home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Последний лестничный пролет отделял Розалин Симпсон от ее собственной комнаты в Куинз-Колледже, и она не в первый раз проклинала себя за сделанный в прошлом семестре выбор, когда в розыгрыше комнат ее имя оказалось вторым в списке. Против верхнего этажа Розалин ничего не имела, хоть и понимала, что люди в здравом уме обычно останавливаются на первом или ближе к туалету. Ее выбор пал на комнатку буквой «Г» под самой крышей: стены с уклоном как раз под индийские гобелены, скрипучий дубовый пол, в котором темнели щели, маленькая комнатка-хвостик, не больше шкафа по размеру, где стояли умывальник и кровать, втиснутая совместными усилиями Розалин и ее отца. Плюс всякие укромные уголки и тайнички, где Розалин расставила все от цветов до учебников, вместительная антресоль, где можно было спрятаться от всего мира — желание, возникающее у нее хотя бы раз на дню, и дверца на чердак, соединявший эту комнату с комнатой Мелинды Пауэлл. Это был настоящий викторианский потайной ход, позволявший Розалин и Мелинде встречаться втайне от всех, чтобы никто не догадался об истинном характере их отношений. Эту комнатку Розалин выбрала себе только из-за дверцы. Ближе к Мелинде и подальше от посторонних глаз. Но сейчас Розалин сомневалась в своем решении, в Мелинде, в их любви.

Она согнулась под тяжестью сумки. Перед самым отъездом мама с дрожащими губами и слезами на глазах водрузила ее на плечо Розалин — с провизией и «всякой всячиной для тебя, дорогая». Но чувство вины было намного тяжелее.

«Мы так надеялись на тебя, Роз», — повторяла она, потрясенная признанием дочери, сделать которое Розалин легкомысленно пообещала Мелинде в день ее рождения.

— Пройдет, — повторял отец на протяжении тридцати двух изматывающих часов, когда все трое никак не могли разойтись. Он снова перед отъездом Розалин повторил это матери. — Черт побери, надежда еще есть. Пройдет.

Розалин не пыталась рассеять их иллюзий. Она сама всей душой хотела, чтобы это прошло, но если это только богемный период, то он порядком затянулся, потому что она жила такой жизнью с пятнадцати лет. До недавнего времени ей вообще не приходило в голову делиться с родителями. Для разговора с ними она собрала в кулак всю свою смелость и волю. Но рассуждать о том, что это, может быть, кончится, было выше ее сил.

Почувствовав, как один из маминых пакетов впивается под лопатку, Розалин поправила сумку, как будто так можно было освободиться от гораздо большего груза и отвратительного сознания собственной вины. Вина обвила ее плечи и шею огромным осьминогом, чьи щупальца росли из каждой частички ее мира. Запрещает церковь. Собственное воспитание. В детстве сама шушукалась с подружками, хихикала и сторонилась этой темы. Сама мечтала о муже, о свадьбе, о семье. И продолжает жить не так, как все.

День за днем Розалин развлекалась, слушала лекции, сдавала экзамены, посещала семинары и не задумывалась о том, что впереди у таких, как она. А если и случалось ей размышлять о будущем, то проекты эти напоминали Розалин собственные детские мечты отправиться в Индию, стать учительницей, приносить пользу и посвятить себя служению народу.

Грезить об Индии Розалин перестала в один прекрасный день пять лет назад, когда учительница биологии пригласила ее к себе на чай в свой домик на берегу Темзы и посреди пирожных, булочек, сливочного варенца и клубничного джема погрузила Розалин в таинственную, томную и насыщенную сласть. Там, в постели, Розалин сначала вся затрепетала от ужаса, горячей волной подкатившего к сердцу. Но вместе с шепотом, поцелуями, прикосновениями и ласками женщины ее ужас вскоре уступил место подъему, после которого тело приготовилось к самому острому из наслаждений. Розалин скользила по острому краю боли и блаженства. А когда блаженство взяло верх, ее затопила волна радости.

С тех пор в жизни Розалин не было ни одного мужчины. И ни один мужчина не относился к ней с такой любовью и нежностью, как Мелинда. Поэтому просьба подруги поговорить с родителями звучала резонно: не прятаться больше и не бояться, а с гордостью им открыться.

— Лесбиянка, — повторяла Мелинда, тщательно выговаривая каждый звук, — лесбиянка, лесбиянка. Не путай с лепрой.

Однажды ночью Розалин пообещала. Последствием обещания явились бесконечные тридцать два часа дома в Оксфорде. А сейчас она выдохлась.

Розалин остановилась у входной двери, шаря по карманам в поисках ключа. Наступило время обеда — она еще ничего не ела, — в голове внезапно мелькнула мысль одеться в университетскую форму и присоединиться к остальным за обедом, но Розалин тут же отказалась от этой идеи. Не хочется ни говорить ни с кем, ни видеться.

