home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 10

Придя в сознание, Херб Ашер услышал ошеломляющие новости. Он провёл в криостате не недели, а долгие годы. Врачи не могли толком объяснить. почему на получение новой селезёнки и прочей требухи потребовалось так много времени. Непреодолимые обстоятельства, говорили они. Юридическая волокита.

– А как там Эммануил? – поинтересовался Ашер.

– Кто-то проник в больницу и изъял вашего сына из синтематки, – сказал доктор Поуп, успевший за это время постареть, поседеть и стать ещё более импозантным.

– Когда?

– Почти сразу. Согласно нашим записям, зародыш пролежал в синтематке всего один день.

– Вам известно, кто это сделал?

– По материалам видеомониторинга – синтематки находятся под постоянным наблюдением, – это был бородатый старик. Довольно безумного вида, – добавил доктор Поуп после небольшой паузы. – Глядя в лицо фактам, вы должны быть готовы к тому, что скорее всего ваш сын умер, умер десять лет назад, либо по естественным причинам, вернее сказать, потому что был извлечён из синтематки… либо в результате действий этого бородатого старика. То есть смерть его была либо случайной, либо преднамеренной. Полиция так и не нашла никаких концов. Я очень вам сочувствую.

Элиас Тейт, сказал себе Ашер. Утащил Эммануила к какое-нибудь безопасное место. Он закрыл глаза, стараясь не выказать переполнявшую его радость.

– А как вы себя чувствуете? – спросил доктор Поуп.

– Мне всё время что-то снилось. Вот уж не думал, что в криогенном анабиозе человек сохраняет сознание.

– Вы были без сознания.

– Мне раз за разом снилась моя жена. – Ашер почувствовал, как над ним нависла горчайшая скорбь, а потом она обрушилась на него, наполнив страданием каждую его клетку. – Все мои сны были связаны с ней. Перед тем, как мы встретились, когда мы с ней встретились. Полёт на Землю. Всякие мелочи. Масса испорченной еды… Она была очень неловкая.

– Но у вас остался сын.

– Да, – кивнул Ашер, начинавший уже задумываться, как ему найти Элиаса и Эммануила. А никак, решил он в конце концов, они сами меня найдут.


Он провалялся в больнице ещё месяц, проходя восстановительную терапию и набираясь сил, а затем холодным мартовским утром был признан здоровым и выписан. С чемоданчиком в руке он спустился по ступенькам главного входа; он ещё плохо держался на ногах, боялся всего вокруг, но был рад обретённой свободе. Находясь в больнице, он всё время ждал, что вот-вот нагрянут полицейские и загребут его. Они так и не появились, он не понимал – почему. Стоя в уличной сутолоке, пытаясь отловить свободное такси, он обратил внимание на престарелого нищего, побиравшегося неподалёку – очень старого, очень седого, высокого мужчину в замусоленной одежде. В руках у старика была миска для подаяний.

– Элиас, – сказал Херб Ашер. Подойдя поближе, он начал с нежностью разглядывать старого друга. Оба они молчали, а затем Элиас сказал:

– Здравствуй, Херберт.

– Райбис мне рассказывала, что ты часто прикидываешься нищим, – сказал Херб Ашер. Он хотел было обнять старика, но тот отстранился и покачал головой.

– Сейчас Пасха, – сказал Элиас, – и я здесь. Сила моего духа слишком уж велика, ко мне не стоит прикасаться. Ведь это – то, что здесь, – это всё мой дух.

– Ты не человек, – благоговейно поразился Херб Ашер.

– Я многие люди, – сказал Элиас. – Увидеть тебя снова – огромная радость. Эммануил так и сказал, что сегодня тебя выпишут.

– Мальчик в порядке?

– Он просто прелесть.

– Я его видел, – сказал Херб Ашер. – Однажды, довольно давно. В видении, посланном мне… – Он запнулся. – Посланном мне Иеговой. Для моего ободрения.

– Так ты видел сны? – спросил Элиас.

– Про Райбис, а заодно и про тебя. Про всё, что случилось. Я переживал это снова и снова.

– Но теперь тебя починили, – сказал Элиас. – Добро пожаловать домой, Херберт Ашер. Нам предстоит много дел.

