home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 9. ФЕЯ

Наверное, похоже чувствует себя цветок, растущий один высоко в горах, там, где лежат снега. Ему мало тепла, он не может даже тянуться к солнцу, поскольку прикован к земле. Но он благодарен жизни за те слабые лучи, которые вскользь касаются его лепестков,солнцу нет дела до того, выживет ли он, у солнца много других забот.

Ночью было немного прощесловно ладонь накрывала цветок, и он ничего не видел, но чувствовал тепло этой ладони, это было лучше, чем днем, и цветок не задумывалсяа не причинит ли ему вред рука человека?

Когда он освоил простые стили иссэн, перешли к сложным. Был ли то острый стиль «крыло» или «сухая ветвь», или даже «роза», которым чаще писали женщины, все давалось легко — он увлекся письмом, как когда-то рисованием. Через несколько месяцев — невероятно быстро — стали осваивать «волну», которой владели немногие. Идеальная соразмерность, плавность, изящество знаков давались особо талантливым — и вызвали зависть других. Скоро начало получаться.

— Ты рисуешь, — говорил повелитель. — Я не удивлен.

Благословенный воспринимал совершенство любимца как должное. Йири отчаянно надеялся — и поделился как-то с Ёши, врачом Благословенного, — что ему не придется учиться владеть клинком. Не лежала душа. Зато из лука он уже мог сносно попадать в цель. Если даже некоторые из женщин владели этим оружием, Йири должен был научиться тем более.

И еще кое-чему…

…Золотисто-рыжие лошади, они славились своей мастью — особенно те, у кого тело было оттенка огня, а грива — солнечно-золотая. Стоили такие лошади невероятно дорого, секретом их разведения владели только в Шаве — и, конечно, делиться секретом шавары отказывались. Все попытки получить таких лошадей в Тайё-Хээт и Сууру-лэ кончались неудачей — от золотых родителей рождались жеребята другой масти — просто рыжие или пегие.

…Хорошо объезженная пятилетка, цвета золота и огня, большеглазая, с маленькой сухой головой, длинной шеей и крепкими ногами. Замечательно грациозное существо. Игриво и как будто застенчиво, она чуть искоса смотрела на вошедших.

Он не поверил, когда Юкиро сказал — это тебе. Опустился на колени — казалось, сейчас расплачется, как дитя. После обвил руками шею лошади, не стесняясь присутствия Благословенного.

Легкий бег был у лошади — а у всадника взгляд был такой, словно крылья росли. Больно и страшно немного, однако эту боль не променяешь на спокойную негу.

Еле решился поручить заботе конюхов свое сокровище, золотую ша-илэ. Долго говорил с ними, удивляя их знаниями, а сам ревниво поглядывал в сторону Феи — имя дал сразу.


Юкиро считался отличным наездником; хотя в последнее время ему редко доводилось сидеть в седле, он ничего не забыл. В угодьях Островка и на южном берегу Аянэ, оставляя немногочисленных слуг далеко позади, он вновь чувствовал себя подростком, еще не принявшим огромную власть. Своего питомца он сам учил ездить верхом. Тот хорошо держался в седле, а теперь и посадка появилась безупречная, и умение добиться от лошади всего, чего пожелает, Даже на полном скаку. Йири любил лошадей и порой разговаривал с ними, когда считал, что никто их не видит. А к Фее он привязался необыкновенно. Он чуть ли не с ревностью смотрел на конюхов, которые уводили ее по возвращении во дворец. Лошадь словно стала для него центром мира. Это немного озадачивало Юкиро.

Учеником Йири был превосходным — впрочем, Благословенный и не ожидал, что будет иначе. Он привык смотреть на него, как на произведение искусства, и был бы немало озадачен и раздосадован, если бы совершенство оказалось нарушенным. А Йири не боялся ничего — ни скорости, ни препятствий. Если и боялся, так только за лошадь. Он знал, что должен быть лучшим, чтобы им оставались довольны.

