home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 30

В ту ночь я написала Маме письмо. Или же оно подействовало на Маму, или Мама сама была готова снова открыть окейю, не знаю, но через неделю я услышала старческий голос и, открыв дверь, увидела Анти. Ее щеки впали в тех местах, где у нее не было зубов, а серая кожа напомнила сашими, оставленные в тарелке на ночь. Но она по-прежнему обладала достаточной силой, потому что в одной руке держала мешок угля, а в другой — продукты, принесенные Арашино в благодарность за его доброту ко мне.

На следующий день я со слезами на глазах попрощалась с семьей Арашино и вернулась в Джион, где мы с Мамой и Анти принялись наводить порядок. Когда я прошла по окейе, то подумала, что дом наказал нас за годы пренебрежения. Нам пришлось провести четыре или пять дней в решении самых сложных задач: вытирании пыли, толстым слоем лежавшей на мебели, выуживании грызунов из колодца, приведении в порядок комнаты Мамы, где птицы порвали циновки татами и использовали солому для строительства гнезда в нише. К моему удивлению, Мама работала так же усердно, как и мы, частично потому, что мы могли себе позволить лишь повариху и одну служанку. Еще у нас появилась девятилетняя Этцуко, дочь человека, на чьей ферме жили Мама и Анти. Она напомнила мне о том, как я девятилетней девочкой впервые приехала в Киото. Казалось, она относится ко мне с таким же страхом, с каким я когда-то относилась к Хацумомо, хотя я старалась всегда улыбаться ей при встрече. Она была высокой и тонкой, как швабра, с длинными волосами, развевавшимися во время ходьбы, с лицом узким, как рисовое зернышко, которое однажды тоже бросят в кастрюлю с водой, и оно разбухнет, побелеет и станет пригодным к употреблению.

Когда окейя вновь ожила, я решила пройти по Джиону и начала с того, что позвонила Мамехе, жившей теперь в однокомнатной квартире над аптекой около святилища Джиона. У нее уже не было данны, чтобы оплачивать что-то более роскошное. Она поразилась, увидев меня, как она сказала, из-за моих сильно заострившихся скул. А я еще больше поразилась, увидев ее. Прекрасный овал лица сохранился, но шея обвисла. Очень странно выглядел ее сморщенный рот. У нее выпало несколько зубов, из-за чего она походила на старуху. Мы долго разговаривали, после чего я спросила, состоятся ли Танцы древней столицы следующей весной. Представления не было уже несколько лет.

— Почему нет? — сказала она. — Им можно было бы дать название «Танцы в ручье»!

Если вы хоть раз посещали курорты с горячими источниками и видели девушек, развлекающих там отдыхающих и маскирующихся под гейш, вы бы поняли шутку Мамехи. Женщина, представляющая «Танцы в ручье», на самом деле занимается стриптизом. Она все глубже и глубже заходит в воду, постепенно поднимая подол кимоно все выше и выше до тех пор, пока мужчины, наконец, не видят то, что они жаждали увидеть.

— При таком огромном количестве американских солдат в Джионе, — продолжала она, — только танцами представление не ограничится. Театр Кабуреньо уже превратился в кабаре.

Раньше я никогда не слышала этого слова, но вскоре узнала, что оно означает. Даже живя с семьей Арашино, мне приходилось слышать истории об американских солдатах и их шумных вечеринках. Я испытала потрясение, когда, войдя однажды вечером в холл чайного дома, вместо ряда мужских ботинок у первой ступеньки обнаружила армейские ботинки, каждый размером больше, чем Мамина собачка Таку. В первой же комнате я увидела американца в нижнем белье, спрятавшегося под полкой в нише, и двух гейш, пытавшихся достать его оттуда. Я увидела темные волосы на его руках и груди и почувствовала, что ничего более грубого мне не доводилось видеть. Он явно проиграл свою одежду при игре в «пьяницу» и пытался спрятаться, но вскоре женщины вытащили его за руки и вернули в комнату.

Спустя неделю после моего возвращения я была готова выйти в свет в качестве гейши. Я провела день, бегая от парикмахера к предсказателю и отмачивая руки, стараясь удалить все пятна. Мне уже было около тридцати, и я не должна была постоянно делать белый макияж. Я провела полчаса за макияжем, пытаясь использовать различные тени, применяемые в европейском макияже. Когда господин Бэкку пришел одевать меня, молодая Этцуко смотрела на меня так, как я когда-то смотрела на Хацумомо. Увидев ее потрясенное лицо, я поняла, что действительно выгляжу, как гейша.

