home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


VIII

Эдмон Бартес. – Ненависть двух негодяев. – Рассказ Альбера. – Предатель. – Мольбы. – Заслуженное возмездие.

Бомба, влетевшая в окно и разорвавшаяся на глазах этих обуреваемых самыми разнообразными страстями людей, не произвела бы более ошеломляющего действия, чем появление Эдмона Бартеса. Он, осужденный, сосланный каторжник, бежавший с каторги, стоял тут перед ними с высоко поднятой головой и гордым лицом, со сверкающим взглядом и негодующим голосом, вызывая на бой своих обвинителей.

– Господин прокурор, – сказал Гроляр, – если не мои доказательства, то, быть может, слова господина Бартеса убедят вас в истине. Мне кажется, теперь вам должно быть ясно, где искать воров!

Но самоуверенный до предела и решившийся бороться до конца, Жюль Сеген смело заявил:

– Если и было хищение, то, во всяком случае, я здесь ни при чем; мой шурин Альбер один причастен к этому делу!

Но это было уже слишком большой наглостью, превосходившей всякие меры и возмутившей даже самого старика банкира.

– Так говори же! Говори! – воскликнул он, обращаясь к сыну. – Разве ты не слышишь, что тебя обвиняют?!

Мертвенно-бледный, дрожа всем телом, как осиновый лист, Альбер сделал несколько шагов по направлению к своему шурину и смерил его презрительным взглядом, полным невыразимого чувства гадливости.

– Подлый мерзавец! Жалкий мошенник, – крикнул он ему в самое лицо, – да ты во сто раз хуже меня! Если я, в минуту денежных затруднений, совершил подлог, подделав подпись моего отца, то ты украл эти деньги, ты собственноручно запрятал половину суммы под пол в комнате Бартеса! Да, это сделал ты, а не я; я только после узнал об этом!

Эти слова были настоящим откровением для большинства присутствующих. Между тем возбужденный своим собственным гневом и негодованием Альбер продолжал рассказывать подробно все выдающиеся моменты похищения денег.

– О-о, негодяй! Последний из негодяев! – воскликнул Бартес, не будучи в силах сдержать охвативший его порыв бешенства. – Какие казни, какие пытки следовало бы придумать для таких негодяев, как вы! Никакие муки не могут сравниться с тем, что я выстрадал из-за вас!

Взволнованный старик-банкир с трудом поднялся с кресла и сделал несколько шагов вперед.

– Здесь, у меня в доме, – сказал он дрожащим, прерывающимся голосом, – я все еще господин и хозяин… – И обернувшись к зятю и сыну, он взглянул на них и крикнул: – Воры, мошенники, негодяи. Если бы у меня хватило силы, я бы, кажется, раздавил вас, как гадин!

Затем добавил несколько спокойнее, обращаясь к своему племяннику:

– Господин прокурор, у меня похитили миллион франков, как вам известно. Исполните свой долг, как я исполняю свой. Я указываю вам на воров… один из них… мой сын, Альбер Прево-Лемер, другой – мой зять, муж моей дочери – Жюль Сеген.. Пусть их судят, как всяких других воров и мошенников, и пусть правосудие будет беспощадно к ним, чтобы они искупили свой проступок самыми тяжкими карами. Пусть их сошлют на каторгу, как они дали сослать на каторгу совершенного невиновного человека. Мое сердце не знает сожаления к ним…

Главный прокурор встал и серьезным, деловым тоном произнес

– Я принимаю вашу жалобу; завтра же приступят к разбору дела.

Окончательно пришибленные, Альбер и Жюль Сеген молчали. Тогда старик Прево-Лемер встал на колени перед Эдмоном Бартесом и сказал растроганным, полным слез голосом:

– Вы, имя которого было незаслуженно обесчещено; вы, испытавший все муки и страдания, унижения и клевету по вине моих близких, простите меня! Я хотел бы ценой всей моей жизни, ценой самого страшного искупления загладить прошлое, принять на себя все те муки и страдания, какие вынесли вы, искупить мое преступное ослепление.

Ни один мускул на лице Эдмона не дрогнул. Точно окаменевший, беспощадный и безжалостный, стоял он неподвижно, вспоминая свою страшную клятву, данную им в минуты безысходного отчаяния, и ужасная мысль о мщении овладела теперь всем его существом.

