home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


30

Вот уже два часа Карим гнал машину, и у него все горело внутри от нетерпения.

Он неотступно думал о лице. О лице ребенка. Временами оно представлялось ему каким-то нечеловечески страшным. Абсолютно плоским, без носа и скул, с одними только белыми сверкающими глазами. Или же, наоборот, ему виделся совершенно нормальный мальчик с мягкими, невзрачными чертами, такими обычными, что они ни у кого не задерживались в памяти. А то он воображал какой-то совсем уж фантастический лик – зыбкий, текучий, в точности воспроизводящий лицо того, кто на него смотрел. Светящиеся, мерцающие, как зеркало, черты, отражающие не только внешность другого человека, но и его тайные помыслы, лицемерно скрываемые улыбками. При этих мыслях сыщика охватила дрожь. Его терзала неотвратимая уверенность в том, что ключ к истине – именно это лицо. Оно, и только оно.

В Ажане он выехал на автостраду и направился в сторону Тулузы. Миновал Южный канал, Каркассон и Нарбон. Машина была проклятием его жизни. Жестянка с кашляющим двигателем и разболтанными узлами – непонятно, как она еще не развалилась. Теперь он ехал вдоль берега моря, приближаясь к Сету и монастырю Сен-Жан-де-ла-Круа. Мягкий серенький пейзаж побережья слегка успокоил его. Теперь он мог хладнокровно осмыслить собранные факты.

Посещения фотографа и кюре перевернули вверх дном все его планы. Карим вдруг понял, что документы, хранившиеся в школе Жана Жореса, могли быть похищены задолго до вчерашнего взлома. Он позвонил с дороги директрисе. На вопрос: «Мог ли кто-нибудь украсть документы много лет назад и могла ли эта пропажа остаться незамеченной?» – директриса ответила: «Да». На вопрос: «Слышали ли вы о монахине, разыскивающей фотографии тех лет?» – она ответила: «Нет».

И тем не менее перед отъездом из Сарзака Карим обзвонил бывших учеников обоих пресловутых классов 1981 и 1982 годов. Выяснилось, что ни у кого из них не осталось школьных снимков тех лет. У одних случился пожар в комнате, где они хранились. У других в дом забрались воры, не похитившие ничего, кроме этих фотографий. К некоторым – но таких было меньшинство – явилась монахиня с просьбой отдать ей снимки. Она приходила, как правило, поздно вечером, и никто не брался опознать ее. Все эти события произошли в один и тот же короткий период – в июле 1982 года. За месяц до смерти маленького Жюда.

Около половины седьмого Карим заметил на обочине телефонную будку и позвонил Крозье. Он уже опоздал к назначенному часу, и его мучили угрызения совести, однако он решил плюнуть на все и довести дело до конца. Услышав его голос, комиссар взревел:

– Надеюсь, ты уже едешь сюда, Карим! Я ведь назначил тебе срок – восемнадцать часов.

– Комиссар, я иду по следу.

– По какому еще следу?

– Дайте мне немного времени. Я с каждым шагом убеждаюсь, что моя догадка верна. Вы что-нибудь разыскали на кладбище?

– Ага, ты, значит, работаешь сам по себе, а я должен тебе докладываться?

– Ответьте мне, прошу вас. Машину нашли?

Крозье вздохнул.

– Мы проверили владельцев семи «Лад», двух «Трабантов» и одной «Шкоды» в департаментах Ло, Ло-и-Гаронна, Дордонь, Аверон и Воклюз. Ни одна из них нам не подходит.

– А вы узнали, чем занимались в ту ночь хозяева машин?

– Нет. Но мы собрали возле кладбища частицы резины с покрышек. Это заводские покрышки самого что ни на есть поганого качества. И все, кого мы проверили, давным-давно сменили их на «Мишлен» или «Гудьер». Это первое, что делают обычно покупатели таких колымаг. Теперь мы ведем поиски в других департаментах.

– Это все?

– Пока все. Тебе слово. Я слушаю.

– Комиссар, я иду от противного.

– То есть?

– Чем меньше я нахожу, тем яснее вижу, что взял верный след. Под этими ночными взломами скрывается гораздо более серьезное дело.

– Какого рода?

– Не знаю. Дело, касающееся одного ребенка. Его похищения или убийства. Пока ничего не могу сказать. Я еще позвоню.

И Карим повесил трубку, не дав комиссару времени ответить.