– А есть ли у нас хоть какой-нибудь шанс? Есть ли у нас хоть один реальный шанс?

– Мальчику уже десять лет, – сказал Элиас. – Он замутил им сознание, перепутал их мысли. Он заставил их забыть. Однако… – Элиас на мгновение смолк. – Он тоже почти всё забыл. Ты сам это увидишь. Несколько лет назад он начал вспоминать – услышал некую песню, и часть воспоминаний вернулась. Может быть, достаточная, а может, и нет. Возможно, твоё появление заставит его вспомнить больше. Он запрограммировал возвращение памяти сам, ещё до того несчастного случая.

– Так, значит, он тоже тогда пострадал? – Хербу Ашеру было трудно задавать этот вопрос, он боялся ответа.

Элиас мрачно кивнул.

– Мозговая травма, – догадался Херб Ашер.

Старик снова кивнул, седой оборванец с деревянной миской для подаяний. Бессмертный Илия, посетивший землю на Пасху. Как и всегда. Вечный друг и помощник человека. Грязный, оборванный и очень мудрый.


– Твой отец возвращается, – сказала Зина, – да?

Они сидели на скамейке в Рок-Крик-парке, у затянутой льдом воды. Деревья свешивали над ними голые, чёрные ветки. Мороз заставил детей укутаться в тёплую, неуклюжую одежду, но небо над их головами было чистое, голубое. Эммануил закинул голову и посмотрел в небо.

– А что говорит твоя дощечка? – спросила Зина.

– Мне не нужно спрашивать у дощечки.

– Он тебе не отец.

– Он хороший, – сказал Эммануил. – Это не его вина, что мама погибла. Я мечтаю его увидеть, я по нему скучал.

Прошло много времени, думал он. Считая по шкале, принятой здесь, в Нижнем Пределе.

До чего же печальный Предел, думал он. Здесь все – узники, а самая страшная трагедия в том, что они сами этого не знают, они считают себя свободными, потому что никогда не были свободными и не знают, что это такое. Это тюрьма, и мало кто об этом догадывается. Но я-то это знаю, сказал он себе. Потому, что за тем я сюда и пришёл. Сокрушить стены, сорвать железные врата, разбить все цепи. Не заграждай рта волу, когда он молотит, подумал он, вспомнив Тору. Не связывай свободное существо, не делай его узником. Так говорит Господь твой Бог, так говорю я.


Они не ведают, кому служат. В этом главная суть их несчастья: служба по заблуждению, неправедному делу. Они словно отравлены металлом, думал он. Металл их сковывает, металл в их крови; этот мир – мир металла. Мир, приводимый в движение шестерёнками, механизм, безустанно скрежещущий, щедро раздавая страдания и смерть… Они свыклись со смертью, словно и смерть есть нечто естественное. За долгое время они забыли Сад. Место, где цветут цветы и возлежат беззлобные звери. Когда я смогу вернуть им это место?

Есть две реальности, сказал он себе. Железная Тюрьма, именуемая Пещерой Сокровищ, где они сейчас живут, и Пальмовый Сад с его светом и необозримыми просторами, где жили они изначально. А теперь, думал он, они слепы в самом буквальном смысле слова. Буквально не способны видеть дальше собственного носа, всё далёкое для них невидимо, всё равно что не существует. Изредка кто-нибудь из людей догадывается, что в прошлом у них были способности, ныне исчезнувшие. Изредка кто-нибудь из них прозревает истину, что теперь они не то, чем были прежде, и живут не там, где прежде. Но затем они снова всё забывают, как забыл и я. И я всё ещё многого не помню, догадался он. Моё зрение всё ещё неполно. Я всё ещё прозябаю в темноте.

Но скоро будет иначе.

– Ты хочешь пепси? – спросила Зина.

– Не хочу, она холодная. Я просто хочу посидеть.

– Да не тоскуй ты так. – Её маленькая, в яркой перчатке, рука легла ему на локоть. – Будь повеселее.

– Я просто устал, – сказал Эммануил. – Не бойся, со мною всё будет в порядке. Мне нужно много что сделать. Так что ты меня прости. Это всё время на меня давит.

– Но ты ведь не боишься, нет?

– Теперь уже больше не боюсь.

– И всё равно ты печальный. Он молча кивнул.