Госпожа Прево-Лемер и Стефания, обливаясь слезами, также упали на колени подле больного старика, и все вместе молили, простирая вперед руки:

– Простите! Простите нас!

Нервная судорога пробежала по бледному, окаменелому лицу молодого человека; это было признаком, что чувство человечности снова заговорило в нем. Да, эти две женщины всегда стояли за него – он это знал, но его гордость, вероятно, мешала ему смягчиться и поддаться сочувствию к ним.

В этот момент к нему подошел адмирал Ле Хелло.

– Бартес, – сказал он глубоко взволнованным голосом. – Неужели в вашем сердце не найдется ни капли сожаления?! Месть – это чувство, доступное самым мелким умам, но способность забыть и простить, умение быть великодушным в момент своего торжества – присущи только людям с великой душой, помните это!

Глухое рыдание вырвалось при этих словах из груди Эдмона, и слезы брызнули у него из глаз. Он был тронут слезами и мольбами этих женщин, страдавших за него все эти годы.

И в то время как присутствующие обступили больного, которому сделалось дурно, и двух женщин, близких к обмороку, Сеген подошел к жене и сказал:

– Мадам, я желал бы…

– Милостивый государь, – прервала его Стефания с нескрываемым презрением, – я не хочу слышать ваших желаний, вы не только украли деньги у моего отца, вы украли у него и меня!..

Уничтоженный и униженный даже своей женой, он отступил к портьере, завешивавшей окно, и, скрывшись за ней, прежде чем кто-либо из близстоящих успел догадаться о его намерении, выхватил из кармана револьвер, приставил дуло к виску и спустил курок.

При звуке выстрела все кинулись к окну, а Альбер, доведенный до полного отчаяния угрозой отца и преданием суду и обезумевший при виде этого неожиданного самоубийства, не выдержал и упал без чувств подле самоубийцы в сильнейшем нервном припадке.

Когда его привели в чувство, оказалось, что он лишился рассудка» Он громко хохотал, затем молил, чтобы его не отправляли на каторгу, смеялся, как дитя, и обещал вернуть украденные деньги.

– Ну, Бартес, неужели вы еще недостаточно отомщены? – обратился к нему адмирал Ле Хелло. – Я убежден, что вы сами никогда бы не довели до этого.

Молодой человек ничего не ответил.

– О Боже, вот он, день скорби и печали! – воскликнул старик Прево-Лемер.

– Вот он, день торжества и возмездия! – произнес Гроляр.

– Господа, – сказал главный прокурор, – мне кажется, теперь всякое судебное преследование становится ненужным: один из преступников покончил счеты с жизнью, а другой стал невменяем. Однако я не забываю, что есть еще и невиновный, честь которого должна быть восстановлена и которому общество должно вернуть его доброе имя, и я послужу этому делу всеми моими силами. Я обязуюсь это сделать в присутствии всех вас, а теперь прошу вас, господа, позвольте моим несчастным родственникам предаться их горю и не тревожьте их более своим присутствием.

Глубоко потрясенные этой развязкой, которой никто не ожидал, присутствующие один за другим незаметно удалились, исполненные невыразимой жалости к этому несчастному старику, столь жестоко пораженному горем, и к этим двум мужественным женщинам, на долю которых выпали теперь вдвойне тяжелые обязанности: ухаживать за двумя больными и утешать страждущих, молча перенося свое собственное горе и отчаяние.

Однако старик Жюль Прево-Лемер не умер. Интересы семьи и честь торговой фирмы, которую нужно было во что бы то ни стало спасти, помогли ему превозмочь и болезнь, и гора

Но как восстановить совершенно подорванный кредит фирмы? Для этого нужно было проявить незаурядную энергию, основательно изучить положение дел в торговом мире и сообразовать с ним все свои операции.

– Старый, больной, с подорванными силами, я не в состоянии буду сделать все это и спасти мою семью от позорного разорения, от нищенской сумы, – говорил старый банкир. – Это мог бы сделать только один человек. Но захочет ли он это сделать?

Этим человеком был Эдмон Бартес, честь которого была публично восстановлена на суде.

