home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Шлем витязя

Директор школы номер два Борис Иванович был молод и непоседлив.

Приехав из отпуска, он поспешил в свою школу, где летом располагался городской пионерским лагерь. Директору не терпелось повидаться со своими питомцами. Но школа встретила его гулкой пустотой. Оказалось, что ребят увели в парк слушать какую-то лекцию. Борис Иванович отправился туда же.

Июльский полдень плавился от солнца, но площадка перед летней эстрадой была укутана в тень: над скамейками склонялись большие березы. В этой березовой тени алели галстуки и сатиновые испанки. Словно кто-то рассыпал землянику.

Бориса Ивановича встретили веселыми кликами и наперебой сообщили, что из Москвы приехал ученый, который будет рассказывать про историю городка, про всякую старину и как лучше искать клады. А приветствовать ученого от имени ребят готовится известный Джонни Воробьев из третьего (то есть уже из четвертого) «А».

Услыхав последнюю новость, Борис Иванович задумчиво поднял правую бровь, почесал ее и быстрыми шагами пошел в комнату за эстрадой…

В комнатке было прохладно и малолюдно. В углу сидел и перебирал бумажки довольно молодой человек в клетчатом костюме. У человека была тонкая шея и круглая голова в коричневом берете, натянутом почти до ушей. Это и был ученый лектор.

Кроме того, здесь находились Джонни и педагог Вера Сергеевна – Джоннина двоюродная сестра.

Несколько лет назад Вера Сергеевна была воспитательницей детского сада, но недавно поняла, что ее призвание – в работе со школьниками младшего и среднего возраста. И устроилась в Дом пионеров. Сегодня она отвечала за проведение лекции. Именно она предложила, чтобы лектора приветствовал Джонни. Отношения Веры Сергеевны с двоюродным братцем редко бывали мирными, но сейчас у нее не оставалось выхода: другие ребята отказались выступать, стеснялись. Кроме того, они могли сбиться от волнения, а Джонни – Вера Сергеевна это знала – не смутился бы перед целой Академией наук. Что-то, а держаться перед людьми Джонни умел. Если хотел, конечно.

Джонни согласился выступить как-то слишком охотно, и это слегка встревожило Веру Сергеевну. Однако среди других волнений и хлопот перед началом лекции беспокойство забылось. Тем более что сегодня Джонни был восхитителен. Его парадная пионерская форма выглядела так, будто ее шили специально для этого случая у портных Людовика Четырнадцатого (из романа «Виконт де Бражелон»). Джонни носил ее с изяществом королевского пажа. Прическа его тоже была великолепна. В марте Джонни остригся под машинку, и после этой операции его подрастающие волосы стали почему-то курчавиться. К середине лета Джоннину голову украшала шапка золотистых кудряшек. Сейчас Вера Сергеевна расчесала эти кудряшки, а затем легким движением придала им некоторую небрежность. Джонни молча выдержал эту процедуру. И вообще он вел себя по-джентльменски. Обаятельной улыбкой встретил вошедшего директора, потом стал терпеливо слушать Верины последние наставления.

– Все запомнил? – суетливо спрашивала она. – Главное, не становись к зрителям спиной, это невежливо… А в конце не забудь сказать: «Мы все надеемся, что после вашей лекции будем еще больше любить наш замечательный город…»

– Хорошо, Вера, – ласково сказал Джонни. – Ты, пожалуйста, не волнуйся, я не подведу… Мне уже можно идти?

И он ушел, чтобы сесть среди ребят, а потом, когда выйдет лектор, подняться на эстраду.

Эстрада была заставлена плоскими фанерными елками: они остались от вчерашнего детского спектакля про Лису и Петуха. Из-за этого «леса» и появился лектор. Послышались нерешительные хлопки. Большинство ребят не знало, надо ли аплодировать сейчас или подождать до конца выступления.

На сцену легкой походкой взошел Джонни. Аплодисменты усилились. Джонни одарил улыбкой сначала слушателей, потом лектора. Дождался тишины и с чувством сказал:

– Уважаемый товарищ кандидат наук… Дорогой Валентин Эдуардович…

Вера Сергеевна за елками нервно мигнула: обращение по имени и отчеству не было запланировано. Однако дальше все пошло как надо. Джонни вдохновенно проговорил:

– От имени юных жителей нашего города позвольте приветствовать вас и признаться, что мы с нетерпением ждем вашей лекции…

Вера Сергеевна облегченно кивала.