В окрестностях Сета он пересек какую-то приморскую деревушку. Здесь воды Лионского залива проникали в глубь суши, образуя бескрайние, заросшие тростником болота. Полицейский притормозил, разглядывая этот странный порт, где не было видно ни одного суденышка – одни только темные рыбачьи сети висели на кольях между домами с плотно закрытыми ставнями.

Кругом царила мертвая тишь.

Карим приближался к цели своей поездки: дорожные знаки указывали путь к монастырю.

Заходящее солнце высвечивало на поверхности болот соляные наносы, блестевшие в мутной зеленой ряске, как начищенное серебро. Через пять километров новый указатель направил сыщика к повороту на узкую асфальтовую дорогу, извивавшуюся среди зарослей тростника и осоки.

Наконец Карим завидел вдали монастырь и удивленно воззрился на две монументальные церкви, которые высились над темными, заросшими чертополохом дюнами. Одну из них венчали стройные башни с нарядными куполами, походившими на гигантские кремовые пирожные. Вторая, более массивная, заканчивалась круглым приземистым донжоном с плоской кровлей. Эти величественные базилики здесь, у самого морского берега, напоминали полузатонувшие корабли. Молодой араб никак не мог уразуметь, кому понадобилось возводить их в этих безлюдных унылых местах.

Приблизившись, он обнаружил между двумя храмами длинное одноэтажное строение с чередой узеньких окошечек по фасаду. Вероятно, оно-то и было собственно монастырем, смиренно, как бедный родственник, притулившимся к своим роскошным соседкам.

Карим поставил машину, думая о том, что никогда еще ему не доводилось вступать в контакт с религией так часто и напрямую, как за один сегодняшний день. Эта мысль напомнила ему об одном любопытном рассуждении, услышанном в полицейской школе Канн-Эклюза, где бывалые инспектора полиции иногда делились опытом с новичками. Один из них произвел на Карима незабываемое впечатление. Высокий тип со стрижкой ежиком, носивший маленькие очочки в железной оправе. Он сказал, что преступление всегда оставляет следы в подсознании свидетелей и близких жертвы, отражается в них, как в зеркалах, нужно только суметь найти убийцу в уголке такого зеркального лабиринта.

Инспектор рассуждал как ненормальный, но тем не менее покорил свою аудиторию, зачарованно внимавшую каждому его слову. Еще он говорил об атомном строении происшествий, о том, что нужно собирать и запоминать все без исключения детали и мелочи, даже самые незначительные. Преступление – это как бы ядро атома, а его обстоятельства – электроны, вращающиеся вокруг него и отражающие скрытую от глаз суть дела. Карим улыбнулся. Тот умник в железных очках был прав. Все его утверждения, одно к одному, годились для данного расследования. Теперь вот и религия стала одним из таких «электронов». Может, в ней-то и скрыта разгадка тайны, за которой Карим гоняется с самого утра?

Он подошел к низкому каменному порталу и позвонил. Спустя несколько секунд дверь приоткрыли, и в темном проеме засветилась улыбка – радушная, несовременная улыбка в черно-белом обрамлении монашеского покрывала. Не успел Карим открыть рот, как монахиня отступила со словами: «Входите, сын мой!»

Сыщик шагнул в темную переднюю. Она была почти пуста – в полумраке смутно виднелся только крест на белой стене, а под ним картина в мрачных тонах. Справа взгляду открывался длинный коридор с открытыми дверями, откуда падал скудный серый свет. В проеме ближайшего помещения Абдуф увидел ряды полированных деревянных стульев и светлый линолеум на полу – строгое убранство молитвенного зала.

– Идите за мной, – сказала монахиня. – Мы сейчас ужинаем.

– Так рано? – удивился Карим.

Сестра подавила смешок, звонкий, как у молодой девушки.

– Разве вам не известен образ жизни кармелиток? Ежедневно в семь часов вечера мы снова идем на молитву.

Карим вошел в трапезную следом за своей провожатой; их фигуры отражались в блестящем линолеуме, как в озерной воде. В большом ярко освещенном зале сидели, ужиная и беседуя, десятка три монахинь. Их лица и покрывала казались вырезанными из картона и жесткими, как облатки. Несколько сестер взглянули на полицейского, кое-кто улыбнулся, но разговор не прервался ни на миг. Карим услышал французскую, английскую и какую-то из славянских, вроде бы польскую, речь. Сестра усадила его в конце стола, перед глубокой тарелкой с густым коричневатым супом.