Юкиро любовался им во время таких прогулок. Он менялся — не сильно, не нарушая привычного хода вещей — но все-таки менялся. Только тогда повелитель слышал его смех.

Покидая дворец, Йири выглядел безупречно: черные волосы сколоты сзади, на них сидела шапочка — или. Только одна-две пряди выбивались из-под нее; нарочно так делали — это придавало облику изысканную завершенность. Но, оказавшись за стенами, Йири избавлялся от нее и заколки, и ветер играл с его волосами. Это было необычно и красиво и выглядело очень уместным. Он казался одним целым с тонкими узкими травами, гнущимися под ветром, словно летящими.

Но если его окликал повелитель, мерцающие зеленые глаза становились другими — внимательно-ласковыми, покорными, непроницаемыми. Юкиро не понимал такой перемены. Она не была неприятна ему, но приводила в недоумение.

А потом день наступил…

Привычно склоняясь перед Благословенным, придворные не могли сдержаться и бросали любопытные взгляды в сторону тонкой фигуры в темно-вишневом, в белой ханне с серым и вишневым узором.

Конечно, все знали о нем, — правда, Благословенный никогда не показывал его столь большому собранию. Многие брали с собой Несущих тень в дальние поездки, однако здесь им было не место. Даже Солнечному это не пришло бы в голову. Но всадник на золотой лошади больше не принадлежал к сословию сиин. Повелитель обращался с ним, как с юношей из знатной семьи, впервые попавшим ко двору. Йири держался спокойно — и даже уверенно, хотя, казалось, видел только своего господина. Покорная грация, сэ-эттэн, причудливо сочеталась с другим каноном, имени которому не было. Но Юкиро знал его, как знает мастер свое творение, и заметил черточку, которой не было раньше. В неуловимых жестах, в повороте головы, даже в том, как он опускал ресницы, чтобы не показаться хоть сколько-нибудь дерзким, появился — лед к окружающим, почти вызов — это было непривычно и неприятно. Фея несла своего всадника словно сквозь плотный туман — тщательно замаскированные взгляды, норовящий сорваться с губ шепот, недоумение, показная доброжелательность.

Юкиро впервые подумал, что, возможно, он совершает ошибку — но, так и не успев осознать, в чем же она, прогнал эту мысль, не вязавшуюся с его безраздельной властью.


Йири хотелось стать льдом или камнем. Благословенный и сейчас постоянно прибегал к его услугам, пренебрегая теми, кто прислуживать был предназначен; жесты и навыки, которым Йири обучали, давно стали привычными. Но он должен был держаться иначездесь, у всех на виду. Здесь онодин из гостей. Показать иное значило бы нарушить волю Юкиро, это значило бы, что он может быть лишь фигуркой только для одной игры. Снова внутреннего надзора требовали не только движениявзгляды.


— Ты держишься в седле все лучше. Ты просто рожден для верховой езды. Еще немного, и ты превзойдешь Тами из Белых Лисов. Знаешь его? Он считается лучшим наездником при дворе. Наверное, Бестелесные были бы рады взять его в свою свиту. А ведь он очень молод. Ты почти ровесник ему.

— Я старше.

Звучало это странно, однако Юкиро понял его. Если судить по беспечности, Тами был куда младше Йири. Подумав, сказал:

— Я могу всегда брать тебя с собой. На охоту, к примеру. Порою меня развлекает — бывать там.

Перед глазами Йири проплыли мертвые птицы, олень с окровавленной мордой…

— Как прикажете, мой господин.

— Может быть, тебе неприятны взгляды, которыми встречают тебя — когда думают, что я их не вижу? Из-за этого ты предпочитаешь сидеть взаперти?

Йири равнодушно сказал:

— Мне нет до них дела, им далеко до меня. Многие из них отдали бы жизнь, чтобы только занять мое место.