Валентин Эдуардович слушал, вытянув шею и согнувшись над звонкоголосым Джонни, будто внимательный журавль над чирикающим птенцом. При последних словах он поправил очки и взволнованно стащил с головы берет. Голова оказалась абсолютно голой. Это вызвало в рядах слушателей незапланированное оживление. Джонни легким движением руки восстановил тишину. Валентин Эдуардович быстро потер лысину, и от этой протирки она заблестела еще сильнее. Солнечный луч, пробившись через березовую завесу, зажег на макушке кандидата наук яркий зайчик. Другой луч рассыпал искры по Джонниным кудрям. Джонни опять улыбнулся и продолжал:

– Мы, Валентин Эдуардович, очень любим наш город. Он у нас древний. Здесь все любят старину. Особенно с этой весны, когда начали ломать старый квартал на Песчаной улице и в одном доме нашли жестянку с золотыми монетами. Говорят, ее до революции какой-то купец запрятал…

– Женя… – беззвучно простонала за фанерным «лесом» Вера Сергеевна. – Не то!.. Ты же совсем не то…

Но Джонни, оживляясь все более, говорил:

– С тех пор все роют, и старые и малые. Клады ищут. Везде роют: и в подпольях, и в огородах…

За очками Валентина Эдуардовича блеснуло удивление, но Джонни уже не смотрел на лектора. Теперь он обращался к слушателям :

– Ну, в огородах копают – это их дело. А спортивную площадку, где мы в футбол играли, помните? Появились какие-то с палками и линейками и тоже давай мерить и канавки рыть! Мы спрашиваем: это зачем? А они говорят: экспедиция приедет, будем всякие древности раскапывать…

Валентин Эдуардович растерянно оглянулся и опять натянул берет. Ряды слушателей напряженно внимали Джонниной речи. А он так увлекся, что даже стал прохаживаться по сцене.

– Экспедиция – это, конечно, здорово. Может, мечи старинные найдут или кольчуги. Мы обрадовались, назавтра тоже лопаты взяли, чтобы помогать, приходим на площадку, а там железные гаражи стоят. Ничего себе экспедиция, а?!

Ряды зашумели. В этом шуме было одобрение Джонниным словам и негодование по адресу коварных владельцев гаражей. Тем более что история с гаражами многим была известна и раньше.

Джонни, подняв руку, вновь дождался тишины. И взволнованно проговорил :

– Мы эту площадку помните сколько расчищали? А теперь что? Опять посреди улицы мяч гонять… И еще вот что я вспомнил… – Он снова поднял руку, призывая к спокойствию, сделал шаг назад, оказался рядом с большой фанерной елью и… пропал.

Зрители успели заметить, как мелькнули в воздухе Джоннины коричневые ноги в белых носочках и начищенных для торжественного случая полуботинках. Все притихли от изумления.


Борис Иванович аккуратно поставил Джонни на пол в комнате за сценой.

– Приехали…

Возмущенно дыша, но не теряя достоинства, Джонни сказал:

– Это насилие.

– Да, – печально согласился Борис Иванович. – Я понимаю, что действовал не совсем законно. Только у меня не было выхода. Ты срывал мероприятие.

– Я? Срывал?

– Да. Человек приехал из Москвы, а ты едва не провалил ему выступление. Воспользовался оказанным тебе доверием и устроил этот цирк… Зачем, Воробьев? Тебе мало прежней скандальной известности? Решил еще раз привлечь к себе общее внимание?

– Не к себе, а к тем, кто ставит гаражи…

– Против гаражей надо было протестовать не так.

– А как?

– Шли бы с ребятами в горсовет. Или письмо бы написали в газету. Вон твой друг Волошин чуть не каждую неделю в газете стихи печатает, помог бы…

– Одно дело стихи, другое – письмо, – возразил Джонни. – Волокиту разводить…

– А ты решил, что так легче и скорее! И вон что натворил… – Борис Иванович кивнул на дверь, за которой слышался нестройный шум и взволнованный голос Веры Сергеевны.

Директор с упреком сказал:

– Думаешь, легко теперь будет читать лекцию? Твои друзья расходились, как на стадионе.

– А может, им интереснее слушать меня, а не лекцию, – сердито брякнул Джонни.

– А вот это, милый мой, демагогия.

– Что-что? – насторожился Джонни. К незнакомым словам он относился с подозрением.