Теперь, когда преступников, погубивших его честное имя и разбивших его жизнь, уже не было в живых, – так как и Альбер, промучившись несколько недель в больнице для душевнобольных, умер, – в душе Эдмона Бартеса воцарилось необычайное спокойствие. Временами ему казалось даже, что отмщение было слишком жестоко, и его начинали мучить угрызения совести. Кроме того, и образ кроткой и печальной Стефании стоял вновь перед ним, как в былые дни прошлого счастья. Бледная и печальная в своих траурных одеждах, она казалась ему еще более прекрасной и трогательной, еще более чистой и благородной и влекла его к себе сильнее прежнего. Ее, именно ее он хотел избавить от нищеты и разорения, от новых невзгод и мучений, и ради нее Эдмон поклялся приняться за труды и восстановить в прежнем блеске фирму Прево-Лемер и К°.

Но для осуществления его проектов требовались крупные суммы денег, и он обратился к китайцам, своим верным спутникам и друзьям.

– Кванг – верховный властитель, – ответили ему Кианг, Лу и Чанг, – он может черпать из сокровищ Поклонников Теней сколько ему угодно, не отдавая никому в том отчета!

– Нет, я этого не хочу, – сказал Бартес, – я желал бы только сделать заем!

И на другой же день, обменявшись телеграммами с Лао Тсином, банкиром из Батавии, он получил уведомление, что ему открыт кредит в десять миллионов франков.

Заручившись этим кредитом, Эдмон Бартес расстался с кольцом старика Фо, этим знаком верховной власти, который он вручил китайцам со словами:

– Я – человек не вашего племени и не вашего народа и не сумею выполнить все обязанности, возлагаемые на меня моим званием Кванга и требуемые исконными обычаями страны. Изберите себе достойного Кванга из своей среды, который будет стоять ближе к вам и лучше меня потрудится на благо вашего могущественного общества.

Кванг, Лу и Чанг приняли от него кольцо и три дня спустя уехали обратно в Батавию, увозя с собой самое дружеское расположение и щедрые дары того, кому они все время служили верой и правдой с того самого момента, как он стал преемником и наследником старого Фо. Эдмон Бартес потребовал, чтобы Гастон де Ла Жонкьер и Поль Прево-Лемер сделались его компаньонами, а Порник, Данео, Пюжоль и Ле Люпен, вскоре получившие полное помилование, его стараниями занялись каждый соответствующим его способностям делом.

– Да это настоящая синекура, не правда ли?! – воскликнул бретонец, обращаясь к своим товарищам. – Пока мы на страже кассы Эдмона Бартеса, из нее не пропадет ни единого сантима!

А Ланжале, как капиталист, желающий спокойно наслаждаться жизнью, поселился на одной из окраин Парижа вместе со своим неразлучным другом Гроляром, недавно вышедшим в отставку и тщетно ожидающим обещанной правительственной награды.

Но, к счастью, бывший сыщик и король принимал жизнь такой, как она есть. Кроме того, разве он не имел причины быть довольным? Разве он не вернул свободу и честное имя своему сыну? Разве он не сделал этого, не рассчитывая даже на малейшую долю любви и благодарности? А сознание исполненного долга разве не дает человеку того удовлетворения, которое стоит выше всяких наград?

1

В 1858 – 1885 гг. Вьетнам был захвачен Францией и разделен на три части: колонию Кохинхину и протектораты Аннам (Центральный Вьетнам) и Тонкин (Северный Вьетнам), включенные в 1887 г. в т. н. Индокитайский союз.

2

Дуарнене – город во Франции, на п-ове Бретань.

3

Полночь – по китайской кабалистике. – Примеч. автора

4

Племя краснокожих индейцев в Северной Америке, отличающееся своей жестокостью и разбоями. – Примеч. автора.

5

Батавия – столица Индонезии, находится на о. Яве, ныне – г. Джакарта.

6

Спаги – французские кавалерийские части в Алжире.

7

Стационер – судно, постоянно находящееся на стоянке в иностранном порту.

8

Авизо – небольшой военный корабль, используемый в качестве разведывательного или посыльного судна.

9

Ажупа – род навеса. – Примеч. перев.

10

Голет – парусно-гребной двухмачтовый торговый или военный корабль европейских стран в конце XVIII – начале XIX в.


предыдущая глава | Затерянные в океане |