home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 16

– Да, – сказала Зина, – я скажу тебе, кто я такая, но я не позволю твоему миру вернуться. Мой мир лучше. Херб Ашер ведёт в нём куда более счастливую жизнь, Райбис жива… Линда Фокс реальна…

– Но ведь не ты сделала её реальной, – заметил Эммануил. – Это сделал я.

– И ты хочешь вернуть мир, который ты им дал? С холодной зимой, льдом и снегом? Это я разбила стенки тюрьмы, это я принесла весну. Я свергла Верховного Прокуратора и Главного Прелата. Пусть останется так, как есть.

– Я преобразую твой мир в реальность, – сказал Эммануил. – Я уже начал. Я проявил себя Хербу Ашеру, когда ты его целовала, я проник в твой мир в своей истинной форме. Я делаю его своим, шаг за шагом. Но люди должны помнить, это самое главное. Пусть они живут сейчас в твоём мире, они должны знать, что существовал мир худший и им приходилось в нём жить. Я восстановил воспоминания Херба Ашера и многих прочих сновидцев.

– Да я, в общем-то, и не против.

– А теперь не тяни, – сказал Эммануил, – скажи мне, кто ты такая.

– Давай погуляем рука об руку, – сказала Зина. – Как Бетховен и Гёте, два близких друга. Съездим в Британскую Колумбию, заглянем в Стенли-парк, посмотрим там на зверей, на волков, на больших белых волков. Это прекрасный парк, и лайонгейтский мост тоже прекрасен; Ванкувер, столица Британской Колумбии, это самый прекрасный город на земле.

– Это верно, – кивнул мальчик. – А я совсем забыл.

– А когда ты посмотришь на этот город, спроси у себя, хочешь ли ты его уничтожить или как-нибудь там изменить. Я хочу, чтобы ты спросил себя, взглянув на эту земную красоту, решишься ли ты свершить свой великий и страшный день, пылающий как печь, когда все надменные и поступающие нечестиво сгорят как солома и не останется от них ни корня, ни ветвей. Ну как, о'кей?

– О'кей, – сказал Эммануил. Зина продекламировала:

Мы духи воздуха, мы в небесах парим.

Мы от напастей род людской храним.

– Правда? – спросил Эммануил; ведь если так, думал он, ты – воздушный дух, иначе говоря – ангел.

Зина снова продекламировала:

Сюда слетайтесь, неба певуны.

Проснитесь и спешите в этот лес.

Но пусть средь вас не будет злобных птиц,

А те лишь, что добры и веселы.

– А это ты к чему? – изумился Эммануил.

– Перенеси нас сперва в Стенли-парк, – сказала Зина. – Ведь если это сделаешь ты, мыи вправду окажемся там, это не будет иллюзией.

Эммануил согласился.

Они бродили по зелёной траве среди огромных деревьев. Этого леса, думал Эммануил, никогда не осквернял топор лесоруба, он сохранился в первозданном виде.

– Невероятная красота, – сказал он Зине.

– Таков мир, – сказала она.

– А теперь скажи, кто ты такая.

– Я – Тора, – сказала Зина.

– В таком случае, – отметил, чуть помедлив, Эммануил, – я не могу сделать с миром ничего, не посоветовавшись прежде с тобой.

– И ты не можешь сделать с миром ничего такого, против чего я выскажусь, – добавила Зина. – Так решил ты сам в начале времён, когда ты меня сотворил. Ты дал мне жизнь, я – живое существо, которое мыслит. Я – проект мира, его строительный чертёж. Так ты замыслил, и так оно и есть.

– Отсюда и дощечка, которую ты мне дала, – заметил Эммануил.

– Взгляни на меня, – сказала Зина.

Он взглянул на неё и увидел молодую женщину, увенчанную короной и восседающую на престоле.

– Малхут, – сказал он. – Низшая из десяти сефирот.

– А ты – Вечный и Бесконечный Эн-Соф, – сказала Малхут. – Первый и высший из сефирот Древа Жизни.

– Но ты сказала, что ты Тора.

