home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 22

Сара Гордон лежала на спине, уставившись в потолок своей спальни. Она рассматривала рисунок штукатурки, различая очертания кошки, изнуренное лицо старухи, злобную ухмылку демона в еле заметных изгибах и углублениях. Сара решила не делать здесь ремонт, и убранство осталось простым, как в монашеской келье, что, как ей казалось, будило ее фантазию и помогало творить.

Теперь это будило лишь память. Удар, хруст, треск кости. Неожиданно горячая кровь, брызнувшая с лица девушки на ее собственное. И сама девушка. Елена.

Сара перевернулась на бок и, свернувшись калачиком, поплотней укуталась в шерстяное одеяло. Какой невыносимый холод. Целый день внизу горит камин, и тепло от него разносится по всему дому, но ей все равно холодно. Холод, как неистребимая зараза, сочится сквозь стены, пол и постель. С каждой минутой он победоносно шествует по телу, и Сара содрогается от новой волны озноба.

Обычная горячка. Плохая погода. Сырость, туман, ледяной ветер сделали свое дело.

Сырость, туман, ветер: Сара пыталась загипнотизировать себя спасительными словами и устремиться мыслями в это желанное узкое русло, но усыпить часть мозга, где господствовала Елена Уивер, Саре не удавалось.

Дважды в неделю в течение двух месяцев Елена после полудня приезжала в Гранчестер на стареньком велосипеде, скрутив на затылке свои длинные волосы, чтобы не падали на лицо, и набив карманы контрабандным лакомством, которое как бы случайно падало в пасть Флэйму, если Сара вдруг отворачивалась. Она называла его «пес-растрепыш», ласково трепала висящие большие уши, склонившись к нему лицом и дозволяя вылизывать себе нос. «А што у мня есь для аствопыша?» — и смеялась, когда пес обнюхивал карманы, весело виляя хвостом и становясь ей передними лапами на джинсы. Так они здоровались на дорожке к дому, Флэйм бросался навстречу, приветствуя ее восторженным лаем, который, по словам Елены, колыхал воздух.

Она входила в дом, сбрасывала пальто, распускала волосы, встряхивала их, приветливо улыбалась и смущалась, если Сара видела ее открытое проявление нежности к собаке. Ей казалось, что в таком возрасте неприлично обожать животных, особенно тех, которым она не хозяйка.

— Готова? — спрашивала она, и вопрос обычно звучал как «атова?».

Когда Тони начал приводить ее в студию на первые сеансы рисунка живой натуры, она стеснялась. Но только сначала эта юная женщина не забывала о собственном физическом недостатке и о том, что он может доставить окружающим дискомфорт. Она сразу расслабилась, увидев, как легко другому в ее присутствии, по крайней мере Саре, начала болтать и смеяться, раскрываться навстречу людям и окружающей обстановке, словно все это знакомо ей с пеленок.

Приезжая на очередной сеанс, ровно в полтретьего она забиралась на высокий табурет в мастерской Сары. Ее взгляд порхал по комнате в поисках новых или еще не законченных работ. Она болтала без умолку. Как похожи они в этом с отцом.

— Ты никогда не была замужем, Сара?

Тони тоже любил говорить на эти темы, только вопрос девушки прозвучал «Ты никода не быа замшем, Саа?», и Саре потребовалось время, чтобы восстановить старательно выговариваемые, но искаженные звуки и расшифровать их значение.

— Нет. Никогда.

— Почему?

Сара внимательно посмотрела на рабочий холст, сравнив его с непоседливой натурой, ерзающей на табурете, интересно, уловит ли она, сумеет ли запечатлеть эту энергию, которой фонтанирует Елена. Даже во время отдыха, склонив голову набок и откинув волосы так, что цвет их отливал оттенком спелой пшеницы на солнце, даже в эти минуты она была живой и неуемной. Беспрестанно задавала вопросы, хотела познать, мечтала постигнуть.

— Наверное, думала, что мужчина мне помешает, — ответила Сара, — я хотела быть художником. Все остальное казалось второстепенным.

— Мой папа тоже хочет быть художником.

— Это точно, хочет.

— Как ты думаешь, у него получится?

— Да.

— А тебе он нравится?

И Елена в упор посмотрела на Сару. Она должна смотреть в упор, чтобы читать по губам, сказала себе Сара. Но все равно ответ ее получился резким:

—Конечно. Мне нравятся все мои студенты. Всегда нравились. Ты дергаешься, Елена. Наклони голову, как надо.

Пальцем ноги Елена потянулась к Флэйму и почесала его возле уха, пес лежал рядом на полу в ожидании лакомства, надеясь, что оно упадет у нее из кармана. Сара затаила дыхание, надеясь, что расспросы о Тони кончились. Так оно и случилось в очередной раз. Елена знала границы, которые не стоит переходить, и с таким же успехом переступала остальные.

— Извини, Сара, — улыбнувшись, ответила Елена и приняла исходное положение, в то время как Сара, избегая пристального взгляда девушки, подошла к стереосистеме и включила ее.

— Папа удивится, кода увидит это. Кода я ее увижу?

— Как только я закончу. Елена, не двигайся. Черт, свет уходит.

В конце сеанса мольберт накрывали простыней, и они вдвоем под музыку пили чай в мастерской. Песочное печенье — Флэйм сидел на страже, ждал, когда Елена даст ему кусочек, и слизывал сахаринки с ее ладони, — пирожные и пирожки Сара готовила по рецептам, о которых не вспоминала годами. Они болтали и запивали сладости чаем, играла музыка, и Сара пальцами отстукивала ритм по колену.

— Какая она? — как-то раз небрежно спросила Елена.

— Кто?

Елена кивнула на колонку:

— Она. Ты знаешь, о чем я. Она.

— Музыка?

— Какая она?