– Увидев мистера Ашера, ты почувствуешь себя лучше, – сказала Зина.

– Я и сейчас его вижу, – сказал Эммануил.

– Здорово, – обрадовалась она. – И ведь даже без дощечки.

– Я обращаюсь к ней всё меньше и меньше, – сказал он, – потому что моё знание всё прирастает и прирастает. Ты и сама это знаешь. И ты знаешь – почему.

Зина промолчала.

– Мы очень близки, ты и я, – сказал Эммануил. – Я всегда любил тебя больше всех. И всегда буду. Ты ведь останешься со мной и будешь помогать мне советами, правда?

Он мог бы не спрашивать, он знал, что так и будет. Она была с ним от самого начала – была, по её собственным словам, его художницею и радостью всякий день. А её радость, как сказано в Писании, была с сынами человеческими. Поэтому через неё он и сам любил человечество, оно было и его радостью.

– Можно достать чего-нибудь горячего и попить, – предложила Зина.

– Не нужно, – отмахнулся он, – я просто хочу посидеть.

Я буду сидеть здесь, сказал он себе, пока не приспеет время встретиться с Хербом Ашером. Он сможет рассказать мне про Райбис, его воспоминания наполнят меня радостью, радостью, которой нет у меня сейчас.

Я люблю его, думал он. Я люблю мужа моей мамы, моего формального отца. Подобно другим людям, он человек хороший. Он человек весьма достойный, перед таким человеком можно преклоняться.

К тому же, в отличие от прочих людей, Херб Ашер знает, кто я такой. Я смогу говорить с ним откровенно, точно так же, как с Элиасом. И с Зиной. Это мне очень поможет, думал он. Я не буду таким измотанным, как сейчас, меня будут меньше тяготить мои заботы. Моё бремя станет легче. Потому что я смогу его разделить.

И есть очень многое, чего я ещё не помню. Я не такой, каким был. Подобно им, людям. Я пал. Тот павший, сияющая денница, пал не один, он увлёк за собой и всё остальное, включая меня. С ним пала часть моего существа, и теперь я – павшее существо.

Но затем, сидя рядом с Зиной на парковой скамейке в морозный день накануне весеннего равноденствия, он подумал, а ведь Херберт Ашер валялся на кровати и мечтал, мечтал о призрачной жизни с Линдой Фокс, в то время как мать моя страдала и боролась за жизнь. Он ни разу не попробовал ей помочь, ни разу не попробовал вникнуть в её беду и поискать средства для исцеления. Ни разу, пока я не заставил его прийти к ней, ни разу до того он ничего не сделал. Я не люблю этого человека, сказал он себе. Я знаю его, он пренебрёг своим правом на мою любовь – он утратил мою любовь, потому что ему было всё равно. И теперь я не должен тревожиться о нём, в отместку.

Почему я должен помогать кому бы то ни было из них? – спросил он себя. Они делают то, что нужно, только по принуждению, когда не остается другого выхода. Они отпадают по собственной воле и отпали сейчас по собственной воле через то, что они с готовностью сделали. Из-за них умерла моя мать, они её убили. Они убили бы и меня, узнай они, где я. Лишь потому, что я замутил им сознание, они оставили меня в покое. Они всюду рыщут, разыскивая меня, как в далёком прошлом Ахав искал Илию. Они никчемное племя, и мне безразлично, падут они или нет. Мне нет до них дела. Чтобы спасти их, я должен сражаться с тем, что они есть. С тем, чем они были всегда.

– Ты словно в воду опущенный, – сказала Зина.

– Зачем всё это? – спросил Эммануил. – Они то, что они есть. Мною всё больше овладевает усталость. Чем больше я вспоминаю, тем меньше мне до них дела. Я прожил в этом мире десять лет, и все эти десять лет они на меня охотились. Пускай они погибнут. Не я ли преподал им закон возмездия: «Око за око, зуб за зуб»? Разве это не из Торы? Две тысячи лет назад они изгнали меня из этого мира, я вернулся, и они желают моей смерти. По закону возмездия я должен желать их смерти. Это священный закон Израиля. Это мой закон, моё слово.

Зина молчала.

– Посоветуй мне, – попросил Эммануил. – Я всегда слушал твои советы.