Поэтому, открыв дверь, Розалин еще сильнее упала духом. По комнате ходила Мелинда. Она была свежей и отдохнувшей, густые свежевымытые пшеничные волосы окаймляли ее лицо ореолом естественных завитков. Розалин сразу же обратила внимание, что Мелинда не в своих обычных ботинках, юбке, свитере и шарфе. Она была в белом: шерстяные брюки, свитер с капюшоном и длинное тонкое пальто до пят. Она выглядела так, словно собиралась на праздник. Или даже на свадьбу.

— Вернулась, — произнесла Мелинда, подошла к Розалин, схватила ее за руку и поцеловала в щеку, — как все прошло? У мамы апоплексический удар? А папа беспомощно хватался за сердце? Они визжали лесбиянка или ограничились извращенкой? Ну же. Рассказывай. Как все прошло?

Розалин сбросила сумку на пол. Она чувствовала, что в голове стучит, и не могла вспомнить, когда это началось.

— Все прошло.

— Неужели? Никаких истерик? Никаких «как ты могла, ведь мы твои родители»? Никаких горьких упреков? Никаких вопросов, а что скажут тетушка и бабуля?

Розалин хотела забыть мамино лицо, которое вдруг потемнело и осунулось. Забыть грусть в глазах отца. Но больше всего она хотела не испытывать чувства вины и забыть, что родители пытаются ее понять и бьют тем самым еще больнее.

—Представляю, что у вас там было, — всезнающе улыбнулась Мелинда, — рыдания, скрежет зубов, оскорбленные взгляды, не говоря уж об обещаниях вечных мук и проклятий. Что еще могут сказать типичные мещане? Милая моя, бедная, они били тебя?

Свою семью Мелинда поставила перед фактом, когда ей исполнилось семнадцать, привычным небрежным тоном а-ля делайте-что-хотите за рождественским ужином где-то между печеньем и пудингом. Розалин часто слушала этот рассказ. «Да, кстати о птичках, я лесбиянка, если кому-то интересно».

Интереса не проявил никто. Но у Мелинды особая семья. Ей не понять, что значит быть единственным ребенком, чьи родители мечтают о зяте и внуках, чтобы хрупкая веточка их фамилии еще чуть-чуть выросла, сделала еще шаг в будущее.

— Мамочка, наверное, давила на психику всеми известными способами. И теперь ты чувствуешь себя виноватой. Я учила тебя, что отвечать, если она выдаст «а как же мы?», помнишь? И если ты все правильно сделала, она…

— Мне не хочется говорить об этом, Мел.

Розалин опустилась на колени у двери, расстегнула сумку и начала распаковываться. Мамину «всякую всячину» она отложила в сторону.

— Предлагала же тебе ехать вместе. Почему ты меня не взяла? С родоками я бы точно справилась.

Мелинда села на корточки рядом с Розалин. От нее пахнуло свежестью и чистотой.

— Роз, они не… не причинили тебе физическую боль, нет? Боже, отец все-таки ударил тебя?

— Нет конечно. Слушай, я не хочу об этом говорить. Давай отложим, ладно? Не сейчас.

Мелинда не поднималась. Она заправила за ухо большую прядь волос.

— Ты жалеешь о том, что сделала, да? Я же вижу.

— Нет, не жалею.

— Жалеешь, жалеешь. Давно нужно было рассказать, а ты не хотела поднимать эту тему до конца жизни. Думала, что со временем они сочтут тебя старой девой. Не могла решиться. И не хотела разоблачения.

— Неправда.

— А может, думала ты, само пройдет. Проснешься однажды утром — опаньки — снова нормальная. Мелинде — брысь из моей кроватки, и ну кувыркаться с мужиком. А мама с папой так ничего и не узнали бы.

Розалин посмотрела на Мелинду. Как же блестят ее глаза, как горят щеки! Розалин всегда поражалась, что умный и красивый человек может быть настолько трусливым и не уверенным в себе.

— Я не собираюсь расставаться с тобой, Мел.

— Ну, скажи, ты бы встречалась с мужиком? Если бы сумела. Если бы стала нормальной. Вижу, что ты предпочла бы мужика. Уж лучше с мужиком. Что скажешь?

— А ты что скажешь? — спросила Розалин. Она ужасно устала.

Мелинда засмеялась. Смех у нее был заливистый и тонкий.

— От мужчины только одна польза, да и то можно без него обойтись. Находишь донора и осеменяешь себя в туалете. Так уже делают, знаешь ли. Где-то я это читала. Еще несколько сотен лет, и мы начнем производить сперму в лабораториях, а мужчины вымрут.

