home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


14

Съедаю какие-то сухарики из кухонного шкафа, из пакетика с давно истекшим сроком хранения, закрытого одним из дизайнерских зажимов братца. Принимаю таблетки и снова звоню Марии. После трех гудков трубку снимают. Девушка, которая может оказаться Марией. Она кричит:

— Я же сказала, что не хочу с тобой говорить.

Трубку швыряют. Я снова набираю, и снова автоответчик.

Я принимаю ванну, нахожу кое-что из одежды брата. Костюм. Брюки чуть длинны, но в целом сидит хорошо. Гораздо лучше, чем одежда, что была на мне при выписке. Хоть это и лучшая моя одежда, выходная, от нее разит супермаркетом.


Я нажимаю на кнопку на автомате рядом с дверью. Он выплевывает бумажку с номером. Сажусь на один из стульев у стены и жду. С потолка свисает экран с зелеными цифрами, которые показывают, как далеко продвинулась очередь. На стульях рядом со мной и напротив сидят другие. Сомалийская семья с маленькой девочкой. Пара пожилых арабов и какие-то датчане. Все выглядят грустными. Наверное, нельзя выглядеть довольным, когда получаешь даровые деньги. Или, может, это просто потому, что им так мало дадут и нужно спешить обратно, на «левую» работу.

Прежде чем уйти, я пересчитал деньги в кармане. Затем нашел в справочнике ближайшие центры социальной помощи, вырвал страницу. Не то чтобы у меня было большое желание, но это похоже на разумный поступок, а я пытаюсь быть разумным, это лучше, чем быть умалишенным. Быть умалишенным у меня получается лучше всего, но из-за этого можно очень быстро снова оказаться в больнице. Единственная проблема — это то, что, когда у человека такое заболевание, ему временами трудно различить два эти состояния. Сёрен из нашей больницы изрисовал стены своей однокомнатной квартиры странными словами и рисунками, а когда за ним пришли, последовал за санитарами тихо и смирно, — после того как ему пообещали не стирать ничего из написанного. Для него это имело абсолютный смысл. Это было важно-важно. Разумно.


Мой номер высвечивается на экране. Я захожу в зал, где полно столов с чиновниками, компьютеров и маленьких экранчиков, свисающих с потолка, чтобы видно было, кто какой номер обслуживает. Я не понимаю, куда идти, не могу найти свой номер. Тогда один мужчина привстает, и я иду к нему. Предъявляю талончик, он показывает вверх, и я вижу тот же номер на экранчике. Он пару раз щелкает по клавиатуре компьютера, отхлебывает кофе и показывает рукой, что я могу присесть.

Я пытаюсь быть милым и предупредительным.

— Все оказалось быстрее, чем я себе представлял.

Он смотрит почти со страхом:

— Но сегодня вы денег не получите.

Он произносит это так, словно я уже стою с протянутой рукой. Затем смотрит на меня, на мою одежду, смотрит долго и изучающее. Теперь я понимаю, что сделал ошибку.

На мне одна из рубашек моего братца с маленькой эмблемой «Армани» на груди, темно-серые брюки, ремень, на пряжке которого большая буква «G» — эмблема «Гуччи», пиджак переброшен через руку. Я одет намного лучше его самого, в его джинсах и застиранной трикотажной рубахе. А зачем ему вообще заботиться об одежде, если он целый день смотрит на неудачников? Мне следовало подумать, надеть одежду, в которой можно упасть навзничь и подставить шею: укуси меня, большая собака, я сдаюсь.

— Вы собираетесь ходатайствовать о пособии?

Я вынимаю бумаги из конверта, который мне дал Петерсон. Бумаги, показав которые, мне не надо будет ничего говорить, не надо будет о себе рассказывать. Я протягиваю их через стол. Он читает, долго читает. А когда поднимает глаза, выражение его лица неузнаваемо изменилось. Параноидальная шизофрения, он прочел это в бумагах, он знает, что это такое. Он знает, что сидит рядом с тикающей бомбой. Так что можно быть и повежливее.

— Да, конечно. Это совсем другое дело… А сейчас у вас есть деньги?

— Нет.

— Совсем ничего нет?

— Нет.

Он набирает что-то на компьютере. Снова на меня смотрит:

— Собственно, вы не к нам относитесь. Но я могу посодействовать, чтобы вы получили деньги завтра. Это будет небольшая сумма, чтобы хватило на то время, пока рассматривается ваше дело.

— Спасибо.

— Но вы должны понять, что это исключение. И больше вы сюда за деньгами приходить не сможете. Обычно мы так не поступаем.

Он говорит это так, словно делает мне личное одолжение. Словно ради меня нарушает правила.

А я думаю, может, этим чиновникам платят таким образом, что они могут оставлять себе деньги, которые не отдали Джонни, Кони и Али. И тогда скверно, если в конце дня денег не остается. Он просит меня подождать, пока снимает копии с моих документов. Вернувшись, отдает мне бумаги, я засовываю их в конверт. Это важные бумаги, они объясняют всем, кто я такой.


предыдущая глава | Письма Амины | cледующая глава