Под серьезным взглядом Елены Сара опустила глаза, пытаясь проникнуть в тайну электрической арфы Волленвейдера и синтезатора Муга[37]. Словно бросая ей вызов, мелодия падала и взмывала вновь, и каждая нота была кристально чистой. Сара долго размышляла, как ответить на вопрос, и в конце концов Елена сказала:

— Прости. Я подумала, что…

Сара вскинула голову и увидела растрепанное лицо Елены, которая, видимо, испугалась, что поставила человека в тупик своим вопросом и еще напомнила о своем физическом дефекте.

— Нет-нет, — ответила Сара, — ты меня неправильно поняла. Я размышляла, как… А, вот. Идем со мной.

Сара подвела Елену к колонке, включила громкость на полную мощность. Руку Елены Сара приложила к колонке. Елена улыбнулась.

— Ударные, — сказала Сара. — Барабаны. Контрабас. Низкие ноты. Ты ведь чувствуешь их, правда?

Девушка кивнула, улыбаясь своей щербатой улыбкой, и Сара оглядела комнату, раздумывая, что еще ей поможет. Помощниками стали сухие тонкие кисти из верблюжьего волоса, острый прохладный металл чистого мастихина, гладкое холодное стекло бутылки со скипидаром.

— Вот. Отлично. Вот как это звучит.

Каждый виток мелодии, каждый поворот, каждую смену ритма Сара повторяла на внутренней поверхности руки Елены, где кожа нежная и лучше чувствует прикосновение.

— Электрическая арфа.

И Сара мастихином отстукивала легкий рисунок нот по коже.

— А это флейта.

И по руке, извиваясь, отплясывала кисточка.

— И вот это. Фон, Елена. Синтезатор. Это не просто инструмент. Это музыкальная машина. Звучит только одна нота, пока играют все остальные инструменты.

И Сара нежно прокатила бутылкой по Елениной руке.

— И все это вместе? — спросила Елена.

— Да. Все вместе.

Сара дала девушке мастихин, а сама взяла кисточку и бутылку. Под звуки музыки они вместе повторяли мелодию. А пока они играли, на верхней полке лежал курант, которым впоследствии Сара уничтожит девушку.

И вот теперь она лежит в постели в сумерках ноябрьского дня и, вцепившись в одеяло, пытается унять дрожь. По-другому было нельзя. Нельзя было по-другому сказать ему правду.

Придется жить с этим ужасом до конца своих дней. Ведь ей нравилась девушка.

Вот уже восемь месяцев у Сары депрессия, и ничто ее не трогает. Вот и сейчас, услышав шорох подъезжающей машины, лай Флэйма и звук шагов, она ничего не почувствовала.

— Хорошо, допустим, курант каким-то образом может сойти за орудие убийства, — сказала Хейверс, глядя вслед полицейской машине, которая увозила домой леди Хелен и ее сестру, — но мы-то знаем, что Елену убили около половины седьмого, инспектор. По крайней мере, если верить словам Розалин Симпсон, то к половине седьмого она была мертва, не знаю, как вам, но мне кажется, верить ей можно. И далее если Розалин ошибается относительно времени, за которое она добежала до острова, то знает точно, что вернулась домой в половине восьмого. А если и ошибается, значит, убийство было совершено не позже, а раньше. И если Сара Гордон — не забывайте, что ее показания подтверждают соседи, — не выходила из дому раньше семи утра… — Хейверс повернулась на сиденье и посмотрела на Линли, — объясните мне, каким образом она побывала одновременно в двух местах: у себя дома в Гранчестере за завтраком и на прогулке по острову Крузо? Линли выехал с автостоянки и присоединился к разноцветному потоку машин на Парксайд.

— Вы хотите сказать, что, если утром соседи видели, как Сара уезжала в семь, значит, уезжала она в первый раз? — спросил он. — Сара хотела, чтобы именно так мы все и подумали. Но, судя по ее рассказу, в понедельник утром она встала в начале шестого. Сара не могла соврать, потому что те же соседи, которые видели ее отъезд из дому в семь, могли заметить и свет в ее окнах рано утром, поэтому Сара сказала нам правду. Таким образом, мы можем предположить, что у нее было достаточно времени и в Кембридж она в то утро отправилась дважды.

— Зачем еще раз ездить в Кембридж? Если Сара хотела «обнаружить» тело после того, как Розалин увидела ее, почему было не пойти в полицию прямо с острова?

— Она не могла, — ответил Линли. — Ей нужно было переодеться.

Хейверс беспомощно уставилась на него:

— Прекрасно. Что ж. В таком случае я настоящая балда. Объясните мне, при чем здесь одежда?

— Кровь, — ответил Сент-Джеймс.

Линли кивнул своему другу в зеркало заднего вида и сказал Хейверс:

— Не могла же она ворваться в полицейский участок и заявить, что нашла тело, когда весь ее костюм залит кровью жертвы?

— А зачем она тогда вообще пошла в полицию?

— Чтобы объяснить свое пребывание на месте преступления, когда о смерти Елены Уивер станет известно, и в случае, если Розалин Симпсон вспомнит, кого встретила, и все расскажет полицейским. Вы сами сейчас сказали, что Саре нужно было «об наружить» тело. И даже если Розалин в точности опишет полиции утреннюю встречу, даже если это описание приведет полицию к ней, Саре Гордон, кому придет в голову заподозрить, что она дважды побывала на острове? Кому придет в голову заподозрить, что она убила девушку, отправилась домой, переоделась и вернулась?

— И зачем же она все-таки вернулась?

— Чтобы подстраховаться, — ответил Сент-Джеймс, — чтобы справиться с Розалин прежде, чем Розалин отправится в полицию.

— Если одета она была уже не так, как при столкновении с Розалин, — продолжал Линли, — и если соседи могли подтвердить, что из дому раньше семи она не выходила, кто бы предположил, что задушенная с полчаса назад девушка — ее рук дело?