Розалин понимала: если Мелинде мерещится, что ее вот-вот бросят, лучше молчать. Как же она устала. Настроение на полшестого. Не дает покоя, что она в угоду своей любовнице так огорчила родителей. Она поступила так против своей воли и, естественно, злилась. Поэтому ответила:

— Я не презираю мужчин. И никогда этим не страдала. Если их презираешь ты, это твои проблемы. А не мои.

— О да, все они такие душки! Такие славные. Мелинда встала и подошла к письменному столу. Взяла оранжевый листик и помахала им:

— Сейчас весь университет на ушах стоит. Я тебе одну сохранила. Все мужики, Роз, одинаковые. Посмотри, раз ты их так любишь.

— Что это?

— Прочти.

Розалин с трудом поднялась и, потирая намятое сумкой плечо, взяла у Мелинды бумажку. Это оказалась листовка. Под фотографией большими черными буквами имя: Елена Уивер. И еще одно слово: Убита.

Холодный ужас скользнул зигзагом по спине.

— Мелиида, что это?

— Пока вы там с мамой и папой скулили у себя в Оксфорде, у нас здесь вот что произошло.

Розалин, оцепенев, опустилась в старое кресло-качалку. Она, не отрываясь, смотрела на такое знакомое лицо, щербатую улыбку, длинные волосы. Елена Уивер. Ее главная соперница. Она бегала как бог.

— Она участвует в университетском кроссе, — произнесла Розалин, — Мелинда, я знаю ее. Я была у нее в комнате. Я…

— Ты хотела сказать, знала.

Мелинда выхватила листовку, скомкала и швырнула в мусорное ведро.

— Не выбрасывай! Постой! Что случилось?

— Вчера утром она бежала вдоль берега. Ее настигли возле острова.

— Возле… острова Крузо? — Розалин почувствовала, как сердце ее забилось сильнее и чаще. — Мел, это…

И вдруг, нежданно-негаданно — воспоминание, словно обрывок мелодии, узор на ткани сознания, будто ожившая тень. Медленно, тем самым придавая себе уверенности, Розалин произнесла:

— Мелинда, мне нужно позвонить в полицию. Не важно, что именно собралась рассказывать полиции Розалин, но Мелинда побелела. Ее осенило.

— Остров. В этом семестре ты ходила туда на пробежку, да? Вдоль берега. Как и эта девушка. Розалин, пообещай, что туда ты больше не пойдешь. Поклянись, Роз. Пожалуйста.

Розалин собирала вещи, выложенные из сумки на пол.

— Успокойся.

Мелинда словно прочитала другие намерения Розалин, кроме решимости идти в полицию.

— Нет! Роз, если ты видела что-то… если ты что-то знаешь… Послушай, не делай этого. Роз, если кто-то узнает… если кто-нибудь узнает, что ты видела. .. Пожалуйста. Мы должны подумать о последствиях. Мы должны все обдумать. Раз ты что-то видела, значит, кто-то, возможно, видел тебя.

Розалин остановилась около двери. Она застегивала куртку. Мелинда воскликнула:

— Розалин, пожалуйста! Давай все обдумаем!

— Не о чем тут думать, — ответила Розалин. Она открыла дверь. — Если хочешь, оставайся у меня. Я скоро.

— Куда ты? Что ты делаешь? Розалин! — Мелинда в панике кинулась вслед.


Не застав Леннарта Торсона в Сент-Стивенз-Колледже, Линли поехал к нему домой в район Фулборн-роуд. Новенькое изящное кирпичное зданьице с аккуратной черепичной крышей на улице Эшвуд-корт не вязалось с образом марксиста-плохиша Торсона.

На месте бывших фермерских угодий было еще с полдесятка таких же домиков. Перед каждым лоскуток лужайки, неогороженный сад на заднем дворе и тщедушное деревце, совсем недавно посаженное в робкой надежде, что со временем улицы в округе назовут по сорту дерева: Кленовый тупик, Дубовый переулок, тупик Адамова дерева.

Вообще-то Линли думал, что жилище Торсона отвечает его политическим пристрастиям — квартирка где-нибудь в многоэтажном доме неподалеку от железнодорожной станции, тускло освещенная комнатенка над магазином в центре города. Линли не ожидал, что попадет в квартал среднего класса, где в гаражах стоят «форды» и «фольксвагены», а на тротуарах валяются трехколесные велосипеды и игрушки.

Дом Торсона в восточном конце Эшвуд-корт был точь-в-точь как предыдущий, угловые окна выходили на следующий, следовательно, все передвижения Торсона видны как из окна соседям справа, так и с лестницы соседям слева. С первого взгляда можно определить, приехал ли сосед или уезжает. В таком случае бесспорно утверждение, что в семь утра Торсон именно спешно возвращался, а не куда-то уезжал.

