home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

Если вам никогда не гадили в рот, не лупили кувалдой по черепу и не вывертывали все суставы наизнанку, значит, вы не испытали как минимум одну из важнейших стадий сволочного жизненного процесса — ожиданку, и вы, разумеется, можете считать себя счастливчиком. В отличие от меня, который пребывал в ожиданке вторые сутки.

После бессонной ночи, совершенно измаяшись и одурев, я выбрался на рассветную улицу, чтобы позвонить Лигуну. Первые два таксофона с презрением выплюнули мой поддельный кругляш, третий оказался не столь разборчив.

— Какого хрена в такую рань? — хрипло рявкнул Лигун.

— Это я, Мес.

— Стряслось чего-нибудь?

— Браток, я в ожиданке.

Он помолчал, пораскинул скрипучими спросонья мозгами.

— Ладно, тащи два хухрика. Плюс за прошлый раз, итого четыре.

— Я совсем пустой. Отпусти еще под грифель, я все скощу.

— Мес, я же не фабричная лавочка. Только за наличные. Раз в жизни сделал исключение специально для тебя, так ты решил, и дальше так будет? Не надейся.

— У меня через три дня пенсия, сразу рассчитаюсь…

— Вот тогда и поговорим.

Больше унижаться не имело смысла, но с разгону я еще пробормотал, не столько этой жирной скотине на том конце линии, сколько в окружающее пространство, шершавое и металлически жестокое:

— Никаких сил нет терпеть… Глубокая ожиданка.

— А ты попей водички, да побольше, — невозмутимо посоветовал Лигун. — Пока.

Мембрана пропела отбой. Проклятье.

Привалившись плечом к стенке кабины, я разжал пальцы, и трубка закачалась на шнуре, ехидно пища на весь мир о моем очередном поражении. Хорошо бы эта липкая от испарины трубка оказалась рукоятью турельного спаренного пулемета, а в перекрестье прицела красовалась бы туша Лигуна. Э, нет. Отставить. Дождусь пенсии — пойду к нему, гасить долг и брать дозу, а коли перехвачу деньжат, и раньше того наведаюсь. Ежли незаломных толкачей отстреливать, то что тогда с заломщиками прикажете делать, за яйца вдоль бульвара поразвешивать? Значит, Лигун пускай живет. Слушай мою команду, перенос цели, девять линий верх, директриса один, длинными пли! Ой, мать солдатская и вся небесная братва, куда ж это пальнул взводный Трандийяар? Никак в самого Адмирала ненаглядного? Чего не сделаешь с ожиданки.

Я шаркал по бульвару, как метла по плацу, и меня пошатывало, и сам себе я казался сухим и легким, будто ветви хвощей у меня над головой.

Опять же скосить из родимого мотопехотного «Тайфуна» можно хоть кого, запростец делов, но Адмирала зачем? Во-первых, это не по Уставу и противоречит присяге. Во-вторых, согласно субординации, следует сначала обратиться к непосредственному начальству и далее по ветви. Тут полкового боезапаса не хватит, чтобы разобраться с эдакой оравой. В-третьих, доложите, как вы усвоили два предыдущих «во». Если каждый отставной вчистую инвалид начнет разбираться, за кого он кровь проливал и в ту ли сторону палил, будет подан дурной пример всему личному составу, особенно первосрочникам. Так что стоп огню, перенос цели.

Расчету и стрелкам, двенадцать линий низ, директриса пятнадцать, короткими подавить, пли! Это дельная инициатива, подавить сушеную стерву из жилкомендатуры, чтоб не колотилась по утрам в дверь и не грозила выселением. А у меня вся грудь в салате — два «Стальных сердца» и «Щит Отечества» трех степеней, не считая мелочевки, в пузо вшита пластина, неоперабельный осколок под лопаткой, и чтоб я вам, штатские дешевки, отслюнивал по тридцать хухриков за полусгнившую чердачную халабуду? Еще и при пенсии девяносто пять? Еще при том, что Лигун толкает дозу дешево, и все равно вынь да положь две монеты? Может, проще вам объяснить диспозицию разрывными сорокового калибра?

