home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава седьмая

Благовоспитанность, богатые наряды и роскошное убранство в доме восполняют отсутствие многого другого: благовоспитанность не способна оскорбить, богатый наряд не может раздражать глаз, роскошное убранство ласкает взор. Все это было у Ипполиты — куртизанки, в богатстве не уступавшей древней Флоре; что же касается обходительности, то это была сама благовоспитанность. Все ее знакомые были от нее без ума, ибо она всем кружила голову своею красотою, богатство придавало ей весу в обществе, в любезности же ее было нечто просто обольстительное. В тех случаях, когда Амур бывает наделен тремя этими качествами, он покоряет каменные сердца, он раскрывает железные кошельки, он сгибает волю твердую, как мрамор, — особливо, если к упомянутым трем качествам присоединяются лживость и льстивость, усиливающие действие чар. Есть ли на свете такой ясный ум, который, встретив одну из подобных красавиц, даже не взглянет на ее пригожество и обратит внимание прежде всего на ее поведение? Красота ослепляет и в то же время озаряет. Вслед за ослеплением приходит влечение; вслед за озарением — мысль о том, что любимое существо еще может исправиться.

Обо всем этом и не помышлял Периандр, однако ж любовь действует иной раз не спросясь — так и эта затея возникла без ведома Периандра и не на почве его увлечения, а на почве увлечения Ипполиты; между тем с такими развратницами, как Ипполита, недолго угодить туда, где покаяние уже не приносит душе облегчения. Ипполита случайно увидела Периандра на улице, и необычная и привлекательная его наружность произвела на нее впечатление; она слышала, что он испанец, и это особенно ее соблазняло, ибо от испанца, по ее расчетам, можно было ожидать дивных подарков и утех любви. Этими мыслями она поделилась с Завулоном и попросила заманить Периандра к ней в дом, а в доме у нее царили чистота и порядок, и так он был богато убран, что здесь впору было устраивать торжества свадебные, а не привечать странников. У синьоры Ипполиты, — так все величали ее в Риме, — был дружок по имени Пирро Калабриец — задира, бедокур и головорез, все достояние коего заключалось в острие его шпаги, в ловкости его рук да еще в плутнях Ипполиты, благодаря чему он весьма часто, ни перед кем не заискивая, достигал намеченной цели. Однако же наибольших благ добивался Пирро проворством ног, — на них он надеялся даже еще крепче, чем на руки. Особенно же он гордился тем, что неизменно пленял Ипполиту своим умением прикинуться, когда нужно, влюбленным, а когда нужно — быть беспощадным: ведь на всякую горлицу найдется коршун, который погонится за ней и растерзает, — светская чернь постыдным этим промыслом не гнушается. Так вот, этот дворянин, дворянин только по названию, был у Ипполиты в то время, когда к ней вошли еврей и Периандр. Ипполита отозвала его в сторону и сказала:

— Ступай с богом, дружок, да возьми себе золотую цепочку, — мне ее нынче утром прислал с Завулоном вот этот путешественник.

— Что ты выдумываешь, Ипполита? — возразил Пирро. — Мне сдается, что он испанец, и чтобы он даром стал тебе делать такой подарок, который стоит не меньше ста эскудо? Да быть того не может! У меня все поджилки трясутся.

— Ну, ну, Пирро, бери же цепочку! Будь он хоть разиспанец, а я ему ее не верну и не отдам.

В конце концов Пирро все же взял цепочку, которую Ипполита нарочно утром купила, чтобы заткнуть ему рот, — только этой ценой ей и удалось его спровадить. Освободившись и избавившись от помехи, сбросив с себя оковы, Ипполита приблизилась к Периандру и без всяких церемоний, с очаровательною улыбкой для начала обвила ему руками шею.

— Я хочу удостовериться, подлинно ль смелы испанцы, или это только одна слава, — объявила она.

Дерзость Ипполиты потрясла Периандра; ему почудилось, будто весь дом на него валится; он выставил руку для защиты и, остановив и отстранив Ипполиту, молвил:

— Эти одежды нельзя осквернять, синьора Ипполита; во всяком случае я вам этого не позволю. Странники, хотя бы то были испанцы, не обязаны проявлять смелость, если это не вызывается необходимостью. Скажите же, синьора, для чего вам нужна моя смелость, и если только она не повредит ни вам, ни мне, то я беспрекословно вам повинуюсь.