Ни в одном из окон на улицу не горел свет. Но Линли на всякий случай попробовал входную дверь и несколько раз позвонил. Звонок эхом раскатился по дому, словно внутри не было ни мебели, ни ковров, способных поглотить звук. Линли отступил назад, посмотрел на окна в ожидании признаков жизни. Ничего.

Он вернулся к машине, подождал еще немного, посмотрел на соседские дома, размышляя о Леннарте Торсоне, что же это за человек. Думал о юных умах, внимающих вариациям Торсона на тему Шекспира, который через литературу четырехсотлетней давности провозглашал свои политические взгляды. Думал об ослеплении. О том, что, если в литературном отрывке, знакомом с детства, как молитва, выбрать строки, сцены, истолковать их на свой лад, получится еще одна интерпретация, которая может затмить собой уже существующие, но, если хорошенько присмотреться, она так же слепа, как и все остальные. И тем не менее Торсон увлекательно подает материал. Линли убедился в этом сам, послушав лекцию на факультете английского языка. Очевидны были и его преданность своему делу, и ум, и отличная от остальных манера преподавания, будившая дух товарищества среди старшекурсников. Когда молодежь сторонилась бунтарей, когда она была равнодушна к фронде?

Непохоже, что Елена Уивер искала благосклонности Торсона, была отвергнута и в отместку состряпала обвинение. На Торсона тоже непохоже — связываться с Еленой Уивер, понимая, что она умышленно пытается его совратить.

Линли смотрел на дом, ожидая ответов на свои вопросы, понимая, что практически все сводится к одному факту: к глухоте Елены Уивер. К одному предмету: текстофону.

Торсон был в ее комнате. Видел текстофон. Оставалось только позвонить Джастин Уивер и расстроить утреннюю встречу с Еленой. Но знал ли Торсон об их совместной пробежке? Знал ли он, как обращаться с текстофоном? Что, если текстофоном воспользовался кто-нибудь другой? Да и был ли звонок вообще?

Линли завел машину, плавно вырулил на улицу и стал думать о мгновенной антипатии, возникшей у Хейверс к Торсону. Обычно Хейверс безошибочно определяла, лицемерит ли стоящий перед ней мужчина, к тому же чем-чем, а ксенофобией она не страдала. Ей не нужно было смотреть на дом Торсона, чтобы определить степень его неискренности. Вспомнить хотя бы разговор о Шекспире. Линли хорошо знал Хейверс и понимал: если она выяснила, что Торсона не было дома в утро убийства, на допросе ему несдобровать, она прижмет его к стенке, а в Кембридж Хейверс возвращается утром. На этом строится работа полицейского, если только Линли не раскопает что-нибудь еще.

Несмотря на то, что все говорило против Торсона, Линли не нравилась столь четкая согласованность улик. По собственному опыту он знал, что все убийства похожи одно на другое и преступником обычно оказывается человек, на которого сразу падает подозрение. Но Линли знал еще кое-что: иногда нужно углубиться в закоулки чужой души, чтобы раскрыть убийство, и мотивы таких преступлений гораздо запутаннее, чем кажется поначалу. Линли оценивал разные возможности, вспоминая одного за другим участников расследования, и приходил к выводу, что в подоплеке преступления едва ли лежит простая необходимость избавиться от беременной Елены.


Гарет Рэндольф, любивший ее сам, знал о любовнике Елены Уивер. Гарет Рэндольф, в его распоряжении текстофон в ГЛУСТе. Джастин Уивер рассказывает о вызывающей манере поведения Елены. Джастин Уивер, у нее тоже есть текстофон, но нет собственных детей. Адам Дженн виделся с Еленой Уивер по просьбе отца постоянно, и только от доктора Уивера зависело его будущее. Адам Дженн может воспользоваться текстофоном, который находится в кабинете Энтони Уивера в Айви-корте. Не нужно забывать и о кабинете, в частности о кратком визите Сары Гордон туда в понедельник вечером.

Линли свернул налево и поехал обратно в Кембридж; после всего, что стало сегодня известно, Сара Гордон не выходила у него из головы. Он никак не мог определить свое отношение к ней.

Только не спрашивайте почему, сказала бы сейчас Хейверс. И почему вы ее слушаете, тоже не спрашивайте. Вы вспоминаете ту, на которую Сара Гордон похожа.

Линли не отпирался. Не говорил, что устал, что больше не может сосредоточиться на убийстве. К концу дня он видит вокруг только то, что напоминает о Хелен. Вот уже год, как это происходит. А Сара Гордон темноволоса, изящна, чувственна, страстна, умна, как Хелен, но Линли едет сейчас к ней не только поэтому, хотя и мотивы, и обстоятельства преступления указывают на Леннарта Торсона.

Есть другие причины не забывать о существовании Сары Гордон. Пусть не такие очевидные, как в случае с Леннартом Торсоном, и все же не дающие покоя.