Когда наконец я вышла в тот вечер на улицу, весь Джион покрывал красивейший снег, словно тончайшее покрывало, убиравшееся легчайшим дуновением ветерка. На плечи я накинула роскошную шаль, а в руках держала лакированный зонтик. Думаю, теперь во мне сложно было узнать крестьянку, какой я вернулась в Джион. Лишь около половины гейш, встречавшихся на моем пути, были мне знакомы. Легко было узнать тех, кто жил в Джионе до войны, по тому, как они элегантно кланялись, проходя мимо, даже если не узнавали меня. Остальные ограничивались кивком головы.

Постоянно встречая на улицах солдат, я думала о том, что ожидает меня в Ичирики. Действительно, около входа стоял ряд черных начищенных офицерских ботинок, но, как это ни странно, чайный дом казался спокойнее, чем в те дни, когда я была начинающей гейшей. Нобу еще не появился, по крайней мере я не видела никаких примет, свидетельствующих о его присутствии. Меня провели в одну из больших комнат и сказали, что он скоро подойдет. Обычно я ждала в комнате прислуги, где могла погреть руки и выпить чашку чая, никакая гейша не хочет, чтобы ее застали за ничегонеделанием. Но, не собираясь в прямом смысле ждать Нобу, я сочла за счастье провести несколько минут наедине с собой. Я истосковалась по красоте за прошедшие пять лет, а эта комната не могла не поражать своей красотой.

Я ожидала увидеть одного Нобу, но когда я, наконец, услышала его голос в коридоре, поняла, что он привел с собой еще и Министра Сато. Меня не волновало, что Нобу застанет меня ждущей его, но мне показалось ужасным показаться непопулярной в глазах Министра. Поэтому я быстро проскользнула через другую дверь в смежную комнату. Это дало мне шанс услышать, как Нобу старается казаться любезным.

— Согласитесь, очень хорошая комната, — сказал он, и в ответ послышалось негромкое хрюканье. — Я заказал ее специально для вас. Эта картина в стиле Дзен просто великолепна, правда же? — Затем, после долгой паузы, Нобу добавил: — Удивительный вечер! А вы не пробовали особый сорт сакэ, который подают только в Ичирики?

Разговор продолжался в этом же духе. Нобу явно чувствовал себя так же комфортно, как слон, пытающийся порхать, как бабочка. Когда я, наконец, открыла дверь в их комнату, Нобу с облегчением вздохнул.

Я смогла впервые рассмотреть Министра только после того, как представилась и села за стол. До этого мне не доводилось встречать никого, кто бы с таким трудом ворочал головой. Он опирался подбородком о грудную клетку так, словно был не в состоянии удерживать голову. Слегка кивнув головой в мою сторону и представившись, он очень долго не издавал никаких звуков, кроме хрюкающих. Хрюканьем он отвечал практически на все.

Я старалась все время о чем-нибудь рассказывать, пока не появилась служанка с подносом с сакэ. Я налила Министру сакэ и поразилась, что он вылил его в себя так, словно в раковину — на какое-то время закрыл рот, а когда открыл, сакэ исчезло, хотя никаких глотательных движений я не заметила.

Я рассказывала Министру истории, шутила и задавала различные вопросы около получаса в надежде раскрепостить его. Он же в ответ произносил не более одного слова. Я предложила ему поиграть в «пьяницу», даже спросила, не хочет ли он попеть, и на это услышала из его уст первый вопрос. Он спросил, танцую ли я.

— Конечно. Может, Министр хочет, чтобы я исполнила короткий танец?

— Нет, — ответил он.

Я заметила, что он не любит смотреть людям в глаза, но очень любит изучать свою еду. Служанка принесла обед для двух мужчин. Прежде чем забросить что-нибудь в рот, Министр долго держал кусочки деревянными палочками и изучал их, поворачивая и разглядывая со всех сторон, и если не узнавал еду, то спрашивал меня, что это. «Это кусочек угря, отваренного в соевом соусе и сахаре», — говорила я, если он держал что-нибудь оранжевое. На самом деле, я понятия не имела, угорь ли это или кусочек китовой печени, или что-нибудь еще, но мне кажется, Министра это и не волновало. Позже, когда он держал кусочек маринованной говядины и спросил меня, что это, я решила поиздеваться над ним.

— О, это полоска маринованной кожи, — сказала я. — Это блюдо исключительно этого чайного дома! Оно изготавливается из слоновьей кожи.

— Слоновьей кожи?