— Да, но, сэр, Розалин сказала, что встретила светловолосую женщину. Это практически все, что она запомнила.

— Все правильно. Шарф, шапочка, парик.

— Зачем так сложно?

— Чтобы Елена подумала, что перед ней Джастин. — Линли развернулся на Лэнсфильд-роуд и продолжил: — Нас с самого начала сбило с толку время, сержант. Поэтому мы и потеряли два дня, идя по ложному следу, когда нам сразу же нужно было обратить внимание на простой факт, известный всем и в котором никто не сомневается. Обе жертвы и все подозреваемые умели бегать.

— Любой человек умеет бегать. — И, бросив извиняющийся взгляд на Сент-Джеймса, Хейверс добавила: — Я имею в виду, в принципе.

— Именно это я сказал, — мрачно кивнул Линли. — В принципе.

Хейверс устало вздохнула:

— Как все сложно. Способ мне понятен. Возможности тоже вижу. Но я не понимаю мотивов. Если кого-то и надо было в этой ситуации прибить и придушить и если это сделала Сара Гордон, то при чем здесь Елена, когда наша Джастин кандидатура получше. Посмотрите на факты. Я уже не говорю о том, что Сара наверняка изрядно попотела над этим портретом, что стоит он сотни фунтов стерлингов, а может, и больше, хотя мне не понять, почему люди платят за картины такие деньжищи, а Джастин взяла и уничтожила работу. Немножко истерики, перемазанная и испорченная картина, вот тебе и мотив, я считаю. Ведь она отводила душу не просто на любительской мазне мужа, а на настоящем произведении искусства. Которое сделал настоящий художник, с настоящим именем. Да и сам Уивер, наверное, был страшно зол. На самом деле он сам мог совершить убийство, когда увидел, что сделала она с полотном. Так при чем же здесь Елена? — Хейверс задумалась. — Хотя, конечно, может, это и не Джастин. Может, это сделала сама Елена… А?

Линли ничего не ответил. Он свернул на обочину перед мостиком через реку возле Болотного шоссе. Не выключая двигатель, Линли сказал Хейверс и Сент-Джеймсу:

— Я сейчас.

Отойдя от машины на десять шагов, Линли скрылся в тумане.

Он не стал переходить улицу, чтобы попасть на остров. Это место он знал уже наизусть. Он знал, что увидит очертания деревьев, размытый туманом силуэт пешеходного мостика и птиц, подобных черным точкам на воде. Увидит болото, непроницаемое серое полотно. И ничего больше. И если огни Питер-хаус-Колледжа сумеют прорваться сквозь широкую и мрачную пелену тумана, то похожи они будут на мерцание паутинки, в лучшем случае на свет далеких звезд. Даже для Уистлера, подумал Линли, такая задача не по плечу.

Линли еще раз прошелся до конца дорожки, где стояли железные ворота. И во второй раз он убедился, что человек, бегущий вдоль реки из Куинз-Колледжа или из Сент-Стивенз-Колледжа, от Болотного шоссе может бежать в трех направлениях: налево, мимо инженерного факультета, направо, к Ньюнэм-роуд, или, как он сам убедился во вторник утром, вперед, через дорогу и ворота, опять вдоль реки.

Во вторник он не учел одного, что у человека, который бежит в противоположном направлении, к университету, тоже три варианта. Он не подумал, что человек мог прибежать не по нижней тропке, по которой бежала Елена Уивер в утро убийства, а по верхней, где сейчас стоял он. Линли внимательно посмотрел вперед, отмечая, как тропинка тонким росчерком пера исчезает в тумане. Как и в понедельник, видимость была плохой, меньше двадцати футов, но ни прохожий, ни бегун не сбились бы с пути, даже если бы плохо знали окрестности, потому что река вместе с тропинкой убегали прямо на север, никуда не сворачивая и не петляя.

Из тумана навстречу ему вырулил велосипед с горящей фарой, но ее слабый луч был не толще пальца. Линли обратился к молодому бородачу-велосипедисту в щегольской фетровой шляпе, которая странно сочеталась с потрепанными джинсами и черным дождевиком:

— Куда ведет эта тропинка?

Поправляя шляпу, молодой человек оглянулся, словно пристальный взгляд на тропинку помог бы ему. Он задумчиво подергал бороду.

— Вдоль по берегу реки.

— Сколько она тянется вдоль берега?

— Не могу точно сказать. Я всегда съезжаю на нее возле Ньюнэм-дрифтвей. В обратном направлении я никогда не ездил.

— Ведет ли она в Гранчестер?

— Эта тропинка? Нет, приятель. Туда она точно не ведет.

— Черт.

Линли, нахмурившись, посмотрел на реку и подумал, что ему придется пересматривать все свои кажущиеся правдоподобными выводы относительно утренних событий понедельника.

— Но вы можете попасть туда по этой тропинке, если вам так хочется пройтись, — сказал молодой человек, решив, что Линли мечтает о прогулке в сыром тумане. Молодой человек отряхнул с джинсов грязь и неопределенно махнул рукой в направлении юго-запада.

— Вниз по течению реки есть автостоянка, сразу за Ламмас-лэнд. Если вы срежете и пойдете по Итсли-авеню, окажетесь на тропинке через поле.

Вдоль нее стоят столбики, так что не собьетесь, она приведет вас прямиком в Гранчестер. Хотя… — молодой человек внимательно посмотрел на отличное пальто Линли и ботинки от «Лобб»[38], — я на вашем месте не пошел бы в такую даль, не зная дороги как следует. Чего доброго, еще увязнете в грязи.

Линли сразу воспрянул духом от слов молодого человека. Наконец факты на его стороне.

— Далеко ли это? — спросил он.

— До автостоянки около полумили.