– В «Зохаре» Тора представлена как прекрасная девушка, одиноко живущая в заключении в высоком замке. Её тайный возлюбленный приходит к замку, чтобы взглянуть на неё, но все его попытки тщетны. Потом она появляется в окне, и он её видит, но лишь на мгновение. Ещё позднее она садится у окна, и он может с нею беседовать, но она скрывает лицо под вуалью… и отвечает на его вопросы очень уклончиво. И только после долгого времени, когда влюблённый готов уже отчаяться, что когда-нибудь её узнает, она наконец позволяет ему узреть её лицо.

– Раскрывая таким образом влюблённому все тайны, кои она хранила всё это долгое время в глубинах своего сердца, – сказал Эммануил. – Я знаю «Зохар». Ты права.

– Теперь ты узнал меня, Эн-Соф, – сказала Малхут. – Тебя это радует?

– Меня это не радует, – сказал Эммануил. – Ведь хотя всё, тобою сказанное – правда, с твоего лица не снята ещё одна вуаль. Остался ещё один шаг.

– Верно, – согласилась Малхут, юная прекрасная женщина, увенчанная короной и восседающая на престоле. – Но эту вуаль ты должен совлечь сам.

– И я это сделаю, – сказал Эммануил. – Я уже близок к разгадке, остался лишь шаг, один-единственный шаг.

– Ты пытаешься угадать, – сказала она, – но этого мало. И даже если твоя догадка окажется правильной, этого будет мало, ты должен знать.

– Сколь прекрасна ты, Малхут, – сказал Эммануил. – И понятно, что ты здесь, в мире, и ты любишь мир, ведь ты – сефира, представляющий Землю. Ты – это матка, в которой содержится всё, все остальные сефирот, составляющие Древо. Все эти прочие силы числом девять порождены тобой.

– И даже Кетер, из них наивысший, – спокойно заметила Малхут.

– Ты – Диана, царица фей, – сказал Эммануил. – Ты Афина Паллада, богиня справедливой войны, ты – царица весны, ты – Агиа София, Божественная Премудрость; ты – Тора, иже есть замысел и строительный чертёж вселенной; ты – Малхут каббалы, низший из десяти сефирот Древа Жизни, и ты же – моя подруга, моя собеседница и моя путеводительница. Но кто ты такая в действительности? Кто ты, если снять все эти личины? Я знаю, кто ты такая, и… – он накрыл её руку своей. – Я начинаю вспоминать. Падение, когда Божественное распалось.

– Да, – кивнула Малхут. – Теперь ты вспоминаешь и это, самое начало.

– Дай мне время, – сказал Эммануил. – Ещё чуть-чуть времени. Это трудно. Это болезненно.

– Я подожду, – сказала Малхут.

Она ждала, восседая на престоле. Прождала тысячи лет, и он видел на её лице терпеливое согласие ждать и дольше, ждать столько, сколько потребуется. И он, и она знали с самого начала, что настанет момент и они снова будут вместе. И вот они снова, как и в начале, были вместе. Всё, что ему оставалось, это назвать её имя. Назвать по имени – значит знать, думал он. Знать и призвать.

– Должен ли я назвать твоё имя? – спросил он.

Она улыбнулась своей прелестной, словно пляшущей улыбкой, но на этот раз в её глазах не было ни лукавства, ни обмана, вместо этого в них светилась любовь, бездонные глубины любви.


Николай Булковский, одетый для данного случая в форму генерала Красной Армии, готовился произнести речь перед толпой верных партийцев, собравшейся на главной площади Боготы. За последнее время Колумбия стала страной, где набор новых сторонников проходил наиболее успешно. Если бы Партии удалось перетащить Колумбию в антифашистский лагерь, катастрофическая потеря Кубы была бы более-менее компенсирована. А тут вдруг появляется кардинал Римско-Католической Церкви, и не какой-нибудь местный, а американец, специально присланный Ватиканом, чтобы путаться под ногами у Партии. Ну чего они всюду свой нос суют? – спросил себя Булковский. Булковский. Он оставил эту фамилию и был теперь известен как генерал Гомес.