— Я полагаю, господин путешественник, что смелость у вас и в душе и в теле, — заметила Ипполита. — Но коль скоро вы обещаете исполнить мою просьбу, никому из нас не причинив вреда, то пойдемте со мной в ту комнату — я вам покажу мое собрание картин, мою галерею.

На это ей Периандр ответил так:

— Хотя я и испанец, а все же нрав у меня робкий, и вас одной я больше боюсь, нежели целого вражеского войска. Пусть нас кто-нибудь проводит — тогда я готов идти с вами куда угодно.

Ипполита позвала двух служанок и готового на все услуги Завулона и велела вести их в галерею. Дверь отворилась, и, как потом рассказывал Периандр, глазам его открылась комната, которая могла бы быть во дворце какого-нибудь любознательного и богатого государя. Паррасий[66], Полигнот, Апеллес, Зевксид и Тимант были здесь представлены самыми совершенными своими созданиями, для которых Ипполита не пожалела своих драгоценностей; был здесь и благочестивый Рафаэль ди Урбино и божественный Микеланджело, — только великому государю пристало и подобало иметь такие сокровища. Королевские дворцы, пышные замки, дивные храмы, собрание чудных картин — все это несомненные и безошибочные признаки душевного благородства и богатства государей. В самом деле, сколько ни бьет крылами время, сколько ни ускоряет оно полет свой, а все же эти его соперники наперекор ему наглядно показывают все великолепие былых веков. О Ипполита! Только и есть в тебе хорошего, что страсть к собиранию картин. О, если б эта благородная страсть не сочеталась в тебе с любострастнем и если б ты не пыталась будить страсть в душе Периандра! А Периандр между тем, ошеломленный, изумленный, взволнованный, не мог надивиться изобилию яств, коими был уставлен накрытый белоснежною скатертью стол, тогда как слух его услаждало пение множества птиц, что сидели в искусно сделанных и развешанных по всей комнате клетках и наполняли ее нестройной, но приятной гармонией. Словом, Периандру казалось, будто все, что он слышал о садах Гесперид, о садах волшебницы Фалерины, о знаменитых висячих цветниках[67], обо всем, что славится в мире, не может идти в сравнение с убранством этой залы и с собранием этих картин. Однако ж, находясь между двух огней, Периандр страшился утратить свою непорочность, и оттого все, что являлось здесь его взору, не производило на него должного впечатления; более того: он скоро пресытился этим пиршеством для глаз; возмущенный этой ловушкой, забыв всякую учтивость, он попытался выйти из галереи, но его удержала Ипполита, он же резким движением оттолкнул ее и наговорил ей не весьма приятных вещей. Тогда она сорвала с него пелерину и обнаружила под ней камаол, а под камзолом бриллиантовый крест, до сего времени избежавший стольких опасностей, и крест этот ослепил зрение Ипполиты и помрачил ее разум, и вот, видя, что слабым ее силам с Периандром не совладать и он рано или поздно от нее уйдет, она, полагая, что всякое промедление будет Периандру только во вред, решилась вцепиться в него и хоть ненадолго, да задержать, но Периандр, оставив пелерину в руках у этой новоявленной жены египетского фараона, без пояса, без шляпы, без посоха, выскочил-таки на улицу, ибо в подобного рода битвах побеждает тот, кто бежит, а не тот, кто выжидает. Ипполита бросилась к окну и начала сзывать народ.

— Держите вора! — кричала она. — Он вошел ко мне в дом как честный человек и похитил дивную вещь, за которую не жалко отдать целый город!

