home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава XIX

Ветер утих. Ливень перешел в теплый дождик. Потом небо стало светлеть, очищаться, запели петухи на фермах, забрезжил рассвет.

В лагере большая палатка вскоре была поднята и установлена, и Клифтон окончательно сговорился с Гаспаром Сент-Ив.

— Мадемуазель и вам придется пробыть в этих краях не меньше двух недель. Я буду действовать в районе Мистассини. Ровно через двадцать дней от сегодняшнего дня я встречусь с вами в Сен-Фелисьене и помогу вам свести счеты с Аяксом Трапье.

Его решительный тон не допускал возражений, и Сент-Ив заметил происшедшую в нем перемену.

— Пора приступать к делу, — добавил Клифтон в пояснение. — Если Жанно со своим гидропланом в Робервале, я к ночи буду в нашем главном штабе на берегу Мистассини.

Брат Альфонсо не появлялся, и Клифтон оставил для него запечатанное письмо. Потом поболтал немного с Джо, потрепал его по плечу, как взрослого, после чего поднял и поцеловал в веснушчатую мордочку.

— Скажешь мадемуазель Антуанетте, что я жалею… ужасно жалею, — шепнул он.

Еще не рассвело окончательно, когда он входил в Метабетчуан. Он разбудил Трамблэ, и они вдвоем разыскали человека, у которого был наемный автомобиль. Небо подернулось уже розовым, когда они выехали на дорогу, направлявшуюся на северо-запад.

Солнце поднималось, все оживало вокруг. Первобытная простота здешней жизни, красота только что омывшейся дождем природы — все это веяло на Клифтона таким миром и покоем, что их, он это чувствовал, не могли бы вытравить из души его никакие мучения, физические или моральные.

Здесь не было толпы. Домики поселенцев были разбросаны редко и отделялись друг от друга большими лугами, долинами и холмами; а селения, в одну линию вытянувшиеся у дороги, напоминали редкие старинные гравюры, вдруг ожившие. Порой казалось, что автомобиль, с его шумом и запахом газа, оскверняет эти места.

Клифтон не застал Жанно в Робервале, но в полдень отходила лодка в Перибонку, а в четыре часа в тот же день Самуэль Шапделэн вез его в тележке лугами, поросшими голубикой, и ужинал он уже в главном депо Компании, на берегу Мистассини.

Он сам удивлялся перемене, какая произошла с ним за этот день. Образ Антуанетты Сент-Ив и мысль о ней не покидали его ни на минуту, но в то же время, в области подсознательной, начиналась здоровая реакция. Он по крайней мере убеждал себя в этом. Линия поведения в будущем в отношении ее для него ясна. Он, вероятно, никогда больше не увидит мадемуазель Сент-Ив. Он не утешал себя сомнительными соображениями, а принимал как факт то, что благодаря своему образу действий упал в глазах Антуанетты очень низко; она, надо думать, презирает его не меньше даже, чем презирает Ивана Хурда.

Эта мысль причиняла ему боль, от которой он не пытался освободиться, и в то же время разжигала в нем потребность действовать, готовиться к приближающемуся моменту решительной схватки с Иваном Хурдом. Теперь он имел двоякую цель: он должен очистить себя в глазах презиравшей его девушки и в то же время отомстить за отца.

Боолдьюк, заведующий базой на Мистассини, приготовил к его приезду целую кучу карт, отчетов, информационных сведений. Они дополнили нарисованную в Квебеке Денисом картину, и Клифтон с Боолдьюком просидели далеко за полночь, разбираясь в них. Хурдовские ставленники еще с июля приступили к работе, и к настоящему времени у них было готово семнадцать лагерей. Глубокие складки залегли на топорном лице Эжена Боолдьюка, когда он на карте указывал Клифтону их расположение. А на прошлой неделе брат его, Делфис Боолдьюк, в самом лесу, как хорек, следивший за происходящим, обнаружил, что все эти лагеря соединены телефоном с главной базой Хурда. Дело невиданное. С какой целью?

— Компания не станет тратить деньги ради развлечения своих рабочих, — говорил Боолдьюк. — Лагеря рассчитаны на триста человек, и благодаря телефону в любое время дня или ночи эти триста человек могут быть двинуты, по желанию Хурда, в любое место. Вот для чего проведен телефон.