— Я имею в виду Гранчестер. Если идти по полям.

— Мили полторы, может, чуть больше.

Линли снова посмотрел на тропинку, на невозмутимую поверхность ленивой реки. Время, подумал он. Все упирается во время. Линли вернулся к машине.

— Ну? — спросила Хейверс.

— В первый раз она не садилась за руль, — ответил Линли, — не стала рисковать, чтобы возле острова никто не увидел машины и чтобы соседи не видели ее отъезда, как заметили его позже.

Хейверс посмотрела туда, откуда только что вернулся Линли:

— Значит, она пришла пешком. Но тогда обратно ей нужно было бежать сломя голову.

Линли достал из кармана жилета часы и отстегнул от цепочки.

— Кажется, это миссис Стэмфорд вспомнила, что Сара очень спешно уезжала из дому в семь утра.

По крайней мере, теперь мы знаем почему. Надо было первой «обнаружить» тело, — он раскрыл часы и отдал их Хейверс, — засекайте время до Гранчестера, сержант.

Линли выехал на проезжую часть, где в этот час уже не было такого большого движения. Он спустился по отлогому склону шоссе, затормозил, когда впереди идущая машина резко свернула на их полосу, чтобы не врезаться в стоявший на обочине почтовый фургон, мигающий аварийными огнями, и свернул на Ньюнэм-роуд. Здесь машин было совсем мало, и Линли смог немного увеличить скорость, хотя туман стоял все еще густой, а возле паба «Гранта Кинг» и таиландского ресторанчика клубился так, словно вырывался из дверей этого заведения.

— Сколько? — спросил он.

— Уже тридцать две секунды.

Хейверс зажала в руке часы и посмотрела на Линли:

— Но ведь Сара не бегунья. Ее нельзя сравнивать с остальными девушками.

— Ей понадобилось полчаса, чтобы добраться домой, переодеться, разогреть машину и вернуться в Кембридж. До Гранчестера по полям чуть больше полутора миль. Стайеру понадобится на этот же маршрут не больше десяти минут. И если бы Сара Гордон умела быстро бегать, Джорджина Хиггинс-Харт была бы сейчас жива.

— Сара вернулась бы домой, переоделась и вернулась с хорошим запасом времени, и даже если бы Розалин в точности ее описала, она заявила бы, что, обнаружив тело, шла, спотыкаясь по острову.

— Все верно.

Хейверс посмотрела на часы:

— Пятьдесят две секунды.

Они ехали вдоль западной границы Ламмас-лэнд, зеленой лужайки со столиками для пикника и игровыми площадками, которая протянулась почти на три четверти длины Ньюнэм-роуд. Они круто свернули на Бартон и миновали район мрачных студенческих квартир, церковь, прачечную самообслуживания, из которой валил пар, новые кирпичные дома, свидетельствующие об экономическом подъеме города.

— Минута пятнадцать, — сказала Хейверс, когда они свернули к югу в сторону Гранчестера.

В зеркало заднего вида Линли посмотрел на Сент-Джеймса. Тот просматривал материал, который Пен сделала в музее Фицуильяма (бывшие коллеги приветствовали ее с восторгом, с каким обычно встречают только членов королевской фамилии). Он листал рентгеновские и инфракрасные снимки с таким знакомым сосредоточенным и задумчивым видом.

— Сент-Джеймс, — окликнул его Линли, — за что ты больше всего любишь Дебору?

Сент-Джеймс медленно поднял голову и удивленно посмотрел на Линли. Общаясь столь долгое время, они никогда не затрагивали эту тему в разговоре, и реакция Сент-Джеймса на вопрос была вполне естественной.

— Чудно спрашивать такое у мужа.

— Ты когда-нибудь задумывался над этим? Сент-Джеймс посмотрел в окно на двух престарелых дам: одна опиралась на алюминиевый ходунок, подруга поддерживала ее, обе направлялись в крохотный овощной магазинчик, витрина которого, украшенная овощами и фруктами, покрылась блестками выпавшей влаги. В руках у старушек болтались оранжевые авоськи.

— Кажется, нет, — ответил Сент-Джеймс, — наверное, за то, что рядом с ней я не просто существую, я живу. Она не дает мне расслабиться. Она не дает моей душе покоя.

Линли снова посмотрел в зеркало на Сент-Джеймса и поймал его взгляд — грустный, задумчивый, словно бы опровергавший его слова.

— Так я и думал, — ответил Линли.

— Почему?

— Потому что она художник.

Последние здания, ряд стареньких трехэтажных домов на выезде из Кембриджа растворились позади в тумане. Замелькали изгороди из посеревшего пыльного боярышника, приготовившегося к зиме. Хейверс посмотрела на часы:

— Две минуты тридцать секунд.

Исчезли указатели и разграничители полос, дорога сузилась. Теперь она тянулась вдоль полей, над которыми висел туман, похожий на плотный и сплошной холст мышиного цвета, на котором ничего не было нарисовано. Если и существовали где-то вдалеке деревенские дома, во дворах которых трудились люди и пасся скот, то в тумане ничего этого не было видно.

Подъезжая к Гранчестеру, они проехали мимо человека в твидовых брюках и высоких черных сапогах. Тяжело опершись на трость, он наблюдал, как его колли обнюхивает что-то у обочины.

— Мистер Дейвис и мистер Джефрис, — сказала Хейверс, — в своем репертуаре.

Линли медленно свернул на главную улицу, и Хейверс снова посмотрела на часы. Посчитав что-то на пальцах, она сказала:

— Пять минут тридцать семь секунд. — И когда Линли внезапно остановил машину, она воскликнула, подскочив на сиденье: — Чт.. что вы делаете, сэр!

Возле дома Сары стоял «ситроен» голубого цвета с металлическим оттенком. Колеса машины заволокло туманом.

— Ждите здесь, — приказал Линли.