Зина сказала:

– Однажды пророк Илия явился рабби Баруке на лапетском рынке. Рабби Барука спросил его:

«Есть ли среди людей на этом рынке хоть один, кому суждено войти в мир грядущий?» Мимо проходили два человека, и Илия сказал: «Эти двое войдут в мир грядущий». Рабби Барука подошёл к ним и спросил: «Каков ваш род занятий?» – «Мы забавники, – сказали они ему. – Увидев грустного человека, мы его веселим. Увидев двух ссорящихся, мы стараемся их помирить».

– Ты сделала меня не таким печальным, – сказал Эммануил. – И не таким усталым. Ты всегда это делала. Как сказано о тебе в Писании:

«Тогда я была при Нём художницею, и была Его радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во всё время, веселясь на земном круге Его, и радость моя была с сынами человеческими».

А ещё в Писании сказано:

«Я полюбил Премудрость и взыскал от юности моей, и пожелал взять её в невесту себе, и стал любителем красоты её».

Но это сказал Соломон, не я.

«Посему я рассудил принять её в сожитие с собою, зная, что она будет мне советчицею на доброе утешение в заботах и печали».

Соломон был очень мудр, что так тебя любил.

Сидевшая рядом девочка молча улыбнулась, тёмно-карие глаза её сияли.

– Почему ты улыбаешься? – спросил Эммануил.

– Потому что ты показал истинность сказанного в Писании:

«Я обручу тебя Мне навек, и обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии. И обручу тебя Мне в верности, и ты познаешь Господа».

Вспомни, что ты заключил договор с человеком. И что ты создал человека по своему образу и подобию. Ты не можешь нарушить этот договор. Ты обещал человеку, что никогда его не нарушишь.

– Это верно, – сказал Эммануил. – Ты хорошо мне советуешь. – И ты, думал он, снимаешь печаль с моего сердца. Ты превыше всего, ты – пришедшая прежде творения. Подобно этим двум забавникам, которые, по слову Илии, заслужили спасение. Твои пляски, твоё пение, звон колокольчиков. – Я знаю, – сказал он, – что значит твоё имя.

– Зина? – спросила Зина. – Да это просто имя.

– Это румынское слово, которое значит… – Он замолк; девочка дрожала, её глаза стали огромными.

– Как давно ты это знаешь? – спросила она.

– Многие годы. Слушай:

Есть склон в лесу, там дикий тмин растёт,

Фиалка рядом с ландышем цветёт,

И жимолость свой полог ароматный

Сплела с душистой розою мускатной;

Там, утомясь весёлою игрой,

Ложится спать Титания порой;

Из сброшенной змеёй узорной кожи…

А теперь слушай конец:

Для феи покрывало там на ложе.

И я знал это, – заключил он, – всё время.

– Да, – сказала Зина, глядя на него. – Зина значит фея.

– Ты не Божественная Премудрость, – сказал он. – Ты Диана, царица фей.

Холодный ветер шелестел деревьями, гнал по затянутому льдом ручью сухие листья.

– Понятно, – сказала Зина.

Ветер шелестел деревьями, словно шептал. Он слышал в этом шёпоте слова. Ветер шептал: БЕРЕГИСЬ! Он не мог понять, слышит ли это Зина.

Однако они продолжали дружить. Зина рассказала Эммануилу об одной из своих давних личин. Тысячи лет назад, говорила она, она была Маат, египетской богиней вселенского порядка и справедливости. Когда кто-либо умирал, его сердце взвешивалось по сравнению со страусовым пером Маат. Таким образом определялось бремя грехов этого человека. В первую очередь греховность человека определялась по его правдивости. Насколько человек был правдив, настолько он мог рассчитывать на благоприятное решение. На судейском троне восседал Осирис, но так как Маат была богиней справедливости, фактически решение принимала она.

– А затем, – сказала Зина, – идея суда над человеческими душами проникла в Персию.

В зороастризме, древней персидской религии, каждый умерший человек должен был пройти по судному мосту, именовавшемуся Чинват. Если человек был греховен, мост становился всё уже и уже и, в конце концов, сбрасывал его в огненную пучину ада. Именно отсюда почерпнули свои представления о Днях Последних поздний иудаизм и христианство.