– Ешьте, сын мой. Такой молодой человек, как вы, всегда голоден...

Опять это елейное «сын мой»!.. Но Кариму не хотелось обижать монахиню. Он посмотрел в тарелку и вдруг вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. В несколько секунд он расправился с супом, заедая его кусками хлеба с сыром. Еда была вкусной, душистой – так пахнут только домашние блюда, приготовленные умелой хозяйкой из всего, что есть под рукой. Карим налил себе воды из металлического кувшинчика и поднял глаза: монахиня разглядывала его, перешептываясь со своими товарками. Она сказала:

– Мы обсуждали вашу прическу. Как у вас получаются такие косы?

– Да сами собой. Курчавые волосы, если их не стричь, легко переплетаются. На Ямайке их называют dreadlocks. Тамошние мужчины никогда не бреют бороды и не стригут волос – религия не дозволяет, как у раввинов. Когда эти dreadlocks вырастают до нужной длины, их намазывают глиной, чтобы сделать тяжелее, и...

Карим вдруг замолчал: он вспомнил о цели своего приезда и собрался было объясниться, но сестра его опередила:

– Что привело вас к нам, сын мой? И почему вы носите под курткой пистолет?

– Я из полиции. Мне нужно увидеть сестру Андре. Непременно.

Монашки не прекращали беседы, но лейтенант понял, что они слышат каждое его слово. Женщина ответила:

– Сейчас мы ее вызовем. – Она сделала знак одной из своих соседок и снова обратилась к Кариму: – Пойдемте со мной.

Сыщик встал и слегка поклонился сидевшим за столом, в знак прощания и благодарности. Настоящий бандит с большой дороги, приветствующий тех, кто оказал ему гостеприимство. Он шел следом за монахиней по блестевшему чистотой коридору. Внезапно женщина обернулась к нему с вопросом:

– Вас ведь предупредили?

– О чем?

– Вы можете поговорить с сестрой Андре, но не сможете ее увидеть. Вы будете слушать ее, но только издали.

Карим растерянно глядел на вздымавшиеся края черного монашеского покрывала; чем-то оно напоминало ему сумрачные церковные своды.

– Мрак, – прошептала женщина. – Сестра Андре дала обет жить во мраке. Вот уже четырнадцать лет, как мы не видели ее лица. Боюсь, теперь она уже совсем ослепла.

Они вышли из здания. Последние солнечные лучи догорали за массивными базиликами. Во дворе хозяйничал свежий ветер. Они подошли к церкви с нарядными башнями и свернули за угол. Карим увидел маленькую деревянную дверь. Сестра порылась в кармане, и он услышал звяканье ключей.

Монахиня приоткрыла дверь и ушла, оставив сыщика одного. Тьма в церкви казалась обитаемой, заполненной влажными запахами, колеблющимися огоньками свечей, шероховатостью старого камня. Сыщик шагнул вперед и поднял голову, но не смог определить на взгляд высоту сводов. Слабые отсветы витражных окон тонули в наступавших сумерках; огоньки горевших свечей, таких крошечных в необъятной пустоте церкви, казалось, застыли от холода...

В душе Карима пробудились смутные воспоминания детства. Несмотря на арабское происхождение, он все-таки подсознательно проникся духом католицизма. По средам в середине дня в их приюте смотрели телевизор, но перед фильмом детям обязательно давали уроки катехизиса. Мучения на крестном пути. Безграничная доброта Христа. Раздача хлебов. И прочая муть... Неожиданно Карим ощутил тоску по прошлому и непривычное, благодарное чувство к своим воспитателям. Но он тотчас устыдился и одернул себя: нечего распускать нюни, что было, то прошло. Он из тех, кто живет сегодняшним днем. Одной минутой. По крайней мере, ему нравилось воображать себя именно таким – крутым парнем без всяких дурацких комплексов.

Он пошел вдоль нефа. В нишах за деревянными решетками смутно виднелись темные драпировки и мраморные надгробия, поблескивали золотом картины. Здесь едко пахло пылью. Внезапно Карим вздрогнул: из одной ниши донесся шорох. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы различить тень в тени – и разжать руку, инстинктивно схватившуюся за пистолет.

В глубине ниши, застыв, как изваяние, стояла сестра Андре.


предыдущая глава | Пурпурные реки | cледующая глава