Он тихо закрыл дверь, чтобы не было слышно стука, и пошел пешком к старой школе.

Занавески на окнах были опущены. Из дома не доносилось ни звука, словно там никого не было.

Вроде только что разговаривал со мной. А потом, смотрю, уехал. Шатается, наверное, где-то в тумане и пытается решить, что делать дальше.

Как она выразилась? Моральный долг против одолевающей похоти. Если особо не вдумываться, Глин Уивер всего лишь нечаянно объяснила причину их развода и сформулировала вечную дилемму, терзающую мужа. Но все гораздо сложнее. Глин считает, что Уивер несет ответственность за смерть дочери из-за своих грез о красивой жене, но у этих слов есть другой смысл, о котором Глин и не догадывается, но который, воплотившись в машину у дома Сары, ясен как божий день.

Мы были знакомы. Одно время даже близко.

Энтони всегда страдает от этого противоречия.

Линли подошел к машине, она оказалась запертой. Внутри ничего не было, кроме небольшой приоткрытой полосатой картонной коробки на переднем сиденье. Линли застыл, увидев ее, быстро глянул на окна, потом опять перевел взгляд на коробку, из которой выглядывали три патрона, и бросился обратно к машине.

— Что?..

Но Хейверс не успела задать вопрос, потому что Линли выключил двигатель и обернулся к Сент-Джеймсу:

— Возле дома слева есть паб. Ступай туда. Позвони в полицию. Скажи Шихану, чтобы срочно выезжал. Никаких сирен. Никаких огней. Скажи только, чтобы выехала группа захвата.

— Инспектор…

— У Сары в доме Энтони Уивер, — ответил Линли Хейверс, — он вооружен.

Проводив Сент-Джеймса, скрывшегося в тумане, они опять посмотрели на дом.

— О чем вы подумали? — спросила Хейверс.

— О том, что у нас нет времени ждать Шихана.

Линли обернулся на дорогу, по которой они приехали в деревню. Из-за поворота к ним неспешно приближался пожилой человек с собакой.

— Где-то здесь есть тропинка, по которой Сара шла в понедельник утром, — сказал Линли, — и если она вышла из дому незамеченной, то и тропинка не слишком приметна. Поэтому…

Линли оглянулся на дом и опять посмотрел на дорогу:

— Пошли.

Они зашагали туда, откуда только что приехали на машине, но не прошли и пяти ярдов, как наткнулись на старика с собакой. Тот поднял трость и чуть не ткнул Линли в грудь.

— Вторник, — сказал он, — вы, молодые люди, были здесь во вторник. Я все помню. Я Норман Дейвис. У меня пока что отличное зрение.

— О боже, — пробормотала Хейверс. Навострив уши, пес с благосклонным выражением на морде сел у ног хозяина.

— Мы с мистером Джефрисом… — старик кивнул на пса, который вежливо поклонился, услышав свое имя, — гуляем уже час, у мистера Джефриса небольшие сложности с отправлением естественных потребностей в силу его преклонного возраста, и мы оба вас видели, согласитесь, мистер Джефрис. Я сразу сказал, что эти молодые люди уже бывали здесь. И оказался прав, не так ли? У меня прекрасная память.

— Где тропинка в Кембридж? — без обиняков спросил Линли.

Старик почесал в затылке. Колли почесал за ухом.

— Тропинка, говорите? Неужели вы отправитесь гулять в такой туман? Я знаю, о чем вы подумали: раз мы с мистером Джефрисом вышли на прогулку, то почему бы и вам не прогуляться? Но мы-то вышли за естественной надобностью. А так нас калачом на улицу не выманишь.

Старик показал тростью на маленький дом с соломенной крышей через дорогу:

— Когда нам не нужно выходить за естественной надобностью на улицу, мы сидим у нашего окна. Не то чтобы шпионим, обратите внимание, мы просто поглядываем то и дело на главную улицу. Не правда ли, мистер Джефрис?

Собака часто и тяжело задышала, соглашаясь. У Линли зачесались руки, так захотелось схватить ему старика за отвороты пальто.

— Тропинка в Кембридж, — повторил он. Мистер Дейвис качнулся на каблуках.

— Ну точно как Сара, да? В Кембридж она раньше ходила только пешком. Сегодня, говорит, я уже совершила свой моцион, когда мы останавливались с мистером Джефрисом у ее дома и звали погулять. А я ей отвечаю, мол, Сара, если вы так любите Кембридж, то должны там жить, чтобы не гулять на такие расстояния. А она мне, мол, собираюсь, мистер Дейвис. Совсем скоро уеду.

Мистер Дейвис усмехнулся и снова затянул свой монолог, копнув тростью в земле.

— Два или три раза в неделю она отправлялась через поле и никогда не брала с собой свою собаку, чего я, по правде говоря, никогда не понимал. Так вот, этот Флэйм — так зовут ее собаку — по-моему, мало гуляет. Поэтому мы с мистером Джефрисом…

— Где эта чертова тропинка? — зарычала Хейверс.

Старик вздрогнул и показал на дорогу:

— Вон там, где главная улица переходит в проспект.

Линли и Хейверс немедленно кинулись в указанном направлении и услышали вслед:

— Вы хоть бы поблагодарили меня, молодые люди. Все думают, что…

Голос его утонул в тумане, да и самого старика уже не было видно, когда Линли и Хейверс свернули на узкую улицу, вдоль которой тянулись густые изгороди и которую только в деревне могли назвать проспектом. У последнего дома в ста метрах от старой школы, на ржавых петлях под косым углом висела узенькая деревянная калитка, сплошь покрытая зеленым мхом и уткнувшаяся концом в грязь. Могучий развесистый дуб раскинул над ней свои ветви, наполовину закрыв металлическую табличку, прибитую рядом на столбе. Пегиеходная тропинка, — гласила табличка. — До Кембриджа 1,5 мили.