Накручиваете, сказала бы Хейверс. У вас не расследование получается, а мыльный пузырь.

И все-таки Линли сомневался.

Натыкаться на совпадения в расследовании неприятно, Хейверс начала бы сейчас спорить, но забывать о Саре Гордон нельзя, в частности о ее «случайной» поездке в Айви-корт накануне убийства. Сара и Уивер знакомы. Уивер брал у нее частные уроки. Сара называет его Тони.

Итак, продолжила бы Хейверс, они развлекались. Занимались этим пять дней в неделю. Во всех известных человечеству позах, а также в придуманных самостоятельно. И что с того, инспектор?

Уивер претендует на кафедру, Хейверс.

О да, воскликнула бы Хейверс. Ну-ка, ну-ка. Энтони Уивер больше не развлекается с Сарой Гордон, — кстати, так ли уж важна была для него эта постель, — как бы чего не вышло наружу, иначе прощай кафедра. Поэтому Сара Гордон убила его дочь. Не самого Уивера, этого олуха, чье горе сейчас бесконечно, а его дочь. Отлично. И когда, позвольте спросить? Как она все обставила? В семь часов утра, уже после убийства, Сара еще не появилась на острове. А Елена уже была мертва, инспектор, холодна, безжизненна, неподвижна, мертва. Так почему вам не дает покоя Сара Гордон? Объясните, это действует мне на нервы. Мы здесь уже были, инспектор.

Линли не мог внятно ответить Хейверс. Хейверс твердила бы, что все, так или иначе связанное с Сарой Гордон, — поиски Хелен. Про интерес другого рода к Саре Гордон она бы и слушать не стала. Как и о неприязни Линли к совпадениям.

Но Хейверс не было рядом, и отговорить Линли было некому. А ему нужна информация о Саре Гордон, и он знает, где ее получить. В Булстрод-Гарденз.

Как все здорово складывается, инспектор, воскликнула бы Хейверс.

Но он свернул на Хиллз-роуд и отправил Хейверс в увольнительную с глаз долой.

Линли подъехал к дому в половине восьмого. В гостиной горел свет, просачиваясь сквозь плетеную занавеску, падал полукругом на аллейку и играл бликами на серебристом металле детского фургончика, валяющегося на боку без одного колеса. Линли подобрал фургончик и позвонил в дверь.

На сей раз детских криков не было слышно. Тишина, лишь шум машин на Мэдингли-роуд и в воздухе едкий запах жженой листвы со стороны дома неподалеку. Через несколько минут щелкнули замком, и дверь открылась.

— Томми.

Интересно. Сколько лет Хелен вот так встречает его, произносит имя и больше ничего? Почему ему раньше не приходило в голову, сколь много это для него значит — слышать, как своим низким голосом она произносит его имя?

Линли протянул игрушку. Сейчас он заметил еще и внушительную вмятину на машинке, будто по ней ударили камнем или молотком.

— Нашел на аллейке.

Хелен взяла игрушку.

— Кристиан. У нас очень туго с бережным отношением к вещам, — она отступила назад, — заходи.

Линли снял пальто, уже не дожидаясь приглашения, повесил его на пальмовый крючок слева от двери. Затем обернулся. На Хелен был разноцветный свитер, под ним пепельно-серая рубашка, а на свитере три пятна, скорее всего от соуса для спагетти. Она проследила за его взглядом:

— И это тоже Кристиан. Еще у нас очень туго с умением вести себя за столом, — Хелен устало улыбнулась, — хорошо хоть, он не комментирует мою стряпню. Она у меня не бог весть какая.

— Хелен, тебе нужно отдохнуть.

Помимо воли Линли поднял руку и погладил Хелен по щеке. Прохладная и гладкая кожа, словно нетронутая поверхность свежей и желанной воды. Их взгляды встретились. Он заметил пульсирующую жилку на ее шее.

— Хелен.

И забурлил внутри вечный поток желания, рождающийся при простом выговаривании ее имени.

Хелен отстранилась и пошла в гостиную:

— Дети спят, поэтому худшее позади. Ты ел? Рука Линли все еще ждала прикосновения к щеке Хелен, и он опустил ее, почувствовав себя влюбленным дураком,

— Нет. Обед умудрился проскочить мимо меня. —Давай я тебя накормлю, — она взглянула на свой свитер, — только спагетти не проси. Впрочем, я не припомню, чтобы ты швырялся едой в шеф-повара.

— Да, в последнее время замечен в этом не был.

— У меня есть салат с курицей. Немного ветчины. Консервированный лосось.

— Я не буду. Я не голоден.

