home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава одиннадцатая

Чем стремительнее притекает вода к горлышку узкого сосуда, тем медленнее выливается: на ту воду, что прихлынула раньше, напирает та, что за ней, но это только задерживает ее, одна вода теснит другую — и так до тех пор, пока наконец главная масса воды не пробьет себе дорогу и не вытечет из сосуда. То же самое происходит с мыслями огорченного любовника: все они сразу просятся на язык, одна перебивает другую, речь не знает, какой из них отдать предпочтение; вот почему весьма часто молчание влюбленного говорит больше, чем ему бы хотелось. У Периандра это состояние выразилось, между прочим, в том, что он был нелюбезен с Констансой и Фелис Флорой; осаждаемый роем мыслей, терзаемый догадками, волнуемый измышлениями, отвергнутый, в пучину сомнений ввергнутый, вышел он от Ауристелы, и так ничего ей и не сказал, так и промолчал, так и не пожелал ответить ей ни единого слова на ее многословную речь.

Констансе, Фелис Флоре и Антоньо, явившемуся вместе с ними навестить Ауристелу, показалось, будто она только что пробудилась от тяжкого сна; она говорила сама с собой внятно и вразумительно:

— Я поступила дурно, но что же делать? Разве не лучше, что брат мой знает о моих намерениях? Разве не лучше вовремя оставить извилистые дороги и неверные тропы и выйти на ровную стезю, где предо мною тотчас откроется вожделенная цель наших странствий? Я отдаю себе отчет в том, что Периандр не послужит мне препятствием на пути в царство небесное, но в то же время я сознаю, что без него я скорее туда дойду. Мой первый долг — забота о спасении моей души; прежде всего — взыскание царства небесного, взыскание вечного блаженства, а потом уже родственные чувства, тем более, что с Периандром меня узы родства не связывают.

— Послушай, сестра моя Ауристела! — заговорила Констанса. — Ты открываешь нам такие тайны, что это разрешает наши сомнения, но как бы ты потом не пожалела! Если Периандр тебе не брат, тогда ты слишком много общаешься с ним. Если же он твой брат, то его общество не должно смущать тебя.

Ауристела между тем опомнилась, и как скоро до ее сознания дошло, что говорила Констанса, она попыталась поправить дело, но это ей так и не удалось: когда человек пытается что-либо починить ложью, то, сколько бы он ни накладывал ложь на ложь, окружающие уже начинают прозревать истину, хотя бы сомнения еще оставались.

— Не помню, сестра, что я тут наговорила, — молвила Ауристела. — Я не знаю, брат мне Периандр или не брат; я знаю одно: он — моя душа, вот и все. Им я живу, им я дышу, из-за него умираю и благодаря ему существую, но со всем тем разума я не теряю, никаких нескромных мыслей у меня по отношению к нему не возникает, приличия я соблюдаю строго и веду себя с ним, как подобает вести себя благородной сестре с благородным братом.

— Я отказываюсь понимать вас, сеньора Ауристела, — вмешался Антоньо. — Из ваших слов с одинаковым успехом можно сделать два противоположных вывода: что Периандр ваш брат и что Периандр вам не брат. Скажите нам наконец, если можете, кто же вы оба такие. Но, кто бы он ни был, вы же не станете по крайней мере отрицать, что вы оба люди знатные, а у нас, — я разумею самого себя и сестру мою Констансу, — жизненный опыт не так уж мал, и нас теперь ничто не удивит. Хотя мы еще так недавно отбыли с острова варваров, испытания, через которые мы затем прошли на ваших глазах, многому нас научили: вы нам только подайте намек, а уж мы за одну-единственную ниточку вытащим весь клубок запутанных дел, хотя бы то были дела сердечные, а ведь дела сердечные сами себя выдают. Что ж такого, что Периандр вам не брат? Почему бы вам не стать законною его супругой? И что же, наконец, плохого в том, что до сих пор, придерживаясь строгих и честных правил, вы были чисты и невинны и перед богом и перед людьми? Ведь не всякая любовь опрометчива и дерзновенна, и не все влюбленные смотрят на своих возлюбленных лишь как на источник наслаждений — истинные влюбленные преклоняются пред их душевною красотою. А когда так, госпожа моя, то я осмеливаюсь вторично обратиться к вам с просьбой: скажите, кто вы и кто таков Периандр. Когда он от вас выходил, в очах у него пылал вулкан, а на устах лежала печать.

