home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Разгром ИНО в 1939 году

Весной 1939 года был разгромлен дальневосточный сектор ИНО и прекратили свое существование токийская и сеульская резидентуры политической разведки. Перестали работать такие японские источники, как «Кротов» и «Абэ», перестала поступать от них ценнейшая документальная информация. Сотрудники ИНО, прибывшие на следующий год в Японию для восстановления разведывательной сети, должны были начинать с нуля, не зная языка и специфических условий работы в этой стране. В этом разгроме и уничтожении агентурных кадров не было заслуги японской контрразведки. Японские источники ИНО остались живы и даже не были арестованы. А вот руководитель сектора и его сотрудники были арестованы, обвинены в измене и расстреляны. Как и в 1937—1938 годах, когда громили резидентуры ИНО в различных странах, постарались не контрразведки противника, а свои, сидевшие на Лубянке. И было это не при Ежове, а уже при Берии. Здесь постарались и оставили свои подписи не только он, но и начальники ИНО Деканозов и Фитин. Перефразируя известную поговорку – били своих, очевидно, думая, что бояться будут другие. На Лубянке завели уголовное групповое дело № 20997 по обвинению Клётного А. Л., Константинова В. М., Ермакова Н. П., Косухина Д. И., Тармосина С. Е., Добисова-Долина М. Е., Калужского Е. М. и Шебеко И. И.

Александр Клётный в середине 1930-х работал переводчиком советского посольства в Токио. Язык он знал хорошо, замечаний и претензий по службе не имел. В 1935 году кончился срок командировки, и он должен был вернуться в Москву. Журба (Шебеко) сообщил в ИНО, что в Москву возвращается опытный переводчик, и рекомендовал взять его на работу в ИНО. Основания для такой рекомендации были, так как в Токио Журба привлекал его для работы с агентурой. Связь с основным источником резидентуры «Кротовым» также осуществлялась через него. Объяснялось это тем, что Журба хотя и кончил в 1925 году Восточный факультет Военной академии по японскому классу и много лет работал на Востоке и в Японии, но японским почти не владел. Письмо попало к Добисову, и так как переводчиков с японского не хватало, то он написал рапорт на имя Артузова с просьбой устроить Клётного в ИНО. Получив согласие начальства, он связался с Клётным через Наркоминдел. После беседы переводчику предложили заполнить анкеты. Никаких грехов за ним не было, рекомендации были хорошие, и в ИНО появился новый переводчик. Для начала ему поручили перевод документальных материалов, которые в фотокопиях поступали в Москву из Харбинской, Сеульской и Токийской резидентур. В частности, он переводил сводки штаба Квантунской армии о японской разведке в Приморье. Очевидно, в 1937-м он перешел на работу в Военную академию, заняв должность заведующего кафедрой японского языка. При этом он оставался неофициальным сотрудником ИНО как приходящий (внештатный) переводчик. В академии он и был арестован в конце 1938-го. Обвинение стандартное – если работал в Японии, то японский шпион.

Дальше все шло по накатанной колее – допросы, избиения, пытки и оговоры. Чтобы создать групповое дело, а это всегда поощрялось наркомвнудельским начальством, нужны были фамилии. Клётный, не выдержав пыток, называл тех, кого знал по Токио и по работе в ИНО. Возможно, он называл кого-то из Военной академии, но документальных доказательств у автора нет и высказывать какие-либо утверждения нет оснований. Только по его показаниям и было сфабриковано групповое дело. Обвинение – измена Родине, шпионаж и работа на японскую разведку. В общем, стандартное дело со стандартным обвинением. Таких дел в 1938-м и 1939-м в НКВД фабриковали десятки и сотни.

Изложение последующих событий дается по протоколам допросов арестованных по этому групповому делу. Писать об этом тяжело, но надо. Современному поколению, родившемуся и живущему в другой эпохе и в другое время, иногда полезно напомнить о том, в какое время и при каком строе жили их деды.