— Да ладно, Министр, я шучу! Это кусочек говядины. Почему вы так внимательно рассматриваете пищу? Боитесь, что вам подсунут собачатину или что-нибудь в этом роде?

— Я ел собачатину, — сказал он мне.

— Это очень интересно. Но сегодня вечером не готовили собачатину. Так что можете не волноваться.

Вскоре мы начали играть в «пьяницу». Нобу ненавидел эту игру, но я подала ему знак, и он не возражал. Глаза Министра быстро остекленели. Возможно, он проигрывал чаще, чем мы. Неожиданно он встал и пошел в угол комнаты.

— Министр, — сказал ему Нобу, — куда вы собрались идти?

Министр хрюкнул, но это был даже хороший для человека, находящегося в его состоянии, ответ. Стало понятно, что его тошнит. Мы с Нобу бросились ему помогать, но он уже зажал рот рукой. Не оставалось ничего другого, кроме как открыть стеклянную дверь в сад, чтобы его вырвало на снег. Вас может шокировать подобная ситуация, но могу вас заверить, что Министр был не первый, кто так делал. Мы, гейши, часто сопровождаем мужчин в туалет, а когда они до него не доходят, нам приходится открывать дверь или окно в сад. Если мы говорим служанке, что мужчина побывал в саду, она прекрасно знает, что это означает, и сразу идет туда убирать.

Мы с Нобу придерживали Министра за руки, но, несмотря на наши усилия, он упал в снег, напоминая громоздкий кусок мяса. Нам с трудом удалось перевернуть его на спину.

Мы в растерянности смотрели друг на друга, а Министр неподвижно лежал на снегу, как упавшая с дерева ветка.

— Да, Нобу-сан, — сказала я. — Я и не надеялась на такие приключения с вашим гостем.

— Думаю, мы добили его. Но, честно говоря, он заслуживает этого. Ужасно надоедливый человек!

— Так вы относитесь к уважаемым гостям? Вам следует вывести его на улицу и прогуляться с ним, чтобы привести его в чувства. На холоде ему станет лучше.

— Он лежит в снегу. Разве этого недостаточно?

— Нобу-сан! — сказала я.

Нобу вздохнул и пошел в сад, чтобы постараться привести Министра в чувства. Пока он этим занимался, я нашла служанку, которая могла бы помочь ему, так как сложно было представить Нобу, заносящего Министра в чайный дом при помощи одной руки.

Когда я вернулась в комнату, Нобу с Министром уже сидели за столом. Можете себе представить, как выглядел Министр и какой от него исходил запах. Я принялась стягивать с него мокрые носки, при этом стараясь как можно дальше отстраниться. Как только я закончила, Министр упал на циновки и на какое-то время впал в бессознательное состояние.

— Как вы думаете, он слышит, о чем мы говорим?

— Думаю, он, даже будучи в сознании, не слышит нас, — сказал Нобу. — Встречала ли ты в своей жизни большего идиота?

— Нобу-сан, пожалуйста, потише, — прошептала я. — Думаете, ему понравился сегодняшний вечер? Я имею в виду, получился ли вечер таким, как вы хотели?

— Совершенно не важно, что я хотел.

— Надеюсь, на следующей неделе мы не совершим такой ошибки.

— Если Министру понравился вечер, значит, и мне он понравился.

— Нобу-сан, пожалуйста... Ведь вам же не понравилось. Вы выглядели таким несчастным, каким я вас никогда не видела. Судя по его состоянию, думаю, у Министра сегодня не лучшая ночь в жизни.

— Ты ничего не можешь утверждать за него.

— Уверена, ему больше понравится, если мы сможем создать более праздничную атмосферу, правда же?

— Пригласи еще несколько гейш в следующий раз, если надеешься помочь этим делу, — сказал Нобу. — Мы встретимся в следующие выходные. Пригласи свою старшую сестру.

— Мамеха, конечно, умна, но Министра так утомительно развлекать. Нужна гейша, которая не умолкает. И я думаю, нам нужен еще один гость, не только другая гейша.

— Я не вижу в этом смысла.

— Если Министр только и делает, что ест, а вас он все больше и больше раздражает, нам вряд ли удастся устроить радостный праздник, — сказала я. — Мне кажется, Нобу-сан, в следующий раз вы должны привести с собой Председателя.