За калиткой начиналось пастбище, покрытое щедрой растительностью, склонившейся от обильной влаги к земле. Вскоре штаны и ботинки у обоих насквозь промокли от быстрого хода по тропинке, которая тянулась вдоль изгородей и заборов, обозначавших границы частной собственности на главной улице деревни.

— Неужели вы думаете, что она отправилась в Кембридж в такой туман? — спросила Хейверс, не останавливаясь. — А потом прибежала обратно? И не заблудилась?

— Она знала дорогу, — ответил Линли, — тем более что тропинка отчетливо видна. Тропинка скорее огибает поля, а не пересекает их. Если окрестности знакомы, то здесь даже ночью не заблудишься.

— И в утреннем тумане, — закончила Хейверс его мысль.

Задний двор старой школы был окружен забором из колючей проволоки. Заросший сад был запущен, рядом виднелась такая же заросшая лужайка. К черному ходу поднимались три ступеньки. На верхней стоял дворовой пес Сары Гордон, бил лапами в дверь и протяжно, с тревогой выл.

— Как только он нас увидит, поднимет лай, — сказала Хейверс.

— Все зависит от его носа и от его памяти, — ответил Линли.

Он тихо присвистнул. Пес насторожился. Линли снова свистнул. Пес два раза гавкнул…

— Черт, — сказала Хейверс.

…и сбежал по ступенькам. Рысью пустился через лужайку к забору, подняв одно ухо и свесив другое на морду.

— Привет, Флэйм, — сказал Линли и протянул руку. Флэйм обнюхал ее, посмотрел и завилял хвостом. — Он пропустит нас.

Линли пролез между проволочинами во двор. Флэйм радостно подскочил, приветствуя человека. Грязными лапами он уперся Линли в грудь. Линли подхватил пса, сгреб его в охапку и поднял над забором, пока Флэйм вылизывал ему лицо и извивался от счастья. Линли передал пса Хейверс и снял с себя шарф.

— Привяжите это на ошейник, чтобы получился поводок.

— Но я…

— Мы должны избавиться от пса, сержант. Он очень рад поздороваться с нами, но вряд ли будет спокойно сидеть на крыльце, если мы захотим войти в дом.

Хейверс пыталась справиться с вырывающимся животным, которое вылизывало все, что попадалось под язык. Линли перекинул шарф через кожаный ошейник Флэйма и отдал концы Хейверс, которая успела поставить собаку на землю.

— Отведите его к Сент-Джеймсу.

— А как же вы?

Хейверс посмотрела на дом и поняла намерения Линли, которые совсем ей не понравились.

— Вы не пойдете туда один, инспектор. Об этом и речи быть не может. Вы же сказали, что он вооружен. И в таком случае…

— Сержант, сейчас же уходите отсюда.

Пока Хейверс придумывала ответ, Линли уже быстро пересек лужайку, пригнувшись к земле. В дальних окнах горел свет, по всей видимости в мастерской Сары Гордон. Остальные же были затянуты туманом.

Дверь была не заперта. Ее холодная, мокрая и скользкая ручка бесшумно повернулась в руке, впустив его в черный коридор, за которым виднелась кухня с длинными тенями от шкафов и столов на белом линолеуме.

Послышалось мяуканье, и через мгновение из темной гостиной, как заправский грабитель, тихонько выскользнул Силк. Кот остановился, увидев Линли, внимательно изучил его немигающим взглядом, прыгнул на стол и замер там, как статуэтка кошки, обернувшей лапы хвостом. Оба не спускали друг с друга глаз, пока Линли крался к двери в гостиную.

В гостиной, как и на кухне, никого не было; от опущенных штор падали тени, бледный дневной свет пробивался сквозь ткань и через прорез между ними. В камине догорал огонь, с тихим шипением превращая дерево в пепел. Рядом на полу лежало небольшое полено, словно Сара Гордон собиралась кинуть его к остальным, когда Энтони Уивер помешал ей это сделать.

Линли снял пальто и прошел через гостиную. Он оказался в коридоре, который вел в заднюю часть дома. Впереди Линли увидел прикрытую дверь мастерской, откуда струился свет и падал на белый дубовый пол прозрачным треугольником.

Сначала Линли услышал их голоса. Говорила Сара Гордон. Ее голос был измученным. Она очень устала.

— Нет, Тони, все было не так.

— Тогда как, черт тебя подери? — Голос Уивера, наоборот, был хриплым.

— Ты что, все забыл? Ты никогда не просил меня вернуть ключ.

— О боже.

— Да. Когда между нами все было кончено, я думала, ты забыл, что я могу прийти в твои комнаты. Но потом я решила, что ты, наверное, сменил замки, ведь это намного проще, чем просить меня отдать ключ и напрашиваться на еще одну сцену. А потом, — вялый смешок, явно над собой, — я вдруг решила, что ты просто ждешь, когда кафедра достанется тебе, а потом позвонишь и попросишь встретиться. А для этого мне понадобится ключ, правда?

— С чего ты решила, что наш разрыв — ну хорошо, мой разрыв с тобой — имеет хотя бы отдаленное отношение к кафедре?

— С того, что уж меня-то ты не обманешь, Тони. Я знаю главную причину. И не важно, сколько ты врал себе и окружающим. Главное для тебя — это кафедра. Она, и только она. Ты использовал Елену как предлог, который казался тебе более благородным, чем академический карьеризм. Красивее порвать со мной из-за дочери, чем из страха быть уличенным в измене второй жене накануне голосования.

— Все случилось только из-за Елены. Елены. Ты сама это знаешь.

— Тони! Не надо. Прошу тебя. Только не сейчас.

— Ты никогда не пыталась вникнуть в наши с ней отношения. Она уже почти простила меня, Сара. Она почти смирилась с Джастин. У нас начало что-то складываться. Мы втроем стали семьей. Ей нужна была семья.