Первые фамилии прозвучали уже в допросе 13 декабря 1938 года. Вот выдержка из этого допроса: «… Следующим лицом, о котором я хочу сказать как о японском шпионе, является Гудзь (вторая фамилия – Гинце), бывший резидент ИНО в Японии, а затем сотрудник Разведупра. Впервые о Гудзе я узнал от Журбы во время его приезда в ноябре 1935 года в отпуск в Москву. Журба говорил, что Гудзь является близким родственником Артузова, бывшего начальника ИНО, и когда последний был переведен заместителем начальника Разведупра, он устроил командировку Гудзю в Японию. Со слов Журбы я понял, что Гудзь был в курсе всей его шпионской работы в Токио и старался выдвинуться как первая скрипка и перед японской разведкой в деле расширения дезинформационной сети, и перед начальством НКВД, стремясь выделить себя как организатора и прямого руководителя сети, добывающей „информацию“. Журба добился того, что еще до его возвращения в Токио Гудзь в январе 1936 года был откомандирован из Токио в Москву. После возвращения Гудзя в Москву я с ним встречался в Разведупре в кабинете Покладека. Услышав мою фамилию, он сам подошел ко мне и назвал себя, сказав, что он меня очень хорошо знает.

Вопрос. С какой стороны он вас знает?

Ответ. Я понял этот вопрос, я его иначе и понимать не мог, что я известен Гудзю как японский шпион. Обстановка моего знакомства с Гудзем заставляла меня сначала думать, что он устанавливал со мною связь, но в действительности связи по агентурной работе у нас не было, так как эта связь велась через Покладека. Но он, очевидно, был в курсе моей шпионской работы именно через Покладека. С Гудзем я еще раз встретился в Разведупре, если не ошибаюсь, в конце мая или в июне 1936 года. Гудзь спросил меня, приехал ли Андреев, и выразил желание привлечь его на работу в Разведупр. Я осторожно ответил, что Андреев получил распоряжение работать в НКВД, на что Гудзь подал реплику: «Ах, вот как» – и многозначительно посмотрел в сторону Покладека. После ареста Артузова я видел Гудзя в Разведупре в другом помещении. Он прошел мимо меня не здороваясь, по-видимому, опасаясь меня как лица, которому кое-что известно из его шпионской работы.

Вопрос. Какие разговоры у вас в это время были с Журбой?

Ответ. Особых разговоров шпионского характера в это время с Журбой не было, но следует отметить один разговор относительно Гинце, о котором я уже дал показания на одном из предыдущих допросов.

Вопрос. Гудзь – шпион?

Ответ. Со слов Журбы он мне известен как шпион, хотя непосредственно с ним связи не было. О причастности его к шпионажу я узнал тогда, когда Журба объяснил мне свои личные отношения с Гудзем, а именно то, что я уже показал на одном из предыдущих допросов.

Фамилии были названы, а для того времени, когда «чистосердечные призвания» или «признательные показания» были царицей доказательств, этого было достаточно, и следственная машина завертелась. Конечно, Клётный оговаривал всех, кого знал и с кем работал, и никаких конкретных доказательств, кроме его голословных заявлений, у следователей не было. А вот мнение самого Гудзя, которое он высказал через 60 лет: «Единственное, что в этих показаниях похоже на правду, это то, что Шебеко удалось добиться любыми средствами моего отзыва из Токио. В то время мне ничего об интриге Шебеко не было известно. И только когда я познакомился со следственным делом Шебеко в начале 1990-х годов, я узнал, что это было именно так».

Жизнь не всегда шла по заранее намеченной схеме. Фамилия Гудзя была названа в протоколе допроса Клётного. Казалось бы, чего проще: найти его домашний адрес и ночью приехать в воронке. Но он остался цел и даже не был арестован, продолжая водить пассажирский автобус по улицам Москвы. Так что иногда исключения из правил были и в то суровое время.

Очевидно, по показаниям Клётного из Токио отзывается Шебеко. После отзыва Гудзя в начале 1936-го он вновь становится резидентом и работает на этом посту три года, до марта 1939-го, благополучно избежав репрессий 1937—1938 годов. В связи с отзывом резидента основной источник Токийской резидентуры «Кротов» теряет связь с Москвой. 21 марта 1939-го арестовывают помощника начальника японского отделения Михаила Добисова. Но прежде чем начать его допрос, следствие решает еще раз допросить Клётного и удостовериться, не изменил ли он свои «правдивые» показания. Его допрашивали 27 марта. Под протоколом стояла подпись заместителя начальника ГУГБ Деканозова. Вот выдержка из допроса:

«Вопрос. Не оговариваете ли вы Журбу как японского агента?