Пришлось сесть на скамью, подгибались ноги. Даже если подавить настильным огнем одну стерву, из резерва назначат следующую. Нет смысла, как ни крути. У нашего бравого отечества неисчерпаемые ресурсы стерв и мудаков.

Что же касается самого разнесчастного и первостатейного мудака, он сидел на скамейке среди полуобгрызанных плаунов, покрытый кольчужным потом, и держался за свое искромсанное осколками пузо, а ноги у него дрожали, словно удилище, когда клюет клешневик. Эх, бывший взводный Трандийяар, увидели б сейчас такую развалину твои ребятушки, сгорели б со стыда. Хуже всякого штатского.

Малость отдышавшись, я уяснил, куда шел. То есть, вроде бы направлялся куда глаза глядят, а на самом деле к Зайне. Вон тот двухэтажный домишко с балясинами, в переулке. Сюда мне путь заказан, и ни к чему вообще приходить, травить душу. Переигрывать нечего, все отгорело, поросло быльем.

Однако же встал со скамеечки и тихим неуставным шажком поплелся к переулку, вроде бы гуляю, просто так, ничего особенного. Поравнялся с домом, еще не зная, зайду или пройду мимо, как вдруг Зайна сама окликнула меня, перевесившись через балконные перила.

— Гляди-ка, Трандийяар! Ты не ко мне, часом?

Я остановился и задрал голову. Оказывается, давно мы не виделись. Она еще пуще располнела, разрумянилась, волосы стала укладывать по-бабьи, кренделями вокруг макушки. Почему-то и это ей шло. Такой оторве все к лицу.

— А, это ты… Да я просто гуляю.

Конечно же, она не поверила, будто я забрел в переулок случайно, и, конечно, виду не подала, что меня раскусила.

— Ты что, хворый? — спросила она, без особой заботы, но с интересом.

— Да так. Старые царапины ноют.

Мы помолчали. Ну что ей стоило сказать, к примеру: «Заходи, выпей бульончику.» Или мне брякнуть: «Слушай, у тебя не найдется взаймы четыре монеты? Десятого отдам, как штык.» Только я бы скорее язык себе откусил, чем сказал бы такое. Жаль, уяснил это только увидав ее, со стиранными подштанниками господина младшего интенданта в розовых пухлых руках.

— Ну, бывай, — сказал я небрежно и зашагал дальше, стараясь не шататься. Зайна за моей спиной продолжала развешивать на просушку белье.

Не в толкача Лигуна, не в Адмирала и не в стерву сушеную, и не из «Тайфуна» захудалого, а прямой наводкой по всему на свете из главного бы калибра, да фугаской, чтоб дерьмо брызнуло до облаков и к ним прилипло. Мало мне ожиданки, еще и Зайну повидал, ко всем прочим радостям в нагрузку. Сам нарвался, винить некого. Надо ж было вообразить идиоту, что мой паскудный язык повернется клянчить у нее деньжат.

И опять я сидел на парковой скамеечке, силенок набирался. Невдалеке ветерком мотало розовую медузину, наконец она ухитрилась прилепиться к стволу хвоща, сначала пучком щупальцев, потом всем пузырчатым тельцем. Обустроилась и принялась за охоту, распустила веером с подветренной стороны кисею своих ловчих нитей. Служба у нее нехитрая, к вечеру нажрется мелкой крылатой шпаны и потом улетит с бризом обратно в залив.

А мне поживиться нечем, в кармане только два самодельных таксофонных жетона из донышек гильз, которые в наглую собираю на городском гарнизонном стрельбище. С позавчера не ел ни крошки, о дозе нечего даже мечтать.

Правду сказал третьего дня Лигун, мол, не твое это дело, Мес, шпыряться, поискал бы себе чего попроще. Я промолчал, только пялился на пакетик с дозой у него в руках, и все мои потроха, сколько ни на есть, плясали бачучу от нетерпения.

— Ведь тебе уже дозы на два дня не хватает, верно? — допытывался он.

— Уже нет, — как на духу сознался я. — Только на день.

— Значит, все. Полный шпырец, — рассудил Лигун. — Но где ж ты раздобудешь такую прорву денег? Воровать не умеешь, грабить тоже.

— Надо будет — научусь.