Она стояла возле стены, рядом с кучей детских игрушек. Сверху лежала деревянная мозаика карты Соединенных Штатов. Южную часть Флориды словно кто-то откусил. Линли посмотрел на Хелен, увидел морщинки усталости под глазами.

Ему хотелось сказать, пойдем со мной, Хелен, будь со мной, останься со мной. А вместо этого:

— Мне надо поговорить с Пен. Глаза леди Хелен расширились.

— С Пен?

— Это важно. Она не спит?

— Думаю, нет. Но… — она устало посмотрела на дверь и лестницу к ней, — я не знаю, Томми. Сегодня был тяжелый день. Дети. Скандал с Гарри.

— Он дома?

— Нет. Опять нет.

Хелен подняла обкусанную Флориду, рассмотрела ее и бросила назад в кучу.

— Все ужасно. У них ужасно. Я не знаю, чем помочь. Что сказать. Пен родила ребенка, который ей не нужен. Ее жизнь невыносима. Она нужна своим детям, муж отыгрывается на ней за свою собственную глупость. У меня нее все так просто и спокойно в жизни. А на языке только общие фразы, бездушные и совершенно бесполезные.

— Тогда скажи Пен, что любишь ее.

— Одной любви недостаточно. Нет. Ты сам это знаешь.

— У человека, в конце концов, есть только любовь. Только любовь истинна, все остальное нет.

— Банально.

— Не согласен. Если любовь — это так, была и нету, мы бы не мучились, правда? Не сходили бы с ума, доверить ли свою жизнь и мечты на хранение другому или нет. Мы бы не носились со своей гордостью. Мы не обнаруживали бы своих слабостей. И не открывали бы свои чувства. И, видит Бог, мы шагу не сделали бы без слепой веры. Мы бы не уступали. Мы бы контролировали себя во всем. Потому что, Хелен, освободившись от контроля, вдруг, внезапно, мы бы поняли, в какой пустоте находились до сих пор.

— Когда Пен и Гарри поженились… Он взорвался:

— Я не о них. Ты, черт побери, прекрасно об этом знаешь.

Они смотрели друг на друга. Их разделяла целая комната. Все равно что пропасть. Но, несмотря на тщетность своих слов, Линли говорил с Хелен, зная, что словами ничего не изменишь, говорил, отбросив всякие предосторожности, и гордость, и чувство собственного достоинства.

— Я люблю тебя, и у меня чувство, будто я умираю.

И хотя в ее глазах сверкали слезы, видно было, что она собранна. И не расплачется.

— Не надо бояться, пожалуйста. Не бойся.

Хелен молчала. Но не порывалась уйти из комнаты и продолжала на него смотреть. И у Линли мелькнула надежда.

— Что? Ты мне ничего не скажешь?

— Мы прекрасно себя чувствуем, ты на своем месте, а я на своем. Разве этого тебе не достаточно?

— Нет, не достаточно, Хелен. Это не дружба. Мы не приятели. И не друзья.

— Мы когда-то ими были.

— Были. Но пути обратно нет. По крайней мере я не могу вернуться. Бог мне свидетель, не могу. Я люблю тебя. Я хочу тебя.

Хелен сглотнула. Одинокая слеза скользнула из уголка глаза, но Хелен смахнула ее. У Линли сердце разрывалось при одном только взгляде на нее.

— Раньше я представлял себе нашу жизнь как праздник. Сейчас я согласен на будни, но только не на такие.

— Прости.

— Нет, это ты меня прости.

Линли отвернулся. На каминной полке за ее спиной стояла фотография сестры с семьей. Муж, жена, двое детей, ясная жизненная цель.

— Мне все же нужно увидеться с Пен. Она кивнула:

— Сейчас я позову ее.

Линли подошел к окну. Шторы опущены. За ними ничего не видно. Линли смотрел, как на ситце быстро расплываются цветочки.

Вон отсюда, яростно повторял он себе. Вырвать из сердца, выбросить, вычеркнуть, забыть.

Но он не мог. Великая ирония любви. Любовь приходит ниоткуда, она нелогична, молчишь, отрекаешься от нее, но в конечном счете платишь за побег ровно столько, сколько есть в твоей душе, в твоем сердце. Он уже видел, как иные пытались уйти от любви, обычно это были или карьеристы, или донжуаны. Сердца их остаются глухи, боли они не испытывают. Да им ли мучиться? Донжуан ищет лишь сиюминутных радостей. Карьерист—продвижения по службе. Ни те ни другие не страдают от любви и не тоскуют. И те и другие уходят не оборачиваясь.

Линли, если можно так выразиться, не посчастливилось родиться одним из них. Вместо жажды обладания или профессионального успеха у него была только потребность общаться. С Хелен.

