крепко держала мою руку в своей. Забавно, у меня к ней появилась какая-то особая нежность, которой раньше не было. С самого начала она для меня была одной из тех многочисленных девушек, которые ради заработка соглашались на эксперименты доктора Крюгге.

Перед началом опытов эти девушки (их было очень много и все они числились под номерами) подписывали бумагу, в которой говорилось, что они не будут иметь никаких претензий к нам, если с ними что-нибудь случится. Мы же, со своей стороны, брали на себя обязательство осуществлять всяческое лечение, если в этом будет необходимость.

Впрочем, с нашими подопытными никогда ничего страшного не происходило, и никто никогда не имел претензий друг к другу…

— Знаешь, Пэй, — обратилась ко мне Голл, — меня начинают интересовать опыты профессора Боллера. Вчера я встретилась с Катарин, и сама не знаю почему, начала ей рассказывать о двух электронных машинах… Как это называется, подожди, вспомню… Ах да, две электронные модели мозга. Я правильно говорю?

Настоящий Пэй горько улыбнулся и ответил вместо меня.

— Правильно. И никто не мог разобраться, какая из двух машин была моделью мозга?

— Вот именно.

Голл посмотрела на него с любопытством.

— А ты, Сэд, разве знаешь об этом?

— Я Сэд?.. Хотя… Я начинаю, кажется, что-то понимать… Гм… — он посмотрел на меня. — Пэй, а тебе не кажется, что мои знания пригодились тебе меньше, чем твой… э… метод мышления мне?

Я не ответил на этот давно волновавший меня вопрос. Мы обошли вокруг здания и пошли неглубоким оврагом, который начинался сразу за изгородью. День был светлый, но пасмурный, а иногда с высоких серых облаков срывались крупные дождевые капли. Сначала мы шли молча, а после Голл весело рассмеялась и воскликнула:

— Мальчики, вы почему-то стали чертовски похожи друг на друга!

Она оттолкнула мою руку и быстро побежала вниз по склону оврага, а Пэй, вернее, того, кого я решил так называть, рванулся за ней, и через несколько секунд их головы замелькали среди кустов, а вскоре совсем исчезли.

Я пошел в том направлении, где они скрылись, и думал над тем, что сказал Пэй и что заметила Голл.

Кажется, в споре с Боллером Пэй оказался прав: мозг, или, лучше, аппарат мышления нельзя делить на две части.

Боллер совершил методическую ошибку. Нужно было бы построить две модели мозга, а после «обучения» периодически обменивать информационные и суммирующие части. Об этом нужно еще как следует подумать.

Скоро я услышал громкие голоса и был страшно удивлен, увидев под деревом Пэя и Голл оживленно беседующими.

— Вы, кажется, помирились?

— А мы с Сэдом никогда и не ссорились, — ответила девушка заносчиво. — Продолжай Сэд, это очень интересно.

— Сначала ты мне расскажи, что у тебя осталось от Катарин?

— Во-первых, эти машины. А еще… Как это выразиться… Странное отношение к Боллеру и прочее…

По дороге домой Голл не переставала болтать об особенностях труда манекенщиц, а у самой двери вдруг умолкла.

— Продолжай, Голл, — сказал Сэд.

Она внимательно посмотрела на меня и на Сэда и медленно покачала головой.

— Я не буду продолжать, — теперь она говорила едва шевеля губами. — Я не буду продолжать до тех пор, пока я не разберусь, кто из вас кто.


предыдущая глава | Человек для архива | cледующая глава