– Дайте мне психологический профиль этого кардинала Хармса, – обратился он к своей колумбийской советнице.

– Есть, товарищ генерал. – Миссис Рейс положила перед ним досье вредоносного американца.

– У этого типа мозги набекрень повёрнуты, – констатировал Булковский по изучении досье. – Он по уши влез в теологию. Ватикан подобрал не того человека.

Мы из этого Хармса узлы вязать будем, сказал он себе, очень довольный, что церковники так прошляпили.

– Сэр, – почтительно заметила миссис Рейс, – кардинал Хармс известен своей харизмой. Где бы он ни появился, он привлекает толпы народа.

– Если этот тип появится в Колумбии, – сказал Булковский, – он привлечёт на свою гнилую репу обрезок свинцовой трубы.


Высокий гость вечернего телевизионного ток-шоу, Римско-Католический кардинал Фултон Стейтлер Хармс, впал в свой обычный многословно-нравоучительный тон. Ведущий, давно уже порывавшийся его прервать – для остро необходимой рекламной врезки, – нервно ёрзал на стуле.

– Их политика, – глаголовал Хармс, – провоцирует смуту, столь для них выгодную. Беспорядки и недовольство в обществе суть краеугольные камни безбожного коммунизма. Позвольте мне привести вам пример.

– Мы вернёмся в эфир через несколько минут, – сказал ведущий, когда камера спанорамировала на его безликое лицо. – Но сперва посмотрите рекламу.

По экрану заплясал спрей-кэн идеального дезодоранта.

– А как ведёт себя здесь, в Детройте, рынок недвижимости? – спросил, воспользовавшись паузой, Фултон Хармс. – У меня есть определённые средства, а весь мой прошлый опыт показывает, что наилучшим объектом капиталовложений являются офисные здания.

– По этому вопросу вам лучше проконсультироваться с… – На камере загорелась красная лампочка, ведущий мгновенно сложил своё лицо в маску всепонимающей умудрённости и сказал хорошо отработанным, непринуждённым тоном: – Сегодня мы беседуем с кардиналом Фултоном Фармсом…

– Хармсом, – поправил Хармс.

– … Хармсом из Детройтской епархии.

– Архиепископальной епархии, – поправил Хармс, на этот раз – с явным раздражением.

– … Детройтской архиепископальной епархии, – послушно повторил ведущий. – Кардинал, не является ли это фактом, что в большинстве католических стран, особенно в странах Третьего мира, не существует заметного среднего класса? Что мы видим там по преимуществу сказочно богатую элиту и обнищавшее население, лишенное как образования, так и надежды на какие-либо улучшения в своей жизни? Не наблюдается ли своего рода корреляция между Церковью и таким крайне прискорбным положением?

– Ну, в общем-то… – растерянно промямлил Хармс.

– Позвольте мне повернуть этот вопрос иначе, – продолжил ведущий; он чувствовал себя совершенно уверенно, полностью контролировал ситуацию. – Не задержала ли Церковь экономический и социальный прогресс этих стран на многие столетия? Не является ли Церковь, по сути своей, реакционной организацией, все усилия которой направлены на обогащение меньшинства за счёт безжалостной эксплуатации большинства, организацией, спекулирующей на людской доверчивости? Вам не кажется, кардинал, что такая картина очень близко соответствует положению вещей?

– Церковь, – потерянно начал Хармс, – заботится о духовном благополучии человека. Она берёт за себя ответственность за его душу.

– Но не за тело.

– Коммунисты порабощают как тело человека, так и душу. – Голос Хармса постепенно набирал силу. – Церковь…

– Извините, кардинал Фултон Хармс, – прервал его ведущий, – но мы исчерпали отведённое нам время. Мы беседовали с…

– … освобождает человека от первородного зла. Ведущий взглянул на него с почти нескрываемой ненавистью.

– Человек рождён во грехе, – сказал Хармс, окончательно запутавшийся в своих мыслях.

– Благодарю вас, кардинал Фултон Стейтлер Хармс, – сказал ведущий. – А теперь посмотрите рекламу.

