home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Август 1991 года.


Поезд трогается. В коридор выходят Писатель и Дрюндель.


Дрюндель (с сомнением). Значит, с ходу — и в дамки?

Писатель. В ферзи, Дрюндель, в ферзи. Шашки и домино — для плебеев. Осваивай благородные манеры. Тебе это проще, чем Вовчику.

Дрюндель (с любовью). Вовчик!.. Сама невинность, цивилизация в нем отдыхает…


Из купе слышен истошный крик Вовчика. Из своих купе бегут на крик проводница с двумя стаканами чая в руках, женщина, интеллигент.


Проводница. Вы что, на пятнадцать суток захотели? Высажу вас в Ярославле и с плеч долой!

Женщина. Молодые люди, у меня мать только что уснула. Совесть надо иметь, хотя бы по молодости.

Дрюндель. Ладно, ладно! Ну, привиделось что-то человеку во сне. Может, он в эти минуты Белый дом и нашу с вами свободу защищал. Писатель, посмотри, что с ним такое.


Писатель заходит в купе и выводит за руку ошалелого спросонок Вовчика. Тот трясет головой, будто пытаясь отогнать от себя наваждение.


Вовчик. Опять пожар! Казарма горит. Ротный в мыле. Бегу за водой. Вместо крана — колодец. Наклонился. А там портвейн. Перевесился через край. И камнем вниз. Больно.

Писатель. Не надо было его на верхнюю полку укладывать.

Дрюндель (собравшимся). Я же говорил — сон. У него за неделю до дембеля казарма сгорела, а в ней — несколько солдат. Вовчик в одних портянках во двор выбежал, но с тех пор, как выпьет кошмары по ночам. Часть потом расформировали.

Женщина (в ужасе). Что, так много народу погорело?

Дрюндель. Сгорело три деда и один салабон. А вместе с ними, как на грех, — знамя части. Ну, и полетели офицерские головы. Весь Забайкальский округ проверками замучили.

Проводница. Ладно, как хотите, а чтобы я даже писка от вас не слышала. Чай будете?

Дрюндель. Обязательно. Почем у вас один стаканец?

Проводница. Вы что, родились только что? Можно подумать, не в СССР живете. Пятнадцать копеек — с одной порцией сахара.

Дрюндель. А покрепче ничего нет?.. Молчу, молчу! Ассортимент и цены — две самые неизменные вещи в нашей жизни. Одного стакана хватит посуду принесем сами.


Жадно отпивает чаю, передает стакан Писателю, тот, хлебнув, Вовчику. Проводница и женщина возвращаются к себе.


Писатель (Вовчику). Ну, как, оклемался?

Вовчик. Почти. Голова болит. Душно.

Дрюндель. А теперь попробуй угадать, Вовчик, куда мы едем?

Вовчик. Глупый юмор. Куда можно ехать? Такой номер! Ха! К чертовой бабушке! Правильно?

Писатель. Неправильно. Я бы сказал — трижды неправильно. И вообще, плюнь на свои дурацкие суеверия, Вовчик!

Вовчик. Есть! (Три раза плюет через левое плечо.)

Писатель (увернувшись). Вовчик, дело не в форме, а в содержании, не в номере поезда, а в пассажирах, которые в нем едут.

Дрюндель (утираясь). А едут в нем три классных чувака, старые кореши, один из которых, не спросясь других, перевел стрелку на боковую ветку.

Вовчик. А мне ваша ветка!.. По боку! (Начинает включаться в смысл сказанного.) Почему боковую? А?

Писатель. Это Дрюнделю так кажется, что на боковую. На самом деле я вас вывожу на магистральный путь, по которому давным-давно движется все человечество.

Вовчик. На большую дорогу? Ночью? Рентабельный вариант. Кооператив «Трое с большой дороги». Ты уверен? У нас есть задатки?

Писатель. Вовчик, не придуривайся. Я говорю о пути демократии и прогресса. Сейчас в Москве решают судьбу России…

Вовчик. Так вот зачем едем? Защищать Белый дом! Мужики! Это не проханже! Мама не в курсе. Погибну за свободу — убьет не глядя!