— Не смеши. Из тебя вор, как из хера ножик, сразу видно. Ну, я для тебя, может, придумаю какое-нибудь поручение.

Ничего я ему не ответил. Какие б ни имелись у него оказии, вряд ли они получше воровства. Апофеоз моего послужного списка, шпырь на побегушках у жирного засранца-толкача с медузьими повадками. Но выбирать не приходилось. Под толстой пленкой пакетика чуть взблескивали грани кристаллического порошка. И суставы зверски ныли, малая ожиданка тоже не десерт.

— Значит, так, — толкач поднял фасованную дозу на уровень глаз. — Только для тебя, учти. Первый и последний раз в жизни отпускаю в долг. Постарайся, чтоб хватило не на день, а подольше. Держи.

Он разжал пальцы, я подхватил пакетик на лету.

Только потом, когда вышел от него, вдруг ка-ак да засвербело поперек моего гонора. Мне, боевому командиру, какая-то склизкая шваль кидает подачку. Именно даже не дает, а кидает, словно ручному кренку. Лови, не зевай, шевели жвалами. Упустишь — подбирай с полу, ха-ха. Ну, сволота… Тебя бы ко мне во взвод, ты бы у меня даже спал бы по стойке «смирно»…

Впрочем, умными людьми замечено, что сослагательное наклонение не утешает, а распаляет. Умные — они умные и есть, а я мудак двояковыпуклый. Проверено.

Погнал домой со всех ног, дозу зашпыривать. Притом понимая отлично, что никогда я Лигуну в зубы не заеду, как бы ни хотелось иногда. Не будет такого счастливого стечения звезд и благорастворения флюидов. Жаль.

Я — шпырь. То есть, полчеловека. Э, нет, шалишь, отставить. Это из цапровых болот я вернулся получеловеком, отставным инвалидом. Теперь же по всей строгости арифметики получается четверть человека. Ноль целых, двадцать пять сотых. Еще хватает брезгливости на то, чтоб не клянчить взаймы у бывшей жены. Но на большее — нет, спекся.

Ожиданка. Проклятье. У-у, кто ж это выдумал такую жизнь шпырянскую? Проклятье.

А кто выдумал, молчит в несознанке, и ему наши разговорчики в строю — глубоко до тыльной дверцы, он на нас вывесил аж до голенища, такой вот разбор.

Может, в самом деле воды нахлебаться? Подлюга Лигун так посоветовал водички попить, будто и впрямь дело знает. А это лишь сменить горячую протырку на холодную, и то ненадолго. Что ж, зато хоть разнообразие впечатлений, все равно никакого терпения больше нету.

Доплелся я до скверика обок бульвара, где питьевой фонтанчик булькает, и, не отрываясь, высосал ведрышка эдак полтора, если не больше. И с ледяным, тяжко плещущимся, засевшим в моем драном брюхе наливным ядром, еле переставляя ноги, рухнул на очередную скамью. Вскоре меня перестало поджаривать, зато начало оплетать игольчатой морозной сетью. По счастью, до того я вымотался, что ровнехонько на полпути, едва самочувствие стало сносным, отрубился и уснул.

Дрыхнул долго и на совесть, будто после дежурства по части, да так, что заспал всю холодную протырку. Молоденький полицейский, который меня разбудил, в аккурат подгадал к началу следующей горячки.

— Прошу извинить, — повторял он настойчиво вполголоса и потряхивал меня за плечо. — Прошу извинить, вам плохо? Вам вызвать медицинскую карету?

Как я ни был плох, обстановку прикинул моментально. Этого еще не хватало. Возьмут у меня кровь на анализ, и год принудительного лечения обеспечен.

— Спасибо, — промямлил я, — уже прошло. Легкий приступ, бывает.

— Может, вызвать все-таки?

Тонкошеий такой парнишка, румяный и с пушком над губой. Неужто впрямь недотепой уродился или корячится под простачка? Не надо мне на фиг вашей заботы, кареты, неба в клеточку, я сейчас унесу ноги подальше, заодно, кстати, по пути подохну всем в облегчение, а себе персонально на великую радость.

— Отзынь от ветерана! — гаркнул сочным басом некто высоко над нами, где-то среди верхушек дендроидов и парящих розовых медузок.