Хармс едва не застонал от отчаяния. Порою мне чудится, думал он, выбираясь из роскошного кресла, в которое его усадили, порою мне чудится, что я знал когда-то лучшие дни. Он не понимал, откуда берётся такое ощущение, но оно его не покидало. А теперь я должен лететь в эту задрипанную Колумбию, думал он. Второй раз; я уже был там однажды и сократил свой визит до последнего возможного предела. А теперь вот, пожалуйста, снова лети. Они дёргают меня как марионетку, туда-обратно. В Колумбию, домой в Детройт, потом, высунув язык, в Балтимор и снова в Колумбию. И я, кардинал, должен со всем этим мириться? Об меня же просто ноги вытирают.

Нет, думал он, пробираясь к лифту, это не лучший изо всех мыслимых миров. А этот дневной ведущий меня буквально оскорблял.

Libera me Domine, воззвал он в сердце своём, спаси меня, Господи. Почему он меня не слушает? – думал Хармс в ожидании лифта. А может быть, коммунисты правы и нет никакого Бога. А если Бог всё-таки есть, он оставил меня своими заботами.

Прежде чем отсюда улетать, решил он, я справлюсь у своего брокера насчёт офисных зданий. Если хватит времени.

– Ну вот, вернулась. – Райбис Ромми-Ашер вяло прошлёпала в гостиную и сняла пальто. – Врач говорит, что это язва. Дивертикул луковицы двенадцатиперстной кишки, говоря на их жаргоне. Нужно принимать фенобарбитал и пить «Маолокс».

– Болит? – безразлично поинтересовался Херб Ашер; он копался в своей фонотеке, разыскивая Вторую симфонию Малера.

– Ты не мог бы налить мне молока? – попросила Райбис, падая на диванчик. – Совсем почему-то нету сил. – Её лицо потемнело и заметно отекло. – И не ставь свою музыку громко, сейчас любые громкие звуки буквально лупят меня по голове. Почему ты дома, а не в магазине?

– У меня выходной. – Плёнка с записью «Второй» Малера наконец-то нашлась. – Я надену наушники, – пообещал он, – так что никаких звуков не будет.

– Я хочу рассказать тебе про мою язву, – сказала Райбис. – Я тут зашла по дороге в библиотеку и выяснила много интересного. Вот. – Она протянула ему большой конверт. – Я сделала распечатку одной недавней статьи. Существует теория, что…

– Я хочу послушать «Вторую» Малера, – сказал Ашер.

– До чего же это возвышенно. – В её голосе звучал горький сарказм. – Ну что ж, давай слушай.

– Я ведь всё равно ничего не могу сделать с твоей язвой, – попытался защититься Ашер.

– Ты мог бы хотя бы меня выслушать.

– Я принесу тебе молоко, – сказал Ашер. Ну что же это я веду себя как последняя сволочь? – думал он, направляясь на кухню. Мне бы только послушать «Вторую», и всё пришло бы в норму. Это единственная симфония, где используется много ротанговых инструментов. Руте, такая штука, похожая на маленькую метёлку, ею играют на басовом барабане. Жаль, что Малер не дожил до педали «вах-вах», иначе он точно использовал бы её в каком-нибудь из больших опусов.

Вернувшись в гостиную, он подал жене стакан молока.

– А чем ты тут всё это время занимался? – спросила она. – Так ведь ничего и не прибрано.

– Говорил по телефону с Нью-Йорком, – сказал Херб Ашер.

– Ну да, конечно же. Линда Фокс.

– Да. Она заказывала компоненты для аудиосистемы.

– Ну и когда ты снова к ней полетишь?

– Там нужен мой глаз. Я хочу проверить систему, когда всё будет смонтировано.

– Похоже, ты в полном восторге, – сказала Райбис.

– А что? Прекрасная сделка.

– Нет, я говорю про эту Линду. Ты от неё в полном восторге. А знаешь, Херб, – добавила она после небольшой паузы, – разведусь я с тобой.

– Ты это что, серьёзно?