Как вы можете догадаться, я весь вечер потихоньку подводила Нобу к этой мысли. Вернувшись в Джион, больше всего на свете я хотела проводить время с Председателем. Согласитесь, я хотела не так много: сидеть с ним в одной комнате, поддерживать беседу и чувствовать запах его кожи. Я понимала, что моя жизнь все сильнее связывалась с Нобу, и мне хватало ума понять, что мне не под силу изменить направление своей судьбы.

Но я не могла потерять последние следы надежды

— Я думал о том, чтобы привести Председателя, — ответил Нобу. — Министру он очень нравится. Но я тебе уже говорил, Саюри, он очень занятой человек.

Министр начал ворочаться на циновках, словно кто-то растолкал его, а затем потихоньку поднялся и сел за стол. Нобу с отвращением посмотрел на его одежду и послал меня за служанкой с мокрым полотенцем. После того как служанка почистила пиджак Министра и оставила нас одних, Нобу сказал:

— Да, Министр, мы провели вместе прекрасный вечер. В следующий раз будет еще веселее, потому что вас вырвет не только на меня, но и на Председателя, а может, и на другую гейшу.

Меня очень порадовало упоминание о Председателе, но я не подала виду.

— Мне нравится эта гейша, — сказал Министр, — и я не хочу никакой другой.

— Ее зовут Саюри, лучше называйте ее в следующий раз по имени. А теперь вставайте, Министр. Сейчас мы проводим вас домой.

Я проводила их к выходу, помогла одеться и обуться. Нобу взял Министра под руку, и они вышли на улицу.

Позже, в тот же вечер, я встретилась с Мамехой на вечеринке с огромным количеством американских офицеров. Когда я появилась, совершенно пьяный переводчик был уже не в состоянии выполнять свои профессиональные обязанности. Все офицеры узнали Мамеху и стали подавать ей руками знаки, чтобы она станцевала. Я думала, мы сможем спокойно сидеть и наблюдать за ее танцем, но когда она начала танцевать, несколько офицеров поднялись на сцену и начали кружиться вокруг нее. Это зрелище развеселило меня, и я рассмеялась. Давно я не получала такого удовольствия. Закончилось все игрой, во время которой мы с Мамехой играли на сямисэнах, а офицеры танцевали вокруг стола. Когда мы переставали играть, они занимали свои места за столом. Тот, кто садился за стол последним, выпивал штрафной стакан сакэ.

В самый разгар вечеринки я сказала Мамехе, что мы веселимся с людьми, с которыми не можем переброситься даже словом, так как разговариваем на разных языках. В то же время на предыдущей вечеринке с Нобу и еще одним японцем мы ужасно провели время. Мамеха спросила меня о вечеринке.

— Трех человек явно недостаточно, — сказала она после того, как я рассказала ей суть происшедшего, — особенно, если один из них — Нобу в отвратительном настроении.

— Я предложила ему в следующий раз пригласить Председателя. И нам также нужна другая гейша, как ты думаешь? Какая-нибудь громогласная и смешная.

— Да, — сказала Мамеха, — наверное, я бы согласилась...

Меня поразили ее слова. Никто бы не назвал Мамеху «громогласной и смешной». Я хотела повторить ей свои слова, но она осознала комичность ситуации и сказала:

— Да, я бы согласилась... но если ты хочешь позвать кого-нибудь громогласного и смешного, тебе лучше обратиться к своей старой подруге Тыкве.

После возвращения в Джион я всюду натыкалась на следы Тыквы. Первое время каждый раз входя в окейю, я вспоминала ее стоящей у входа в день закрытия Джиона. Она низко поклонилась мне на прощание, как дочери окейи. Когда мы убирали в окейе, я не переставала думать о ней и представляла ее сидящей во внутреннем дворе и играющей на сямисэне. Пустое пространство выглядело очень тоскливо. Неужели прошло так много времени с тех пор, когда мы дружили девчонками. Думаю, я бы не вспоминала о наших отношениях с такой грустью, если бы Хацумомо не испортила нашу дружбу. Мое удочерение стало для нее последней каплей, поэтому я чувствовала себя в долгу перед Тыквой. Она делала мне только добро. Я должна найти какой-нибудь способ отблагодарить ее.

Как это ни странно, я не подумала о Тыкве, пока Мамеха не предложила ее кандидатуру. Я не сомневалась, что наша встреча будет не очень приятной, но успокаивала себя тем, что Тыкву обрадует возможность оказаться среди людей высшего круга, особенно после солдатских вечеринок. Правда, я преследовала другую цель — возобновить нашу дружбу.