Добродетельного человека, которому удавалось пройти по мосту, встречал на той стороне дух его религии: прекрасная юная женщина с большими, великолепными грудями, а если человек был греховен, дух его религии представлялся в виде старой, высохшей карги с тощими, обвислыми сиськами. Так что он мог сразу понять, к какой категории его отнесли.

– И это ты была духом религии для добродетельных людей? – спросил Эммануил.

Зина не ответила на этот вопрос, а перешла к другим, более, по ее мнению, важным.

В этих суждениях умерших, берущих начало в Египте и Персии, проверка велась совершенно безжалостная, и греховная душа была по сути обречена. В момент твоей смерти книги, перечисляющие твои добрые и дурные поступки, закрывались, и никто, даже боги, не мог повлиять на итог. В некотором смысле судебная процедура была чисто механической. Инвентарный список твоих поступков составляли еще при жизни, теперь он просто вводился в механизм воздаяния.

Как только этот механизм получал список, с тобой было кончено; механизм рвал тебя в клочья, на глазах у бесстрастно наблюдающих богов.

Но однажды (сказала Зина) на тропинке на пути, ведущему к судному мосту, появился новый персонаж. Это был загадочный персонаж, словно составленный из непрерывно меняющейся последовательности аспектов и ролей. Иногда он именовался Утешителем, иногда Заступником. Иногда Помощником. Иногда Укрепителем. Иногда Советчиком. Иногда Адвокатом. Никто не знал, откуда он пришел. Тысячи лет его не было, а потом он вдруг появился. Он стоял у обочины оживленной дороги, и когда души поспешали к судному мосту, этот сложный персонаж – который порою, хотя и редко, представлялся женщиной – подавал им, всем поочередно, знаки, стремясь привлечь их внимание. Представлялось критически важным, чтобы Помощник привлек твое внимание до того, как ты ступишь на судный мост, иначе было поздно.

– Поздно для чего? – спросил Эммануил.

– Помощник спрашивал человека, подходящего к судному мосту, не желает ли он, чтобы в грядущем испытании его представлял кто-нибудь другой.

– Помощник?

Помощник, объяснила Зина, брал на себя роль адвоката, он предлагал свои услуги по защите испытуемого. Однако этим дело не ограничивалось: он предлагал представить механизму воздаяния вместо перечня его поступков некий другой перечень. В случае человека безгрешного это не имело никакого значения, а вот для грешного это приводило скорее к оправдательному, чем к обвинительному приговору.

– Так нечестно, – возмутился Эммануил. – Виновный должен быть наказан.

– Почему? – спросила Зина.

– Потому что таков закон.

– Тогда для виновных нет никакой надежды.

– А они и не заслуживают никакой надежды.

– А что, если виновны все? Об этом он как-то не думал.

– А что написано в представляемом Помощником перечне? – спросил он.

– Ничего, – сказала Зина. – Это просто чистый лист бумаги. Документ безо всякого содержания.

– Тогда механизм воздаяния не сможет его обработать.

– Ещё как сможет, – улыбнулась Зина. – Он решит, что получил отчёт о жизни абсолютно безгрешной личности.

– Но он не сможет действовать. У него не будет никаких входных данных.

– В том-то всё и дело.

– Тогда механизм правосудия будет жульнически обманут.

– А весь обман будет состоять в том, что у него отнимут жертву. Разве это не желательно? Разве должны быть жертвы? Какой смысл в том, что жертвы идут нескончаемой чередой? Разве это исправляет зло, ими свершённое?

– Нет, – согласился Эммануил.

– Идея состоит в том, чтобы ввести в процедуру элемент милосердия. Помощник – это amicus curiae, друг суда. С дозволения суда он вносит ходатайство, что данный случай является исключением. Что к нему неприменим общий закон возмездия.

– И он делает это для каждого? Для каждого виновного человека?

– Для каждого виновного человека, который принимает его предложение помощи и защиты.

– Но тогда должна получиться бесконечная череда исключений, ведь ни один виноватый, находящийся в здравом уме, не отвергнет такого предложения. Каждый виноватый захочет, чтобы его посчитали исключением, жертвой чрезвычайных обстоятельств.

– Но для этого, – заметила Зина, – человек должен сперва признать факт своей вины. Он может, конечно же, настаивать на своей невиновности, но тогда у него не будет оснований прибегать к чьей-то помощи.