Линли услышал тихие голоса и осторожную поступь по лестнице и повернулся ко входу в гостиную. Хелен говорила, что сестра нехорошо себя чувствует, и при взгляде на Пен он ужаснулся. Линли придал лицу нейтральное выражение, когда она вошла в комнату. Но Пенелопе все и без слов было ясно, она вымученно улыбнулась и поправила мягкие тусклые волосы пальцами, на которых не было кольца.

— Выгляжу не лучшим образом.

— Спасибо, что согласилась встретиться.

И вновь вымученная улыбка. Она прошаркала по комнате, по пятам за ней двигалась леди Хелен. Опустилась в плетеное кресло-качалку и запахнула у горла розовый халатик.

— Хочешь что-нибудь выпить? — спросила она. — Виски? Бренди?

Линли покачал головой. Леди Хелен подошла к краю дивана, поближе к креслу, присела на него, наклонилась вперед, не сводя глаз с сестры, протянула руки, словно вот-вот понадобится помощь. Линли устроился в кресле напротив Пен. Он сосредоточился, забыв на секунду обо всех ее несчастьях, о том, что в ней сейчас господствует страх. Темные круги под глазами, лицо в пятнах и прыщах, незаживающая рана в уголке рта. Грязные волосы, грязное тело.

— Хелен говорит, что ты расследуешь дело в Кембридже.

Линли вкратце рассказал об убийстве. Слушая, она качалась в кресле. Кресло поскрипывало в такт.

— …но больше всего меня интересует Сара Гордон. Я подумал, что ты мне расскажешь что-нибудь о ней. Ты ее знаешь, Пен?

Она кивнула. Пальцы перебирали поясок халата.

— Да. Одно время слышала. Как только она переехала в Гранчестер, в местной газете поднялась шумиха.

— Когда это было?

— Около шести лет назад.

— Уверена?

— Да. Это было… — Пен вновь безжизненно улыбнулась и пожала плечами, — до рождения детей, я тогда работала в музее Фицуильяма. В отделе реставрации. Ее там привечали. Приглашали на выставки. Мы с Гарри ходили туда. Познакомились с ней. Хотя было ли это знакомством? Создавалось впечатление, будто нас представили королеве, но это шло не от нее. По моим воспоминаниям, сама Сара Гордон вела себя скромно. Дружелюбно, открыто. Я не думала, что она такая, особенно после всего, что прочла и услышала о ней.

— Она такая именитая художница?

— В общем, да. Стоит ей что-нибудь написать, об этом сразу начинают говорить, а в газетах поднимается шумиха. Когда мы только познакомились, ее наградили орденом Британской империи то ли четвертой, то ли пятой степени. Не помню. За портрет королевы, от которого критики были в восторге. Плюс несколько удачных вернисажей в Королевской академии. Ее называли открытием в мире искусства.

— Интересно, — сказал Линли, — ведь ее не назовешь современным художником. Если художника называют открытием, значит, он привносит что-то новое. Я не увидел нового.

— Никаких консервных банок на веревочке? — Пен улыбнулась. — Никаких выстрелов себе в ногу, снятых на пленку и впоследствии названных «перформансом»?

— Ну, в общем, да.

— Важнее всего, Томми, не представить публике свой сиюминутный каприз, а выйти со своим стилем, который взбудоражит коллекционеров и критиков. Как Юрген Горг[18] с его венецианскими карнавалами. Или Питер Макс[19] с его ранними фантазиями. Или Сальвадор Дали. Если у художника есть собственный стиль, это уже что-то новое. И если стиль получает международное признание, то карьера состоялась.

— А ее состоялась?

— По-моему, да. Стиль отточен. Четок. Предельно ясен. Она сама, как новоявленный Боттичелли, по словам критиков, растирает для себя краски — по крайней мере, одно время растирала, — и ее масляная палитра великолепна.

— Она рассказывала о своей причастности к пуристам в прошлом.

— Да, это в ее стиле. Как и уединение. Гранчестер, не Лондон. Мир идет к ней. А не она к нему.

— Ты никогда не занималась ее полотнами?

— С чего бы вдруг? У нее новые работы, Томми. Их не нужно реставрировать.

— Но ведь ты видела их. Ты знакома с ними.

— Конечно. А что?

— Ее произведения имеют отношение к делу, Томми? — спросила леди Хелен.

Линли опустил взгляд на бурый пятнистый ковер, наполовину закрывающий пол:

— Не знаю. Говорит, она ничего не писала последние несколько месяцев. Боится, что потеряла страсть к творчеству. В утро убийства она решила заново начать писать, или делать наброски, или еще что-нибудь. Какое-то дурацкое суеверье. Либо писать сегодня, сию же секунду, либо не писать никогда. Возможно ли это, Пен?

Пенелопа встрепенулась в кресле:

— Неужели тебе нужно такое объяснять. Конечно возможно. Люди сходят с ума, утратив способность творить. Кончают жизнь самоубийством.