— Это тебе нужна была семья. Чтобы лучше выглядеть в глазах общественности.

— Я бы потерял ее, если бы бросил Джастин. Отношения у них стали налаживаться, и если бы я ушел от Джастин, как в свое время ушел от Глин, то потерял бы Елену навсегда. Поэтому прежде всего я думал о Елене. Прежде всего, — Уивер ходил по комнате и все повышал голос, — она пришла в наш дом, Сара. Она увидела, что такое счастливый брак. Я не мог взять и уничтожить все это, не мог предать ее веру в нас с Джастин, не мог бросить свою жену.

— Поэтому ты взял и уничтожил все, что связывало тебя со мной. В конце концов, так было удобнее всего.

— Мне нужно было остаться с Джастин. Мне нужно было выполнять ее условия.

— И все ради кафедры.

— Нет! Черт бы тебя побрал! ! Ради моей дочери. А ты не понимала этого и не хотела понимать. Ты не допускала, что я могу испытывать что-то, кроме…

— Любви к себе самому?

В ответ раздался свирепый лязг металла о металл. С таким звуком в ружье вставляют патрон. Линли подошел еще ближе, до мастерской оставалось не больше пары дюймов, но и Сара Гордон, и Энтони Уивер были вне его поля зрения. Линли попытался определить, как они стоят, вслушиваясь в голоса. Рукой он слегка оперся о стену.

— Не может быть, чтобы ты всерьез собрался в меня стрелять, Тони, — говорила Сара. — И в полицию ты тоже меня не сдашь. И в том и в другом случае тебе не избежать скандала, а скандал тебе сейчас не нужен. Особенно после того, что между нами произошло.

— Ты убила мою дочь. Ты позвонила Джастин из моего кабинета в воскресенье вечером, устроила так, что на пробежку Елена отправилась одна, и убила ее. Ты убила Елену.

— Твое творение, Тони. Да. Я убила Елену.

— Она тебя и пальцем не тронула. Она даже не знала…

— Что мы с тобой были любовниками? Да, она об этом так и не узнала. Я позаботилась об этом. Я сдержала обещание. Я ничего ей не сказала. Она умерла с мыслью, что ты предан Джастин. Ведь ты хотел, чтобы она так считала? Ты хотел, чтобы так думали все?

Голос ее был уставшим, но слышался отчетливей, чем голос Уивера. Значит, подумал Линли, она стоит лицом к двери. Линли еще немного нажал на дверь, и она на несколько дюймов открылась внутрь. Теперь Линли увидел край твидового пиджака Уивера. Из-под мышки его торчала ружейная ложа.

— Как у тебя только рука поднялась? Вы виделись с ней, Сара. Ты была с ней знакома. Она сидела в этой комнате, говорила с тобой, позировала тебе и для набросков, и… — Уивер захлебнулся.

— И?.. — спросила Сара. — И что, Тони? И?.. — Из груди Сары вырвалась мучительная усмешка, когда Уивер ничего не ответил. — И для портрета. Вот как развивался сюжет. Но на этом он не закончился. О финале позаботилась Джастин.

— Нет.

— Да. Мое творение, Тони. Единственный экземпляр. Как и Елена.

— Я пытался извиниться за…

— Извиниться? Извиниться ! — впервые за весь разговор Сара запнулась.

— Мне нужно было выполнять ее условия, как только она узнала о наших отношениях. У меня не было выбора.

— У меня тоже не было выбора.

— И поэтому ты убила мою дочь — живое существо, плоть и кровь, а не бездушный кусок холста, — чтобы отомстить.

— Я не хотела мстить. Я хотела справедливости. Только я не могла идти в суд, потому что картина была твоей, это был мой подарок тебе. Какая разница, сколько души я вложила в это произведение, коль скоро оно больше не принадлежало мне? Состава преступления не было. Поэтому мне нужно было самой сравнять счет.

— И я собираюсь сделать то же прямо сейчас. Раздались шаги. Сара Гордон показалась из-за двери. Потускневшие волосы, босые ноги, завернутая в одеяло. Все лицо ее, даже губы были бесцветными.

— Твоя машина стоит возле дома. Кто-нибудь обязательно видел, как ты приехал сюда. Как ты собираешься уходить после того, как убьешь меня?

— Мне на это наплевать.

— Наплевать на скандал? Ах да, ведь скандала-то, по существу, не будет, правда? Ты ведь у нас одержимый горем отец, обезумевший после смерти дочери.

Сара расправила плечи и посмотрела Уиверу прямо в глаза:

— А знаешь, ты должен сказать мне спасибо за то, что я убила твою дочь. Когда общественность так сочувствует тебе, кафедра обеспечена.

— Будь ты проклята…

— Да неужели ты справишься с курком, ведь рядом нет Джастин, которая поможет тебе прицелиться?

— Справлюсь. Сама увидишь. Справлюсь. С удовольствием.

Уивер шагнул вперед.

— Уивер! — закричал Линли и в ту же секунду распахнул дверь.

Уивер резко развернулся, и Линли бросился на пол. В мастерской раздался оглушительный выстрел. Завоняло порохом. Словно из ниоткуда появилось облако сине-черного дыма. Сквозь это облако Линли разглядел скрючившуюся на полу Сару Гордон.

Гром выстрела совсем оглушил Линли, он хотел броситься к Саре, но увидел, как Уивер щелкает затвором и перезаряжает ружье. Линли вскочил на ноги за мгновение до того, как профессор истории неуклюже направил дуло на себя. Одним прыжком Линли подскочил к Уиверу и откинул дуло в сторону. Ружье прогремело снова, в ту же секунду входную дверь выбили. Несколько человек из группы захвата бросились по коридору в мастерскую, вскинув оружие и приготовившись стрелять.