Писатель. Долой предрассудки, Вовчик! Жизнь твоя гарантирована во всех отношениях. Поезд — что надо, и едем мы в Москву, но не бухать в продолжение праздника, и не стоять на баррикадах, потому что все там решится без нас, а чтобы начать новую жизнь. Вы в своем Калинове всего-то год с лишком, а уже закисли. Я за вчерашний день весь этот городишко осмотрел. Перспектив — никаких, развлечений — на копейку. Не век же Дрюнделю таскать тебя пьяного, словно хоругвь на крестном ходе, по калиновским улицам. Мы, конечно, друг за друга жизнь готовы отдать, но не так же задешево! Ты видел наших попутчиков по вагону? Паноптикум! Возможно, неплохой народ, но что ни случись, им все по барабану. По ним проедут поездом — так и будут ходить, перерезанные надвое, с вывалившимися кишками, а если им на это укажут, удивятся и тут же забудут. А вот мы имеем шанс, мы вообще их последний шанс на перемены в этой скотской жизни.

Дрюндель (Вовчику). Он и мне все это говорил. Я-то думал, мы едем чистить морду ротному, а вон как дело поворачивается. Не знаю, не знаю…

Писатель. В Калинов вы уже не вернетесь. Разве что через мой труп. Да, господа, пора совершать поступки! Как мы говорили в армии: «Масло съели, день прошел»? Хватит! В жизни должно быть что-то позначительнее пайки масла. Мы дадим последний и решительный бой старым хозяевам жизни. По большому счету, их время прошло. Грядет новый порядок вещей, без насилия, без войн, без идеологии. История кончается, и это даже немного грустно. Эти партийные старперы иих сынки немедленно ринутся в новую власть, а мы их опередим. Втроем мы черта переиграем… Вот ты, Дрюндель, что хочешь получить в Москве?

Дрюндель. Основать театр своего имени. Только ради Бога, Писатель, не думай, что я согласен. Отнюдь!

Писатель. Собственный театр? Запросто! Как тебе понравится Европейский художественный академический театр имени Дрюнделя? Звучит? Звучит!.. А ты, Вовчик, чем хочешь в Москве заняться?

Вовчик. Водить иностранцев. На экскурсии. От Василия Блаженного. До Исторического музея. (Приходя в волнение.) Вы не поверите, но я мог бы хоть сейчас с завязанными глазами провести вас по музею Прадо в Мадриде или Лувру, где ни разу не был, но знаю наизусть, на какой стене висит любая картина.

Писатель. А потому вместо того, чтобы работать умственным пролетарием на приезжую публику, ты создашь в Москве собственное агентство Кука — и овладеешь туристическим рынком страны. Впрочем, по двадцатым числам каждого августа тебе разрешается, тряхнув стариной, водить нас по Лувру и Прадо. А мы тебя за это угостим пивом.


Пауза.


Дрюндель. Понятно, Вовчика ты тоже не убедил. Писатель, меня так и подмывает спросить: а чем ты займешься? Писать репортажи о нас в свой молодежный журнал?

Писатель. С журналом покончено, я с прошлой недели там больше не работаю. Вы тоже напишите заявления об уходе. Я нашел подходящие места для всех троих… А через годик-полтора, когда мы встанем на ноги, я на свои деньги напечатаю книгу — тиражом, как у Евтушенко, а качеством — как у Бродского. Кстати, вот вам одно стихотворение, родилось по дороге в Калинов. Называется «Разговор в конце новогодней ночи». (Декламирует.)

Уснувшие улицы, хлебозавод,

гаражи и заборы и наконец-то

— ступени подъезда.

Снятые перчатки,

повешенная на ветку шапка

и чуть дрожащий голос:

«Как я разочарована.

Вы этого просто не видите!»

Хорошо, разве я против?

Целуемся. Снова целуемся.

Снежные сумерки ее опущенных век.

Первая капель января в сердце.

Дрюндель. Писатель, а тебе не кажется, что это — перебор? Сколько можно сидеть на игле у прошлого, я бы так сказал.

Писатель. Это не прошлое. Это вечное.

