home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава девятая

Болезнь не дерзала встретиться с красотою Ауристелы лицом к лицу — ее безобразие страшилось пригожества Ауристелы, а потому она прибегла к обходному движению: на рассвете Ауристела почувствовала, что по спине у нее бегают мурашки, и этот озноб не позволил ей встать с постели. Вслед за тем у нее пропал аппетит, в глазах потух блеск, вся она сразу так ослабела, как слабеют обыкновенно недугующие только с течением времени, и это ее состояние больно отозвалось в душе Констансы и в душе Периандра: оба они встревожились не на шутку и, как все люди, которым редко везет в жизни, начали воображать себе всякие ужасы. Не прошло и двух часов, как Ауристела почувствовала недомогание, и вот уже алые розы ее ланит поблекли, пунцовые губы посинели, жемчуг зубов почернел; казалось, даже волосы — и те изменили свой цвет; руки повисли, как плети; что-то новое появилось у нее в чертах лица и в самом его выражении. И все же она представлялась Периандру такою же красавицей, ибо он видел пред собой не ту Ауристелу, которая лежала в постели, а ту, чей образ напечатлелся у него в душе. Слова, какие она произносила, чуть касались его слуха — достигли они его слуха вполне лишь много позднее; говорила она тихо, невнятно, коснеющим языком.

Болезнь Ауристелы так напугала француженок, что они сами чуть не заболели. Послали за самыми лучшими врачами, во всяком случае — за врачами с именем: дело ведь не в искусстве лекаря, а в том, какая о нем идет слава, — бывают лекари удачливые и незадачливые, так же как бывают счастливые и несчастливые солдаты; счастливый случай и счастливая судьба (а это одно и то же) могут явиться к обездоленному и в рубище и в одежде златотканной. Но к Ауристеле счастливый случай не являлся ни в лохмотьях, ни в бархате, и это приводило Антоньо и Констансу в отчаяние, хотя они и держали себя в руках. Зато полную им противоположность являл собою герцог: любовь к Ауристеле пробудила в его душе ее красота, а как наружная ее красота блекла, то и любовь его к ней угасала, ибо чувство должно пустить в душе глубокие корни для того, чтобы не претерпеть изменений вплоть до самого того мгновения, когда любимое существо опустят в землю. Нет ничего безобразнее смерти, приближается к ней одна лишь болезнь, а любовь к безобразному — это уже нечто противоестественное, нечто из ряду вон выходящее.

Одним словом, Ауристела час от часу таяла, так что близкие уже не надеялись на ее выздоровление. В сих обстоятельствах один лишь Периандр оставался в одиночестве: он один не терял присутствия духа, он один по-прежнему был в нее влюблен, он один бесстрашно противостал враждебному року и самой смерти, которая вслед за Ауристелой неминуемо сразила бы и его.

Две недели ждал герцог Намюрский улучшения в состоянии Ауристелы, каждый день расспрашивал врачей, но ни один врач не мог ему сказать ничего определенного, ибо никто не знал причины ее недуга. Наконец герцог, к тому же еще заметив, что француженки перестали обращать на него внимание, видя, что место ангела света, до сих пор охранявшего Ауристелу, заступил ангел тьмы, заранее придумал такие уловки, которые хотя бы отчасти его извиняли, и, явившись к больной Ауристеле, в присутствии Периандра ей объявил:

— Враждебный рок воспрепятствовал мне, прелестная сеньора, сочетаться с вами законным браком, и прежде нежели отчаяние погубит мою душу, — а жизнь мою оно уже погубило, — я намерен попытать счастья на иной стезе, хотя чувствую, что, несмотря на все мои усилия, счастье мне уже не улыбнется, — напротив того: со мной неминучая стрясется беда, хотя я ее и не наклик'aл, и я погибну и умру уже не от отчаяния, но от горя. Меня зовет к себе моя мать; она сыскала мне невесту; я намерен исполнить ее волю; однако ж я нарочно так долго буду в дороге, что смерть успеет меня настигнуть, ибо меня все время будут преследовать воспоминания о вашей красоте и мысль о вашей болезни… лишь бы, бог дал, не о вашей кончине.

При этих словах герцог даже выдавил из себя несколько слезинок.

Ауристела ничего не смогла ему ответить, а может быть, просто не захотела разговаривать с ним в присутствии Периандра — вместо ответа она сунула руку под подушку, достала портрет и отдала его герцогу, герцог же поцеловал ей руки за столь великую милость, но в это мгновение к портрету потянулся Периандр и, взяв его у герцога, молвил:

— Если вам это не очень обидно, ваша светлость, то ради всего святого отдайте его мне, тогда я сумею сдержать данное мною слово: если я его сдержу, то вам от этого не будет ущерба; если же не сдержу, то я понесу ущерб великий.

Герцог рассыпался в любезностях: он-де готов отдать ему не только портрет, а и все свое достояние, и честь, и жизнь, одним словом то, что у него есть, и даже то, чего у него нет, однако ж, прощаясь с Периандром и Ауристелой, он был твердо уверен, что прощается с ними навсегда. Таков был сей расчетливый любовник, — быть может, первый из любовников, который крепко держал случай за вихор.

Все эти события, казалось бы, могли убедить Арнальда, сколь неосновательны были его надежды и как печально окончатся долгие его странствия, ибо, повторяем, смерть стояла у изголовья Ауристелы, и точно: у Арнальда был большой соблазн последовать за герцогом, но только не в буквальном смысле, — соблазн проститься с Ауристелой и Периандром и возвратиться в Данию. Однако ж любовь к Ауристеле и душевное его благородство не позволили ему лишить Периандра дружеского своего участия и бросить Ауристелу в последние минуты ее жизни, — напротив того: вновь ее посетив, он подтвердил свое намерение на ней жениться; несмотря на обуревавшие его сомнения, он продолжал верить в лучший исход.


Глава восьмая | Странствия Персилеса и Сихизмунды | Глава десятая