— О я несчастная! — воскликнула Ауристела. — Лучше бы я была в вечное погружена молчание: ведь если б я не могла говорить, его уста не были бы заграждены печатью! О, как мы, женщины, несдержанны, как мы нетерпеливы и как же мы болтливы! Пока я молчала, душа моя была спокойна. Стоило мне заговорить — и я утратила покой. А дабы я утратила его окончательно и дабы окончилась трагедия моей жизни, я хочу, раз что небо даровало мне в вашем лице брата и сестру, поведать вам, что Периандр мне не брат, но и не супруг и не возлюбленный, — во всяком случае, не такой возлюбленный, который, плывя по течению своей прихоти, стремится стать на якорь чести любимой девушки. Он — сын короля. Я — королевская дочь и наследница королевства. Итак, у нас обоих течет в жилах королевская кровь. Государство мне принадлежит более обширное. Расположены мы друг к другу одинаково. Намерения наши совпадают, желания наши, к наиблагой цели направленные, также сходятся. Вот только судьба беспрестанно расстраивает и путает все наши замыслы и вечно заставляет ждать у моря погоды. Однако же ком в горле у Периандра давит горло и мне, а потому я пока ничего больше вам не открою; я только попрошу вас позвать его ко мне: коль скоро он позволил себе уйти без моего позволения, то, пока его не позовут, он сам вряд ли вернется.

— Встань же! — сказала Констанса. — Пойдемте к нему все вместе, — те узы, коими Амур связывает влюбленных, надолго разлучаться им не дает. Идем же! Чем скорее мы его разыщем, чем скорее ты свидишься с ним, тем скорее достигнешь желанной цели. Отрешись от всякого рода сомнений и решись выйти замуж за Периандра: стоит вам соединиться — и злословие тотчас умолкнет.

Ауристела встала и вместе с Фелис Флорой, Констансой и Антоньо пошла к Периандру. Все трое сопровождавших ее теперь уже знали, что она королева, а потому смотрели на нее по-иному и еще большую выказывали ей почтительность.

А Периандр, пока его разыскивали, постарался удалиться от той, которая его искала: он ушел из Рима пешком и совершенно один, если не считать за спутников горестную разлуку, печальные вздохи, неумолчные рыдания и всевозможные догадки, не дававшие ему ни минуты покою.

— О прекраснейшая Сихизмунда, особа королевского рода, красавица, которую возжелала отличить и осчастливить сама природа, красавица благоразумная в высшей степени, очаровательная свыше меры! — говорил он сам с собой. — Тебе, сеньора, ничего не стоило выдавать меня за брата: ведь я никогда ничего не предпринимал для того, чтобы раскрыть перед всеми обман, — у меня и в мыслях этого не было, несмотря на то, что лукавство человеческое тщилось добраться до истины; оно с ног сбивалось, пытаясь дознаться! Если ты хочешь вознестись на небо одна и отвечать перед богом только за себя, то да будет так! Но я хочу, чтобы ты знала, что на избранный тобою путь ты вступишь не без греха. У тебя, госпожа моя, не было намерения меня убить, но ты окутала свои замыслы тайною и обманом и поведала мне их лишь после того, как приняла решение вместе с корнями моей любви вырвать и мою душу, однако моя душа — твоя душа, и я оставляю ее тебе: твори над ней свою волю, я же с ней расстаюсь навсегда. Мир тебе, моя радость! Знай же, что я желаю доставить тебе наивысшую радость и только потому тебя покидаю!

Тем временем смерклось. Периандр, сойдя с дороги, ведшей в Неаполь, и услыхав журчанье ручья, струившегося под сенью дерев, повалился ничком на его берегу, и хотя он наложил запрет на слова, однако же вздохам не воспретил излетать из груди.


Глава десятая | Странствия Персилеса и Сихизмунды | Глава двенадцатая,