Ответ. Нет, я его не оговариваю. Я твердо убежден, что Журба (Шебеко) является японским агентом.

Вопрос. Какие данные у вас утверждать, что Журба является японским агентом, если никто прямо вам об этом не говорил, так же как вы заявляете, сам Журба никогда с вами об этом не говорил.

Ответ. Данные заключаются в том, что представитель японской разведки Фусэ сказал мне, что Журба обратился ко мне с просьбой связать его с двумя японскими разведчиками. Далее, что он, Журба, рекомендовал меня Добисову, с которым впоследствии был связан по шпионской работе, и с Косухиным, о котором мне Журба сказал, что он заменит Добисова и что я буду иметь такие же отношения с Косухиным, как и с Добисовым. Сумма всех этих фактов, а также и то обстоятельство, что Журба представляет собою отдельную единицу в этой шпионской системе – создало у меня твердую уверенность, что Журба был связан с японской разведкой.

Вопрос. Назовите лиц, с кем вы были связаны по шпионажу?

Ответ. С Константиновым, Ермаковым, Позднеевой, Язгуром, Тормосиным. Из работников Разведупра я был связан до поездки в Японию с Покладеком и Лейфертом. После приезда из Японии – со Шлёнским и Сироткиным. По ИНО был связан с Добисовым. Когда он уехал, был связан с Косухиным. Я был связан в Сеуле с Шармановым, Мурзиным, Эсбахом и Кибардиным. В Токио я был связан с Пановым и Журбой. Из японцев был связан с Фурута и Абэ. В Кобе с Фусэ и по Токио с Фусэ.

Вопрос. Вы все честно говорите?

Ответ. Да, я говорю правду…»

На следующий день после допроса Клётного арестовали Евгения Калужского. 29 марта допрашивали Добисова. Возможно, для него это был первый допрос. Вначале, когда спрашивали о его работе, он обстоятельно отвечал на все вопросы. Первые вопросы о тех, кто уже арестован и кто будет арестован. Вот выдержка из протокола допроса:

«Вопрос. Расскажите, при каких обстоятельствах вы познакомились с Калужским?

Ответ. С Калужским я познакомился в начале 1935 года. Знакомство произошло после того, как он приехал из Сеула. Там он работал переводчиком консульства и был одновременно резидентом ИНО. В Сеул он уехал в 1931 году.

Вопрос. Как вы познакомились с Шебеко?

Ответ. Шебеко я встречал еще в Дайрене проездом в Мукден в 1930 году, когда он был генконсулом. Знакомство с ним носило официальный характер. В следующий раз я встретился с Шебеко в 1935 году, когда он приезжал из Токио в Москву по вызову Слуцкого. По служебным вопросам с ним говорили мало, так как сама агентура у него в Токио была небольшой: «Кротов», «Сахаров» и одна женщина «Вдова».

Вопрос. Когда вы работали в отделении в качестве помощника начальника отделения, какие наиболее секретные документальные материалы получали и каково было ваше отношение к оценке их?

Ответ. Хорошие документальные материалы мы получили из Сеула. Это были мобилизационные планы, кажется, за 1935—1936 годы. Этот материал доставал переплетчик, работавший в штабе Корейской армии. Я помню, что этот материал получил хорошую оценку от Ворошилова. Куренков, как начальник отделения, этот документальный материал оценивал также хорошо. Я не сомневался, что этот материал был правдивым. О правдивости этого материала я делаю вывод еще и потому, что источник, дававший этот материал, доставлял также ряд сводок штаба Корейской армии о Приморье».

После выяснения всех обстоятельств его работы в Москве и за рубежом следователь меняет тему допроса и переходит к обвинению в шпионаже и работе на японскую разведку. Но на этом допросе «пришить» Добисову шпионаж в пользу Японии не удается. Вот как происходил этот поединок между следователем и обвиняемым:

«Вопрос. Каких японских разведчиков вы знали лично?