– Это будет очень глупым решением, – сказал, подумав, Эммануил. – Ведь он может ошибаться. А приняв предложение помощника, он не теряет ровно ничего.

– И всё же по большей части, – сказала Зина, – идущие на суд люди отвергают предложение Помощника.

– Почему? – Это представлялось Эммануилу непостижимой глупостью.

– А потому, – объяснила Зина, – что они уверены в своей невиновности. Чтобы принять такую помощь, человек должен исходить из пессимистического предположения, что он виновен, хотя и оценивает себя как безгрешного. Истинно безгрешный человек не нуждается в Помощнике – точно так же, как человек физически здоровый не нуждается во враче. В этой ситуации исходить из оптимистического предположения крайне опасно. Это аналогично подстраховке, применяемой всякими мелкими зверьками при строительстве нор. Разумная тварь непременно сделает запасной выход, исходя из пессимистического предположения, что её парадная дверь будет обнаружена каким-нибудь хищником. Звери, не заботящиеся о подстраховке, быстро исчезают с лица земли.

– Для человека, – заметил Эммануил, – унизительно считать себя грешным.

– Для суслика унизительно признать, что его нора построена не совсем идеально, что хищник может её найти.

– Ты говоришь о противоборстве. А что, разве божественное правосудие является противоборством? И там есть обвинитель?

– Да, в божественном суде человеку противостоит обвинитель, это Сатана. Есть Адвокат, защищающий обвиняемого, и Сатана, предъявляющий обвинения и оспаривающий доводы защиты. Адвокат, стоящий рядом с человеком, защищает его и выступает в его пользу; Сатана, стоящий напротив человека, обвиняет его. Или ты хотел бы, чтобы у человека был обвинитель и не было защитника? Разве это было бы справедливо?

– Но ведь необходимо исходить из презумпции невиновности.

– Именно этот момент отмечает Адвокат на каждом происходящем суде. – Глаза девочки сверкали. – Поэтому он заменяет послужной список клиента другим, безупречным, и выручает его этой подменой.

– И этот Помощник – ты? – спросил Эммануил.

– Нет, – покачала головой девочка. – Он являет собой фигуру, куда более загадочную, чем я. Если уж у тебя возникают трудности со мной в определении…

– Возникают, – согласился Эммануил.

– Он – поздний пришлец в этот мир, – сказала Зина. – В ранних зонах его попросту нет. Он представляет собой изменение божественной стратегии. Такое, посредством которого возмещается изначальный ущерб. Одно из многих, но зато главное.

– А я с ним встречусь?

– Ты не будешь судим, – сказала Зина, – так что, скорее всего, нет. Но каждый человек его встречает. Он стоит у оживлённой дороги и всем предлагает свою помощь. Предлагает вовремя – до того как человек ступит на судный мост. Поддержка Помощника всегда приходит вовремя, это у него в природе – всегда появляться в самый нужный момент.

– Мне бы хотелось с ним встретиться, – задумчиво сказал Эммануил.

– Следуя за жизненным путём любого человека, ты придёшь к точке, где он встречается с Помощником. Именно так узнала о нём я. Ведь я тоже не подлежу суду. А если хочешь узнать о Помощнике больше, спроси эту штуку. – Она указала на информационную дощечку.

На дощечке сияло слово: ПРИЗВАТЬ

– И это всё, что ты можешь мне сказать? – спросил дощечку Эммануил. – На ней появилось новое слово – греческое:

PARAKALEIN [греч. Утешитель]

Он думал, напряжённо думал об этой новой сущности, призванной в мир… О персонаже, который может быть призван нуждающимися, теми, кому грозит осуждение. Это была ещё одна загадка, загаданная ему Зиной. А их уже было много. Они ему нравились, но всё равно он недоумевал.

Призвать на помощь: parakalein. Странно, думал он. Мир развивается по мере того, как падает всё ниже и ниже. Есть два различных движения: падение и, в то же время, возвышающая работа восстановления. Антитетические движения в форме диалектики всего мироздания и сил, сокрытых в нём. А что, если Зина подаёт знак павшим частям? Подбивает пасть их ещё дальше? Этого он не мог ещё сказать.


ГЛАВА 9 | Всевышнее вторжение | ГЛАВА 11