Мало того. Начиная с озера святого Иоанна, на протяжении шестидесяти миль, Хурду и им приходилось пользоваться одной и той же дорогой, и братья Боолдьюки пересчитали буквально всех, отправлявшихся на работу к Хурду. Прошло сто четырнадцать человек, а в лесах было свыше двухсот пятидесяти. Отсюда следовало, что Хурд, с какими-то темными намерениями, посылает людей через горы и окольными путями. Он собирает армию и скрывает ее силы от противника.

С этой целью границы его охраняются патрулями, и без письменного разрешения никто туда проникнуть не может. Делфису приходилось собирать сведения по ночам. Северным путем люди Хурда получили огромное количество материалов: тонны динамита, целые обозы продовольствия. Тридцать лошадей работают в лагерях и на дорогах, из них шесть упряжек, раньше занятых здесь.

По сравнению с тем, что делалось у Хурда, лагеря Лаврентьевского общества казались положительно вымершими. В лесу у них не больше сорока двух человек, считая лесничих и шестерых инженеров. Среди ста четырнадцати человек Хурда было по крайней мере сорок прежних рабочих лаврентьевских лагерей. А те, которые доставлялись через горы, были чужаки, частью французы, частью американцы из штатов Онтарио и Мэн. Народ бедовый.

Эжен не скрывал своей тревоги. Он сомневался, чтобы ко времени снегопада им удалось собрать и сотню людей, а у Хурда к тому времени будет до пятисот. В каком же положении застанет их весенний сплав?

Пожалуй, лучше просто сжечь все лагеря и отказаться от борьбы.

Ледяная невозмутимость, с какой Клифтон выслушал эти неутешительные сведения, еще больше взволновала Боолдьюка.

Когда он закончил, Клифтон написал Денису короткую записку, которая гласила:

«Не сомневаюсь, что сведения, сообщенные Эженом Боолдьюком, вполне уяснили мне положение. Интересно. В моем вкусе. Мы побьем Хурда».

Он протянул французу записку. Тот прочел ее и с минуту не находил слов. Потом с радостным восклицанием схватил Клифтона за руку.

— Мы в самом деле немного пали духом, но с вашей помощью… я знаю, мсье, мы действительно побьем Хурда.

На следующий день Клифтон и Эжен Боолдьюк отправились на север. В первом же лагере к ним присоединился Делфис Боолдьюк, человек с выдубленным лицом и жилистым телом. С каждым днем Клифтон все больше осваивался с положением. Он с самого начала стал жить общей жизнью с членами артелей, ел и спал вместе с ними, ни какими преимуществами не пользовался; дружеские отношения быстро устанавливались, и уже к концу первой недели соорганизовалось ядро, на которое можно было вполне положиться.

Разъясняя мотивы, руководившие хурдовской шайкой, он взывал не только к гордости и чувству собственного достоинства этих людей, но и к тому инстинкту борьбы, какой живет в душе каждого сжившегося с лесом человека. Его энтузиазм зажигал и их. Мысль, что Хурд может paссчитывать купить их и использовать для своих целей, вызывала возмущение.

На одном из собраний Клифтон обратил внимание на гиганта, с Гаспара Сент-Ива ростом, по имени Ромео Лесаж, и привлек его к ближайшему участию в организационной работе. По совету Лесажа, Клифтон написал полковнику Денису и потребовал, между прочим, немедленной присылки ста палок для бейсбола.

В следующие две недели Клифтон спал не более пяти-шести часов в сутки. Начинали прибывать новые люди. Из Роберваля получили копии первых договоров, подписанных Антуанеттой Сент-Ив. За договорами следовали люди — мужчины, женщины и дети. Детей было особенно много — по пять-шесть на каждого рабочего. У одного их было семеро. Боолдьюки были изумлены, Клифтон встревожен. Не такой это был год, чтобы дети и женщины могли быть в безопасности в лесу. Зима предстояла неспокойная; можно было ожидать и стычек, и всяких драматических осложнений.

В довершение всего, в начале сентября в главный штаб на Мистассини явились две молодые женщины, обе исключительно хорошенькие. Одна из них вручила Клифтону письмо:

«Дорогой сэр! Этой зимой нам нужны в лесу женщины и дети. Они будут вдохновлять мужчин. Где его жена и дети, там человек чувствует себя дома. Жены и дети будут нашими главными союзниками. Поэтому я беру преимущественно многосемейных.