Дрюндель. Пускай вечное, но жизнь-то у нас преходящая — бренная, тленная, местами гниловатая, поганая, по большому счету, жизнь. Я бы на твоем месте, например, постучался в дверь соседнего купе. Ты как хочешь, но я-то видел…

Писатель. То, что ты видел — только видимость. Я хочу жить и радоваться жизни всеми доступными средствами, но только по полной выкладке. Запомни, Дрюндель, если уж охмурять женщину, под ноги ей ты должен бросить если не всю Вселенную, то уж Москву — совершенно точно.

Дрюндель. Скажешь тоже! Моим бросишь Москву на растерзание, так потом собственных костей не соберешь. Да что там я — они друг другу глаза выцарапают, а женщина без глаз — это моветон. Ты впредь поосторожнее в выражениях, не дай Бог, кто услышит, примет всерьез.

Писатель. Ребята, моя и ваша судьба решена. Утром у нас назначена встреча, которая перевернет нашу жизнь. Умнейший парень, зовут Марат. Откуда-то узнал про мои планы и тут же взял в оборот. Завтра с ним познакомимся воочию.

Дрюндель. Я бы лучше с какой-нибудь феминой дружбу завел. Неделю назад сидели мы с моей бывшей супружницей, праздновали развод, так я честно сказал: если не найду тебе какую-нибудь замену, тронусь умом, и мне напишут диагноз — спермопсихоз. Coitus, ergo sum, говорили по этому поводу древние римляне. А насчет Москвы пожалей ее, родимую! Когда я вхожу в раж, идет такой выброс энергии, что тают вечные снега на полюсах. Как говорил мой любимый русский поэт Пастернак, «во всем мне хочется дойти до самой сути». И я это делаю раз за разом. В нашем доме культуры мне постоянно забивали баки разговорами о нехватке денег на самодеятельный театр. Я предложил, в духе времени, сдавать пустующие площади коммерческим организациям, сам нашел первых клиентов. Сейчас не осталось ни одного не сданного в аренду помещения и нашему театру негде репетировать и ставить пьесы. Денегу меня почему-то тоже не прибавилось. Пожалей Москву, Писатель!

Писатель. Я одного не понял: вы со мной или нет?

Дрюндель. Писатель, ты нас к стенке не припирай! Вспомни, не мы ли тебя от губы спасли, когда ты заснул на посту?

Писатель. Вы. Дальше!

Дрюндель. Не мы ли тебя из петли за три дня до дембеля вынули?

Писатель. Я тебя о такой услуге не просил, можешь не козырять. И хватит полоскать прошлое. Остаетесь вы со мной в Москве, чтобы делать наше общее дело, или нет?

Дрюндель. Наше дело? Ты нас без нашего согласия женил — да ладно бы женил, я не против! — втюхался в какой-то гешефт, суть которого не можешь объяснить, а теперь говоришь: «наше дело»!

Писатель. Значит, нас больше ничего не связывает? Ладно, в гробу я нашу дружбу видел. Тащитесь по своей колее, я как-нибудь без вас справлюсь!


Уходит в тамбур в голове вагона, хлопнув дверью.


Дрюндель. Лучше скажи, на какие шиши мы назад поедем? В Москве сейчас комендантский час, будем нищенствовать — враз загребут… Ушел…


Голос диспетчерши сообщает: «Скорый поезд 666 Калинов-Москва прибыл на первую платформу». Проводница выходит в тамбур, слышно, как гремит, опускаясь, лестница.


Дрюндель. Что он там делает, хотел бы я знать? Курит?

Вовчик. Проверить бы. На всякий. Пожарный.


Идут к двери тамбура и заглядывают туда.


Дрюндель. Где он, не вижу его на платформе. Ага, вон из буфета выбежал. Пива купил. Все нормально.


Уходят. Писатель появляется на входе вагона с сигаретой в зубах и бутылкой пива в руке. Гудок, мелькание света и огней, — движется встречный поезд. В коридор выходит и курит сигарету в конце вагона Юля. Оба с разных концов вагона смотрят друг на друга, после чего Юля, быстренько докурив, возвращается к себе в купе. Снова ровный свет и мерный стук колес. Писатель возвращается к себе в купе. Поезд трогается. Проводница занимает свое место в голове вагона.



Перегон третий. | Поезд 666, или число зверя | Неяхта-Ярославль.