Впрочем, кричал вовсе не тот самый, которого нет и которому все мы уже остобрыдли хуже консервной каши. Просто у меня пошли законные шпырянские задурялочки с катаваськами. Кричал, по счастью, и не я.

— Не командуйте тут, проходите, — зло огрызнулся полицейский.

— Да ты соображаешь хоть, кто это? Ты, пацан, он же за тебя на фронте дрался… Ордена видишь? Или ты пенек без понятия?

— Все вижу. Проходите. Я помочь хочу, ему же плохо.

Моя голова повернулась, точно на заржавленной турели; каждый градус поворота срывался расплавленным дождем в мое пустое нутро и там пронзал дико набрякший мочевой пузырь. Экая мерзость, быть укомплектованным из мяса, костей и потрохов.

— Бзец! — возопил благоговейно бас. — Полный бзец! Ты хоть знаешь, это кто? Это мой взводный!!

Насилу сфокусировав под наждачными веками глаза, я узрел дородную пучеглазую ряшку над белой рубахой с пластроном, рыжий вихор над залысинами. Звание, имя сами выскочили на язык:

— Капрал Джага…

— Так точно! Разрешите обратиться?

— Вольно. Мы ж не на плацу, — еле ворочая языком, выговорил я.

— Вам плохо? Пойдемте сейчас ко мне. Вот сюда, через парк. У меня тут заведеньице, да и лекарь свой неподалеку…

— Хорошо…

— Ну и славно. Поднимайтесь, господин взводный. А ты извини, парень, что я сгоряча насыпался, — через плечо адресовался Джага к полицейскому. — Не разобрался поначалу. Извини.

— Ладно, все в норме.

— Ты хоть знаешь, это кто? — с пафосом продолжал он, помогая мне встать со скамейки. — Это ж Гроза Цапры, лучший командир разведвзвода на Закатном Побережье, у него именные часы от самого Адмирала, понял?

— Ого! — изумился парнишка.

— Вот тебе и ого. Знаешь, из каких передряг он нас выводил целыми?..

— Хватит, — пробормотал я. — Зачем столько рекламы, Джага. Пойдем.

— Слушаюсь, господин взводный.

Спустя полторы вечности я доковылял до той стороны парка. Бравый капрал нежно придерживал меня под локоть ручищей, созданной для цевья гранатомета и вдовьих ляжек.

Заведение Джаги оказалось небольшой, эдак на полвзвода, распивочной, и называлось простенько, с ненавязчивым юмором, «Щит Отечества». Увидев здоровенную вывеску с намалеванным орденом первой степени, я чуть не прыснул, хотя в тот момент мне было не до смеха. Проклятый организм изнемогал и буйствовал, желая опростаться, причем остатки вздорных предрассудков не позволяли мне заняться этим прямо на ходу и не утруждаясь расстегиванием штанов, как принято у заматерелых шпырей. Джага отконвоировал меня в клозет, и там я вкусил от заоблачных благ, наконец облегчившись.

Довольно-таки сносным злачным местечком обзавелся мой бывший капрал: кроме чистенького светлого зальца, где подавали бочковую шуху и соленых улиток, там имелся рядом со стойкой чуланчик, и в нем столик на четверых с угловым диваном. Для особо почетных гостей, а также шкуродеров из бесчисленных инспекций, надо полагать. Туда-то меня Джага и определил на первый момент.

— Что с вами, господин взводный? — спросил он умильным басом. — Я распоряжусь насчет лекаря?

— Не надо. Уже легче. Да и какой я вам взводный, дружище. Зовите меня Трандийяаром, безо всяких там господинов.

— Осмелюсь уточнить, взводный — он всегда взводный, — почтительно изрек Джага. — Ну, как бы это доложить… Вот первая в жизни баба, она же второй никогда не будет, я правильно понимаю?

Самым забавным свойством Джаги было клиническое отсутствие чувства юмора. Он употребил это пикантное сравнение на полном серьезе, точно так же, как, наверное, зарегистрировал горделивое название своего кабачка.

— Согласен, — кивнул я.