— Не стрелять, — заорал Линли, пытаясь перекричать чудовищный звон в ушах.

И в самом деле, надобности в продолжении огня не было. Уивер мрачно опустился на стул. Он уронил свои очки на пол. И разбил стекла.

—Я должен был это сделать, — сказал он. — .

На месте работала та же группа экспертов-криминалистов, что и после убийства Джорджины Хиггинс-Харт. Они появились сразу следом за «скорой», которая на всех парах умчалась в больницу, разрезав надвое собравшуюся у ворот кучку любопытных, перед которыми красовались мистер Дейвис и мистер Джефрис, хвастаясь тем, что на месте происшествия они оказались первыми и что сразу все поняли, как только увидели Флэйма рядом с упитанной женщиной небольшого роста по дороге в паб.

— Сара никогда бы не доверила Флэйма постороннему человеку, — рассказывал мистер Дейвис, — тем паче на таком странном поводке. Я сразу понял, что случилось несчастье, как только увидел их вместе, подтвердите мои слова, мистер Джефрис.

В других обстоятельствах длительное присутствие мистера Дейвиса подействовало бы Линли на нервы, но в эту минуту старичок был настоящим спасением, потому что пес Сары Гордон признал его по запаху и голосу и с готовностью последовал за ним, в то время как его собственную хозяйку вынесли из дома на носилках, обмотанную бинтами и тугой повязкой, чтобы остановить артериальное кровотечение.

— Кота я тоже заберу, — решил мистер Дейвис, шаркая к выходу и волоча Флэйма на поводке, — мы с мистером Джефрисом не большие любители кошек, но у меня сердце лопнет от жалости, если бедное животное будет мыкаться в поисках ночлега, пока Сара не вернется домой.

Мистер Дейвис с беспокойством посмотрел на вооруженных членов группы захвата, которые стояли у входа в дом и о чем-то разговаривали.

— Она ведь вернется домой, Сара-то? Она ведь оправится?

— Оправится.

Уивер выстрелил ей точно в правую руку, и, вспоминая взгляды врачей, которые оценивали ее ранение, Линли задался вопросом, что в данном случае может значить слово «оправится». Он пошел обратно в дом.

Из мастерской доносились резкие вопросы Хейверс и приглушенные ответы Энтони Уивера. Криминалисты осматривали помещение. Хлопнула дверца буфета, и Сент-Джеймс сказал Шихану:

— А вот и курант.

Но Линли не спешил к ним присоединиться.

Он отправился в гостиную и взглянул на работы Сары Гордон, висевшие на стенах: пятеро молодых негров — трое сгорбились, двое стоят — у входа в один из отвратительных лондонских многоквартирных домов; старенький продавец каштанов разложил у метро на Лестер-сквер свой товар, мимо проходят разодетые в меха театралы; шахтер и его жена на кухне в своем обветшалом домике в Уэльсе.

Некоторые художники пишут картины, чтобы продемонстрировать прекрасную технику, они мало чем рискуют, а рассказывают и того меньше. Некоторые художники — специалисты по материалу: будь то глина, или камень, или масло, и они работают с ним так же искусно и без напряжения, как обычные ремесленники. Но есть художники, которые пытаются создать нечто в пустоте, упорядочить хаос, мастерски добиваясь сочетания формы и композиции и гармонии цвета, чтобы каждый сантиметр полотна рассказывал о замысле автора. Рядом с произведением искусства человек останавливается и погружается в мир живых образов. Когда люди не спешат уйти от холста, бронзы, стекла или дерева, значит, время потрачено не зря, и произведение не просто безмолвно превозносит искусные руки создателя. Оно не требует аплодисментов. Оно заставляет подумать.

Сара Гордон была именно таким художником. Все свои чувства она изливала на холст и проиграла, пытаясь .излить их на живого человека.

— Инспектор?

В гостиной появилась Хейверс. Не отводя взгляда от полотна с пакистанскими детьми, Линли ответил:

— На самом деле он не собирался убивать ее, Барбара. Угрожал, да. Но ружье могло выстрелить случайно. Я скажу об этом на суде.

— В любом случае ему в скором времени придется несладко.

— Его вина очень условна. Сейчас ему потребуется только хороший адвокат и сочувствие общественности.

— Возможно. Но вы сделали все от вас зависящее.

Хейверс протянула ему свернутый лист белой бумаги:

— Один из людей Шихана нашел у Сары в багажнике ружье. А у Уивера с собой было это. Но он отказался от комментариев.

Развернув протянутый лист бумаги, Линли увидел рисунок: грациозный тигр тянет вниз единорога, единорог разевает пасть, задохнувшись в безмолвном стоне боли и ужаса.

— Он сказал, что нашел рисунок в одном из конвертов, когда зашел вчера вечером к себе в кабинет поговорить с Адамом Дженном. Вы понимаете что-нибудь, сэр? Я только смогла вспомнить, что у Елены все стены были увешаны изображениями единорогов. Но при чем здесь тигр? Я не могу понять.

Линли отдал Хейверс рисунок:

— Это тигрица.

Теперь он понял, почему Сара Гордон так отреагировала на замечание об Уистлере во время их первого разговора. Это не имело никакого отношения к критике Рескина, искусству вообще или изображению ночи или тумана. Это было напоминание о женщине, которая была любовницей художника, — о модистке без имени, которую художник называл Тигрицей.

— Этим рисунком Сара сообщила Уиверу, что она убила его дочь.

У Хейверс отвисла челюсть. Но она быстро опомнилась:

— Зачем?

— Чтобы заключить круг несчастий, которые они обрушили друг на друга. Уивер уничтожил ее произведение и способность творить. Сара винила в этом только Уивера и, нарисовав тигрицу, сообщила ему, что и его творения тоже больше не существует.


Глава 21 | Ради Елены | Глава 23