Я практически ничего не знала о Тыкве, кроме того, что она вернулась в Джион, поэтому я пошла поговорить с Анти, несколько лет назад получившей от нее письмо. Выяснилось, в письме Тыква очень просилась в окейю, когда та откроется, говоря, что иначе ей будет сложно найти себе место. Анти не возражала, но Мама отказала, считая Тыкву плохим объектом для инвестирования.

— Она живет в очень бедной окейе в районе Ханами, — сказала мне Анти — Но не жалей ее и не приглашай в окейю. Мама не захочет ее видеть. Думаю, не имеет смысла даже разговаривать с ней об этом.

— Должна признаться, я никогда не представляла, что может произойти между мной и Тыквой...

— А между вами ничего и не произошло. Тыква проиграла, а ты выиграла. В любом случае, сейчас она неплохо живет. Американцам она очень нравится. Она грубая, ты же помнишь, и этим очень похожа на них.

В тот же вечер я пошла в район Ханами-чо и нашла окейю, о которой мне говорила Анти. Помните подругу Хацумомо Корин, окейя которой сгорела в самые тяжелые годы войны? Так вот, этот пожар повредил и окейю, в которой сейчас жила Тыква. Сильно обгорели стены с наружной стороны, а часть крыши сгорела полностью, и ее наспех залатали досками.

Молодая служанка проводила меня в приемную, пропитанную запахом сырого пепла, и вернулась через какое-то время с чашкой слабо заваренного чая. Прошло довольно много времени, прежде чем дверь открылась, и вошла Тыква. В полумраке комнаты я практически не видела ее лица, но встреча с ней всколыхнула во мне такие нежные чувства, что я подошла к ней и крепко обняла. Она же отошла на два шага и поклонилась мне так официально, словно я была Мамой. Меня очень поразило это.

— Тыква, это же я, я одна! — воскликнула я.

Она даже не взглянула на меня, а опустила глаза на циновку, словно служанка, ожидающая приказаний. Расстроенная, я вернулась на свое место за столом.

Во время нашей последней встречи в войну лицо Тыквы оставалось таким же полным и круглым, как у ребенка, но с непривычным оттенком грусти. С тех пор она сильно изменилась. После закрытия оптической фабрики, где она работала, Тыква более двух лет занималась проституцией в Осака. Ее рот немного уменьшился, может, из-за того, что она держала его закрытым. И хотя лицо осталось по-прежнему широким, щеки опали, отчего она стала гораздо элегантнее. Я не стану сравнивать Тыкву с Хацумомо, но в ее лице после перенесенных лишений появилось гораздо больше женственности.

— Знаю, эти годы оказались непростыми для тебя, Тыква, — сказала я, — но выглядишь ты прекрасно.

Тыква не ответила, а лишь слегка наклонила голову, показывая, что слышит меня. Я поздравила ее с популярностью и попыталась расспросить о ее жизни после войны. Но она оставалась такой безучастной, что я начала сожалеть о своем визите. Наконец, после тяжелого молчания, она заговорила.

— Ты пришла сюда поговорить, Саюри? Но я ничего интересного не могу тебе рассказать.

— Дело в том, — начала я, — что недавно я видела Нобу Тощикацу, и... Он регулярно привозит в Джион одного важного гостя. Я хотела узнать, не будешь ли ты так любезна помочь нам развлечь его.

— Ты наверняка передумала делать мне это предложение, увидев меня.

— Почему же? Думаю, Нобу Тощикацу и Председателю, то есть Ивамуре Кену, доставит удовольствие общение с тобой. Все очень просто.

Какое-то время Тыква сидела, глядя в пол.

— Я перестала верить, что в жизни все так же просто, как кажется, — сказала она наконец. — Я знаю, ты считаешь меня дурой...

— Тыква!

— ...но я думаю, существует какая-то другая причина, которую ты мне не называешь.

Тыква слегка поклонилась, словно извиняясь за свои слова.

— У меня есть другая причина, — сказала я. — Честно говоря, я надеялась, что после всех этих тяжелых лет мы должны стать друзьями. Мы столько всего пережили вместе, прежде всего Хацумомо. Мне кажется совершенно естественным, что мы должны снова видеться.

Тыква ничего не ответила.

— Председатель Ивамура и Нобу пригласили Министра в следующую субботу в чайный дом Ичирики, — сказала я. — Если ты составишь нам компанию, я буду очень рада.

Я положила на стол принесенный ей в подарок пакет чая, поднялась из-за стола и попыталась перед уходом сказать что-то приятное. Но она выглядела такой озадаченной, что я решила уйти.


Глава 29 | Мемуары гейши | Глава 31



Loading...