— Да чего ж я тут это… разговорчики. Вам, небось, подкрепиться надо, господин… — судорожно сглотнув слово «взводный», он с натугой выговорил мою горскую фамилию. — Трандийяар. Я живенько распоряжусь, с вашего позволения.

По идее, мне полагалось бы устыдиться своего вида доходяги, обтрепанного френча, болтавшегося пыльным мешком, и того, что бывший подчиненный рвется меня облагодетельствовать. Однако плевать. Джага был на редкость хорошим служакой, на гражданке такие всегда превращаются в законченных сволочей, но он почему-то уклонился от незыблемого правила. Он завалил стол снедью, выставил жбан отличной свежей шухи, потчевал меня прямо-таки на убой, умоляя отведать и того, и вон этого. Мое трижды клятое тело трепетно взывало о дозе, совершенно не интересуясь жратвой, но я заставил себя есть, и общими усилиями мы с капралом снабдили мою бренную оболочку примерно двухдневным запасом калорий.

— Разрешите спросить, господин Трандийяар, а как вы теперь поживаете? — помявшись, полюбопытствовал он, когда я уже не мог впихнуть в себя ни кусочка.

— Никак. Инвалидность. Пенсия.

— Уяснил, — сочувственно пробормотал Джага.

— И жена ушла. К другому, здоровому. Сразу, когда я вернулся. Потом я узнал, она давно путалась с тем тыловым слизняком.

Сам не знаю, почему это у меня вырвалось. Такие вещи никому не говорят, даже своему бывшему капралу. Значит, до сих пор оно гноилось у меня в душе. И надо было хоть кому-то сказать, чтобы полегчало.

— Все они курвы, — со знанием дела заметил Джага и сразу спохватился. — Извините, конечно, господин Трандийяар.

— Ничего. По существу правильно. По форме тоже.

— А я частенько вас вспоминаю. И горячие денечки Цапры. Вот странное дело, разрешите рассудить. Вроде живу хорошо. Но все это и не жизнь как бы, а кисель на салфеточке. Вот тогда мы и впрямь жили. По-настоящему. Все там было настоящее, и люди, и вообще. Все было правильно. Как надо. Не то, что теперь. Такое мое мнение.

Разразившись этой небывало длинной и трудной для него тирадой, он уставился в полупустую кружку.

— Согласен, — отозвался я. — Мне тоже так кажется. В этой жизни мы чужаки. Выпьем?

— Охотно. За ваше здоровье.

Я допил прохладную шуху. Больше мне тут засиживаться не имело смысла, хорошенького понемножку.

— Мне пора идти. Большое спасибо, Джага. И за угощение, и за помощь. Спасибо.

— Ну что вы, что вы. Это вам спасибо. Честь оказали заведению.

Я встал, чуть поколебался. А, была не была, шпырю жеманиться не пристало.

— У меня небольшая проблема… — задумчиво промолвил я. — Не найдется ли у вас взаймы четыре монеты? Пенсия через три дня, я сразу же отдам.

Вскочивший одновременно со мной Джага покраснел и полез в брючный карман за портмоне.

— Конечно, пожалуйста, всегда… Может, больше надо?

— Благодарю, четырех вполне достаточно.

Он порылся среди мелочи, выудил требуемые деньги и, смущаясь, протянул на ладони. Я невозмутимо сгреб монетки. Возврат долга и новая доза. Потрясающе. Там, в небесной каптерке, кто-то все-таки есть, и службу он знает.

— Господин Трандийяар, простите, если что не так. Но вы заходите. Хоть каждый день. Для меня вас угощать большая честь. Дела идут неплохо. Заходите, не брезгуйте. Прошу вас.

— Спасибо, Джага.

Я крепко пожал ему руку. Он проводил меня до дверей и на прощание вдруг с чувством сказал:

— Если хотите знать, сегодня сбылась моя мечта. Выпить с моим взводным. С вами.

— Ну что ж, мне тоже было очень приятно, — сказал я, повернулся и зашагал через парк.

Походка стала четкой, ожиданка уже не так грызла. В кармане, в кулаке я сжимал четыре мокрые от пота монеты, дуриком привалившее сокровище.


Николай Гуданец ПЛАНЕТА, НА КОТОРОЙ УБИВАЮТ | Планета, на которой убивают | cледующая глава