Ответ. Никаких, кроме наших агентов, работавших в японской разведке, я не знал.

Вопрос. Вы были кем-нибудь завербованы, будучи на работе в ИНО или на закордонной работе?

Ответ. Нет. Никем я не был завербован ни в отделе, ни на закордонной работе.

Вопрос. Когда Клётный был привлечен в ИНО в качестве переводчика, был ли у вас с ним разговор по поводу мобилизационных планов, получаемых из Японии?

Ответ. Я не помню, чтобы Клётный со мной разговаривал по вопросу мобилизационных планов. Я также не помню, чтобы Клётный имел к этим документам какое-либо отношение.

Вопрос. А Калужский к этим мобпланам имел отношение?

Ответ. Да. К этим мобпланам Калужский имел отношение, так как он эти мобпланы переводил.

Вопрос. Вы с Калужским беседовали об этих мобпланах и других документах, получаемых из Японии?

Ответ. Да, с Калужским я беседовал. Но разговор этот был общий, и в беседе с ним я оценки этим планам не давал. Основное отношение к ним имел Куренков.

Вопрос. Как оценивал эти материалы Калужский?

Ответ. Насколько мне помнится, Калужский эти материалы оценивал положительно.

Вопрос. Кто давал оценку этому материалу?

Ответ. Оценку мобпланам давали Куренков и Калужский, они оценивали их положительно. У нас не было сомнений, что этот материал правильный и достоверный».

С мобилизационными документами, поступавшими из Сеульской резидентуры, разобрались. Мнение всех сотрудников сектора – материал подлинный и сомнений ни у кого не вызывает. И следователь опять переходит к вопросу о «шпионской» деятельности Добисова. И снова с его стороны категорическое отрицание признать себя виновным.

«Вопрос. Вы помните, какую вы давали информацию и материалы из ИНО Клётному для передачи японской разведке?

Ответ. Никогда никаких информаций и материалов из ИНО я Клётному или какому-либо другому лицу для передачи японской разведке или какой-либо другой разведке не давал. Это клевета, самая гнусная.

Вопрос. Клётный показывает, что он был связан с вами по шпионской работе с 1933 года. Подтверждаете вы это?

Ответ. Абсолютная клевета и ложь. Никогда я шпионом не был и никакой шпионской работы с Клётным или с кем-либо другим, как я уже показывал, я не вел.

Вопрос. Расскажите, каким образом вы связали Клётного по шпионской работе с Косухиным. Когда это было?

Ответ. Никакого отношения к шпионской деятельности Клётного, Косухина (если он таковой занимался) я не имел и никак их не связывал.

Повторяю еще раз, что я шпионом никогда не был и никогда не имел никакого отношения к шпионской деятельности Клётного. Все показания Клётного о моей якобы с ним связи по антисоветской шпионской деятельности являются сплошным вымыслом и клеветой.

Вопрос. Значит, вас Клётный оговаривает?

Ответ. Безусловно оговаривает, и мне непонятно даже после этих двух допросов, какие у него могут быть причины для этой кошмарной клеветы на меня».

Но через некоторое время после избиений и пыток Добисов сломался и стал подписывать в протоколах все, что вписывали туда следователи. В своих показаниях от 20 июня он признает, что был завербован японцем Исихарой в Китае в 1920 году, что в 1925 году установил шпионскую связь с Романом Кимом и продолжал с ним шпионскую работу. Много чего написано в этих «показаниях» и много фамилий названо. Вот только один пример:

«… Вопрос. Кто еще вам известен как агент японской разведки из сотрудников ИНО?

Ответ. Кроме Кима как агента японской разведки мне известны: Клётный – переводчик ИНО, Куренков – начальник 7-го сектора ИНО, Ермаков – переводчик ИНО. Роман Ким мне советовал: в связи с тем, что 7-й сектор ИНО целиком находится в руках японцев, поскольку его возглавил агент японской разведки Куренков, то я как бы остаюсь лишним с точки зрения выполнения заданий японской разведки по 7-му сектору, а поэтому было бы очень хорошо, если бы я добился перевода в другой сектор. Это осуществить мне не удалось».


«Дракон» поднимает голову | Схватка с черным драконом. Тайная война на Дальнем Востоке | * * *