– Более чем.

– Из-за Линды Фокс?

– Из-за того, что мне обрыдло жить в таком свинарнике. Мне обрыдло мыть посуду за тобой и твоими дружками. И мне вконец обрыдло иметь дело с Элиасом; он всегда вламывается без предупреждения, будто нет телефона и нельзя позвонить. Он ведёт себя так, словно это его квартира. Половина денег, которые мы тратим на еду, уходит на него и его нужды. Он ведёт себя как неотвязный побирушка, да он и выглядит как побирушка. А тут ещё все эти религиозные бредни. Все эти пророчества, что «Близится Судный День». Я долго всё это терпела и больше уже не могу.

Райбис замолкла, схватилась рукой за живот и болезненно сморщилась.

– Язва? – сочувственно поинтересовался Ашер.

– Да, язва. Которая меня мучает, а тебе – наплевать…

– Я иду в магазин. – Ашер встал и направился к двери. – До свидания.

– До свидания, Херб Ашер, до свидания, – сказала Райбис. – Я останусь здесь и буду мучиться, а ты там будешь любезничать со смазливыми клиентками и балдеть от HI-FI систем ценой в миллион долларов.

Ашер закрыл за собой дверь и через считанные секунды взмыл в небо на своей машине.

Поближе к вечеру, когда магазин опустел, Ашер прошёл в прослушивательную комнату, где прилежно трудился его партнёр.

– Элиас, – сказал он, – очень похоже, что мы с Райбис скоро разбежимся.

– Ну и что ты тогда будешь делать? – вскинул глаза Элиас. – Ты привык иметь её под боком, заботиться о ней, потакать её капризам. Для тебя это не просто привычка, а важнейшая часть твоей жизни.

– Она психически нездорова, – сказал Херб Ашер.

– Ты знал это ещё до того, как женился на ней.

– Она не может ни на чём сосредоточиться. У неё, выражаясь языком психологов, рассеянное внимание, это все тесты показывают. Именно поэтому она такая неряха. Она не способна думать, не способна действовать, не способна сосредоточиться.

Такая себе фея тщетных стараний, добавил он про себя.

– Тебе просто нужен сын, – сказал Элиас. – Я видел, как смотрел ты тогда на Манни, на младшего брата этой девушки. Так почему бы тебе… Впрочем, это не моё дело.

– Если бы я спутался с другой женщиной, – сказал Херб, – то я знаю, с кем именно. Но она не обращает на меня внимания.

– Эта певица?

– Да.

– А ты попробуй, – посоветовал Элиас.

– Я ей не пара.

– Никто не знает, кто ему пара, а кто – не пара. Это решает Господь Бог.

– Её имя будет греметь по всей Галактике.

– Но сейчас-то никто её не знает, – рассудительно заметил Элиас. – Если ты хочешь ею заняться, делай это сейчас, не откладывая.

– Великая Фокс, – сказал Херб Ашер. – Это так я о ней думаю.

В его голове всплыла фраза: «Вы с Фокс и Фокс с вами!»

Слова Линды Фокс. Она их не пела, а говорила. Ашер не понимал, откуда у него убеждение, что она такое скажет. Снова эти смутные воспоминания, смешанные с… он не знал, с чем именно. Линда Фокс, ставшая более напористой, более профессиональной и динамичной. И одновременно – далёкой. Казалось, что до неё миллионы миль. Свет далёкой звезды, и в том, и в другом смысле слова.

И всё это издалека, думал Херб Ашер. Музыка и звон колокольчиков.

– А может, – сказал он, – я эмигрирую в какую-нибудь колонию.

– Райбис слишком для этого больна.

– Тогда я улечу один.

– Ты уж лучше начни встречаться с Линдой Фокс, – посоветовал Элиас. – Если, конечно, получится. Ты же на днях снова её увидишь. Не опускай руки, пробуй, старайся. Вся жизнь состоит из проб и стараний.

– О'кей, – сказал Херб Ашер, – я попробую стараться.


ГЛАВА 15 | Всевышнее вторжение | ГЛАВА 17