Юкиро рассмеялся — сухо и коротко.

— А ты меняешься, малыш. Раньше бы ты не осмелился говорить так. Что же, Первый и Второй круг совсем ничего для тебя не значат?

Йири промолчал, губы таили улыбку. Это лицо всегда обезоруживало Благословенного.

— Что ж… решай сам. Но ты не должен жить как затворник.

— И что меня ждет? Мне всегда была безразлична их неприязнь или, напротив, слишком приветливые взгляды. Но это становится все труднее для всех.

— Почему?

— Многое изменилось. Не слишком ли много я имею для Несущего тень?

— Ты? Это я решаю, чего я хочу. И прекрати себя так называть. Я уже начинаю жалеть, что поднял тебя повыше Дворца Лепестков.

— Это правда, мой господин? Мне нет пути обратно, но я могу уйти навсегда. Это будет более чем справедливо. — Вырвалось, и пожалел, что это сказал. Разве его учили вызывать недовольство? Опустил голову.

Благословенный задумчиво произнес:

— Как тебе удается проявлять подобную наглость, говоря столь почтительно? Этого я не понимаю.


Слушали Гиацинт, известнейшую в столице певицу. Ей было около двадцати, но выглядела она на четырнадцать. Мтерью ее была актриса придворного театра, сумевшая в свое время даже вызвать к себе уважение.

Повелитель находился в плетеной беседке, увитой пестрыми цветами. Он отлично видел Гиацинт, сам оставаясь скрытым от глаз. Придворные, допущенные на это представление в саду, собрались у фонтана. Гиацинт сидела на нижней ступеньке, аккомпанируя себе на глуховато и трогательно звучащем ахи. Черное платье певицы — с красной отделкой — казалось тяжелым для почти болезненно-хрупкой фигурки. Но невероятной силы голос, очень высокий и переливающийся, жаворонком порхал над парком, словно принадлежал облакам.

Йири был в беседке Благословенного. Против обыкновения, лицо его казалось холодным и отстраненным.

— Не нравится? — с легким удивлением спросил Юкиро.

— Не знаю. Наверное, это красиво, — непонятно ответил тот.

Юкиро приподнял бровь и отвернулся к фонтану.

Гиацинт закончила петь, склонила головку, переводя дыхание.

— Она хороша, — заметил Благословенный. — И заслужила награду.

По его знаку слуги вручили девушке большую жемчужину, золотистую, словно лист чайной розы. Гиацинт застыла в низком поклоне, не смея глядеть в сторону беседки. Придворные одобрительно перешептывались, стараясь, чтобы ни звука не донеслось до слуха Юкиро. Они в свою очередь принялись одаривать певицу, некоторые смотрели на нее даже слишком благосклонно. Однако девушка унаследовала характер матери.

— Скажи хоть что-нибудь! — недовольно обронил Юкиро, обращаясь к Йири.

— Мне нечего сказать. Она поет не хуже и не лучше птицы, их голоса одинаково чисты.

Повелитель сухо спросил:

— Так тебе не по нраву то, что и я и все остальные, даже соперницы, считают верхом мастерства? На тебя не угодишь.

— Она делает то, что умеет, мой господин. Почему она должна нравиться мне? Она то же, что розы в саду или кольцо на вашей руке.

— Тебя так и тянет добавить: «или я», — прищурясь, заметил Юкиро. — Не раздражай меня. Лучше молчи о том, чего не способен понять.

— Да, господин.

Голос был грустным, и это еще больше раздосадовало Благословенного.

— Она будет петь завтра вечером. Оставайся у себя, раз она тебе не по нраву.

Сад опустел.

«Мне следовать за вами, мой господин?» «Ты не на привязи. Мне не до тебя».

Сухие листья шиповника качались у берега. Рука Йири оборвала их, умерших на зеленом кусте, и бросила в воду…


* * * | Песня цветов аконита | * * *