Две молодые женщины, которые передадут вам это письмо, — мои добрые приятельницы. Они учительницы. Вы, конечно, обратили внимание на введенный мною в контракты пункт о том, что на центральных базах должны быть выстроены четыре школы, которые будут посещать все дети, каждый — три раза в неделю. Прошу вас тотчас озаботиться постройкой зданий, достаточно вместительных, чтобы там можно было устраивать и лекции, концерты и проч. Дайте также мисс Кламар и мисс Жервэ возможность перезнакомиться с детьми и с матерями, предоставив им верховых лошадей и на первое время проводника.

Искренне ваша А. Сент-Ив».

Клифтон дважды перечитал это холодное письмо. Потом взглянул на барышень Кламар и Жервэ. Антуанетта со вкусом выбирала своих подруг.

— Я — Анн Жервэ, — улыбнулась одна, и лучше зубок, чем те, которые сверкнули сейчас, Клифтон никогда не видал.

— А я — Катрин Кламар, — мелодичным голосом заявила другая.

Клифтон проводил их в домик, специально отстроенный для приезжающих. Девушки сняли шляпки, и Клифтон увидал два прелестных узла волос: один — черный, как смоль, другой — мягкого золотистого оттенка. Анн быстро повернулась к нему и перехватила его восхищенный взгляд.

Вернувшись в контору, Клифтон увидал, что большой Эжен Боолдыок жмется в кресле, а маленький обветренный человечек, стог над ним, потрясает руками и извергает целый поток угроз.

Это был брат Альфонсо.

При виде Клифтона лицо его мгновенно расплылось в улыбке, и он протянул обе руки. Он еще больше похудел; платье его обтрепалось, а волосы длинными прядями падали на уши.

— Сей нераскаявшийся грешник принял меня за бродягу! — крикнул он. — И я хорошенько отчитал его.

Клифтон схватил его за руку.

— Вы с ними приехали? С мадемуазель Жервэ и Кламар?

— С двумя хорошенькими барышнями, которых я видел из окна? Что вы! Что вы! Темноволосая, на мой взгляд, опасная особа; прежде чем пускаться с ней в дорогу, надо было бы запастись средством против чар черных ресниц и бездонных омутов, которые они иногда прикрывают… Знай мадемуазель Сент-Ив, что здесь есть такая черноглазая…

— Она сама прислала их, — и Клифтон протянул монаху письмо Антуанетты.

Альфонсо медленно, не скрывая своего удивления, прочел письмо и с полминуты стоял молча, глядя в окно.

— Возможно, что она и права, мсье, — сказал он наконец. — Мужчины одни, несомненно, ничего не поделают. Я это знаю, потому что провел десять дней в стане филистимлян, причем глаза и уши мои были день и ночь открыты. О, кажется, я понял! Антуанетта Сент-Ив предугадала то, о чем не подумал никто из нас. В лесу будут твориться беззакония в этом году, будут схватки, убийства, может быть. Кончится это официальным расследованием, причем с одной стороны будет Хурд с его политическим влиянием и его чужестранцами из Онтарио и Мэна, с другой — мы с детьми и женщинами, школами, лекциями и собраниями. Придется отдать должное нам, даже вопреки силе Ивана Хурда.

Худые руки брата Альфонсо дрожали, и румянец разгорался на впалых щеках. Эжен Боолдьюк поднялся на ноги, слушая его. У Клифтона сильно забилось сердце, когда истина открылась ему.

Молчание было нарушено шумом легких шагов и смехом. В дверях остановилась Анн Жервэ. Она испуганно отшатнулась при виде грязной, растрепанной фигуры, стоявшей рядом с Клифтоном.

Альфонсо спокойно посмотрел на нее.

— Я испугал вас, дитя, но мсье Брант объяснит вам, что я только что из леса. Вы — Анн или Катрин? — улыбнулся он, протягивая руку.

— Я — Анн, — тихо, с видимым облегчением ответила она. — Не пройдете ли вы к нам? У нас найдется мыло и полотенца.

— Охотно! Вы, конечно, извините меня, мсье Клифтон, — добавил он и, уходя, вполголоса проговорил:

— Не забывайте, мсье! Сегодня восемнадцатый день\


Глава XVIII | Старая дорога | Глава XX