Линли поднял голову. Леди Хелен наблюдала за ним. Последняя фраза Пенелопы навела их на одну и ту же мысль.

— Или убивают других? — спросила леди Хелен.

— Тех, кто мешает им творить? — спросил Линли.

— Камилла и Роден[20]? — произнесла Пенелопа. — Они-то точно друг друга убили, да? Хоть и в переносном смысле слова.

— Разве могла студентка помешать творчеству Сары Гордон? — спросила леди Хелен. — Разве они были знакомы?

Линли думал об Айви-корте, о фамильярном «Тони». О визите туда Сары Гордон накануне вечером, о версиях своих и версиях Хейверс на этот счет.

— Возможно, девушка ей и не мешала, — произнес Линли, — возможно, мешал отец.

Но Линли не забывал и о контраргументах. Звонок Джастин Уивер, осведомленность о пробежках Елены, временные несоответствия, орудие убийства, его пропажа. Мотивы, средства и возможности. Было ли у Сары хоть что-то, вот в чем вопрос.

— В разговоре с ней я упоминал Уистлера и Рескина, — сказал он задумчиво, — она остро на это отреагировала. Может, ее творческие потуги в последние годы были тщетными из-за беспощадной критики?

— Если бы таковая была, — ответила Пенелопа.

— А ее не было?

— Ни о чем таком не слышала.

— Что же останавливает волну творчества, Пен? Что охлаждает страсть?

— Страх.

Линли посмотрел на леди Хелен. Она отвела взгляд.

— Чего можно бояться?

— Провала. Непонимания. Откроешь самое себя другим — миру — и растопчут.

— Такое с ней случалось?

— Никогда. Впрочем, не факт, что она совершенно не боится будущего. Многие пали жертвой собственного успеха.

Пенелопа посмотрела на дверь, там, в другой комнате, чихнул и зажужжал холодильник. Она поднялась. Скрипнуло кресло.

— Об искусстве я не вспоминала по меньшей мере год. — Пенелопа откинула прядь волос с лица и улыбнулась Линли. — Приятно было о нем поговорить.

— Тебе есть что сказать.

— Было. Да. Раньше было что сказать. — Она направилась к лестнице и взмахнула рукой, увидев, что Линли поднимается. — Пойду посмотрю, как там младенец. Спокойной ночи, Томми.

— Спокойной ночи.

Леди Хелен не проронила ни слова, пока шаги сестры были слышны в коридоре наверху и пока не открылась и не хлопнула дверь. Она повернулась к Линли:

— Разговор пошел ей на пользу. Ты знал это. Спасибо, Томми.

— Нет, не знал. Чистый эгоизм. Мне нужна была информация. Я подумал, что Пен даст мне ее. И не более того, Хелен. Нет, не совсем так. Я хотел увидеть тебя. Я постоянно хочу тебя видеть.

Хелен поднялась. Линли вслед за ней. Оба направились к выходу. Потянувшись к вешалке, он внезапно обернулся к Хелен, позабыв о пальто.

— Завтра вечером в Тринити-Холл джазовый концерт с Мирандой Уэбберли. Хочешь сходить?

Она взглянула на лестницу, и Линли продолжал:

— Пару часов, Хелен. Пен управится с ними и без тебя. Или привезем Гарри из Эмманьюэл-Колледжа. Или от Шихана какого-нибудь полицейского. То-то Кристиан обрадуется. Пойдем? Рэнди будет играть на трубе. По словам отца, она стала Диззи Гиллеспи [21] в юбке.

Леди Хелен улыбнулась:

— Хорошо, Томми. Хорошо. Пойдем.

У него отлегло от сердца, хотя, наверное, это всего лишь благодарность за то, что отвлек от ее болезни.

— Отлично. Значит, в половине седьмого. Я бы предложил поужинать, но боюсь искушать судьбу.

Линли взял пальто и перебросил через плечо. Холод ему не страшен. Проблеск надежды защитит его.

Как всегда, Хелен сразу поняла, что у него на уме.

— Это всего лишь концерт, Томми.

Линли не стал притворяться, что не догадывается, о чем она.

— Знаю. Знаю, что мы не успеем в Гретна-Грин[22] и обратно как раз к завтраку Кристиана, так что ты в относительной безопасности. По крайней мере вечером.

Она еще шире улыбнулась:

— Какое облегчение.

Лиили прикоснулся к ее щеке:

— Бог свидетель, как я хочу, чтобы тебе стало легче, Хелен.

Хелен едва заметно наклонила голову, прижимаясь щекой к его руке.

— Будь со мной. И я не допущу, чтобы ты разочаровалась в выборе, — сказал Линли.

— Я люблю тебя, — ответила Хелен, — несмотря ни на что.


Глава 11 | Ради Елены | Глава 13