Нужно же было случиться так, чтобы в это самое время по улице проходило двое папских гвардейцев[68], которым будто бы дана власть задерживать людей на месте преступления; услыхав же слово «Вор!», они воспользовались сомнительным своим правом, схватили Периандра и, сорвав с него крест, обошлись с ним не слишком любезно, а именно — надавали ему затрещин: так расправляются сии власть имущие с только что пойманными преступниками, хотя бы преступление их еще не было установлено. Видя, что крест у него отобрали, а взамен перекрестили ладонями по лицу, Периандр заговорил с немцами по-немецки и попытался втолковать им, что он не вор, что он человек знатный, что это его собственный крест, что Ипполите он его дарить не собирался и что он просит отвести его к градоправителю: там-де он без труда докажет свою невиновность. Он пообещал им денег, и благодаря этому обещанию, равно как и тому обстоятельству, что он заговорил с ними на их родном языке, — а это всегда действует на незнакомцев успокоительно, — немцы не обратили внимания на вопли Ипполиты и повели Периандра к градоправителю; Ипполита же, отойдя от окна, готова была рвать на себе волосы с досады.

— Ах, девушки! — обратилась она к своим служанкам. — Что я наделала! Кого я хотела почтить, того изобидела! Кому хотела угодить, того оскорбила! Кого я заключила в своей душе, того заключат в тюрьму как вора! Все мои ласки, все мои чары послужили только к тому, чтобы надеть оковы на свободного, к тому, чтобы оклеветать невинного.

И тут она им сказала, что двое папских гвардейцев схватили и увели паломника. Затем она велела подать ей карету — у нее мгновенно созрело решение ехать следом за Периандром и вступиться за него, ибо сердце ее не могло вынести, чтобы пострадало самое дорогое для нее существо на свете; пусть лучше, мол, ее обвинят в лжесвидетельстве, но только не в жестокости: жестокости ей не простят, а лжесвидетельство могут и простить — во всем-де виновата любовь: любовь из-за всякого пустяка позволяет себе какую угодно прихоть, какой угодно каприз, и причиняет боль любимому человеку.

Когда Ипполита вошла к градоправителю, тот, держа в руке крест, допрашивал Периандра, а Периандр при виде Ипполиты ему сказал:

— Вот эта самая синьора утверждает, что крест, который ваша милость сейчас держит в руке, я у нее похитил, — так пусть она скажет, что это за крест, сколько он стоит, сколько на нем бриллиантов, тогда я повинюсь. Но без внушения ангела или же еще какого-либо духа, она сама не сумеет ответить на эти вопросы, оттого что она видела крест только у меня на груди и притом всего один раз.

— Что вы можете на это возразить, синьора Ипполита? — спросил градоправитель и, чтобы она не могла рассмотреть крест, сейчас же прикрыл его рукой.

Ипполита ответила так:

— Я могу сказать одно: любовь свела меня с ума, и пусть это послужит страннику полным оправданием, я же смиренно ожидаю наказания, какое синьору градоправителю благоугодно будет на меня наложить.

И тут она ему во всех подробностях рассказала о том, что у нее произошло с Периандром, и градоправителя поразила не столько любовная страсть Ипполиты, сколько ее дерзость, а между тем вожделение толкает таких особ на любые дикие выходки.

Градоправитель выразил Ипполите свое неудовольствие, попросил Периандра простить ее и без всякого крючкотворства, что уже само по себе явилось для Периандра великой удачей, объявил ему, что он свободен, и возвратил крест. Он лишь полюбопытствовал, кто такие странники, которые в уплату за портрет Ауристелы предлагали свои драгоценности, а также кто такие Периандр и Ауристела.

Периандр ему на это ответил так:

— Это портрет моей сестры Ауристелы. У путешественников могут быть и более дорогие вещи. Крест это мой. По прошествии некоторого времени и в случае необходимости я о себе расскажу, но не сейчас, ибо такова воля моей сестры. Портрет я уже купил у художника по сходной цене и без публичного торга, ибо на торгах здравого смысла не ищи, — на торгах людьми движет злоба или причуда.

Градоправитель изъявил желание приобрести портрет за ту же цену, дабы в Риме, как он выразился, к тем чудным картинам, коими он славится, прибавилась еще одна и явилась главным его украшением.

— Я вам его дарю, ваша милость, — объявил Периандр, — попасть в руки такого владельца — это, на мой взгляд, великая честь для портрета.

Градоправитель поблагодарил Периандра. В тот же день он выпустил Арнальда и герцога, возвратил им их драгоценности, портрет же, точно, попал к нему в руки, ибо он твердо держался того мнения, что должно же что-то перепадать и ему.


Глава шестая | Странствия Персилеса и Сихизмунды | Глава восьмая