– Это греческое слово, – разъяснил директор. – Демагог – это человек, который говорит вроде бы правильные словеса, но прячет за ними всякие несправедливые мысли. Чаще всего в личных и корыстных целях.

– Значит, я в корыстных? – окончательно оскорбился Джонни. Отвернулся и стал разглядывать левую коленку. Он зацепился ею за край фанерной елки в момент похищения со сцены. На коленке была царапина. Длинная, но тонкая и неглубокая. Пустяк. Однако Джонни вспомнил, как бесславно покинул эстраду, и сказал:

– А еще директор…

– Я сейчас в отпуске, – возразил Борис Иванович. – Я действовал не как представитель школьной власти, а как частное лицо.

Джонни подумал, что в таком заявлении тоже достаточно демагогии, но высказать это не успел. В наступившей за дверью тишине раздался сильный и удивительно тонкий голос лектора:

– Товарищи дети! Приступая к этой лекции, я прежде всего хочу отметить, что в период усиления противоречий между удельными феодальными княжествами возникновение вашего города в данном регионе было заметным фактором, оказавшим влияние на ряд процессов, которые в свою очередь…

С полминуты Джонни внимательно слушал, а потом с чувством сказал:

– Д-да…

Борис Иванович опять приподнял и почесал правую бровь. Почему-то вздохнул, посмотрел на Джонни и непедагогично предложил ему японскую жевательную резинку с пингвином на фантике. Но Джонни отверг эту неуклюжую попытку примирения. Он холодно попрощался и ушел из парка.


Джонни брел, руки в карманы, голова ниже плеч. Настроение было сами понимаете какое. Правда, главное он успел: сказал со сцены о гаражах. Но какой скандальный конец!..

Хорошо хоть Катька этого не видела, она до завтра уехала к дедушке. Но другие-то видели! А ведь среди этих других были не только друзья…

– Эй, артист!

Джонни рывком обернулся. Оказалось, его догонял Шпуня – давний и прочный недруг. Шпуня улыбался.

– Привет, Джонни! А ты правда как народный артист выступал. Только в конце непонятно: фьють – ножки дрыгнулись, и нет человека. Фокус, как у Кио… – Шпуня еще сильнее растянул свою безобразную, глупую, ехидную, гнусную и отвратительную улыбку и спросил: – А может, тебе от волненья кой-куда захотелось? Если брюхо болит, ждать, конечно, не будешь…

Отвечать на это было нечего, и Джонни приступил к действиям. Без слов. Он сделал красивый выпад, целясь кулаком точно в нос противника. Этот прием не раз помогал ему сбить со Шпуни лишнее нахальство. Но если не везет, так не везет! Джонни наткнулся на встречную атаку. Ему показалось, что в левом глазу вспыхнул бенгальский огонь. «Ох и синяк будет», – мельком подумал он и ухватил Шпуню за рубашку. Тот дал подножку, и оба покатились в неогороженный газон, где вместе с тощими цветами росла буйная уличная трава…

Сначала бой шел на равных, но скоро Джонни почему-то оказался лежащим на спине, а Шпуня, радостно сопя, сидел у него на груди. Джонни приготовился садануть его по хребту коленом и вдруг услыхал:

– Стоп! Нарушение правил!

Шпуню сдуло, как семя одуванчика. Только простучали затихающей дробью его подошвы. А над собой Джонни увидел Бориса Ивановича.

Директор поставил Джонни на тротуар и осторожно вынул из его кудрей щепочки и сухие стебельки. Потом заметил:

– Хорошо он тебя припечатал. И уложил как миленького…

– Он?! Уложил?! – взвинтился Джонни. – Да это у меня прием такой: сперва поддамся, а потом… Он бы сейчас уже носом в траве копался! Ну почему вы не даете ничего довести до конца?

– Дорогой мой! Значит, я должен идти мимо, когда два ненаглядных питомца вверенной мне школы сцепились, как гладиаторы на арене Колизея?.. Впрочем, второго я не разглядел. Ты его знаешь?

– Еще бы, – хмуро откликнулся Джонни.

– А кто это?

Джонни поднял на директора взгляд. В Джонниных глазах (в правом – большом и ясном и в левом – слегка заплывшем) было безграничное изумление: неужели ему, Джонни Воробьеву, предлагают стать ябедой?

– Ну-ну, – смутился Борис Иванович. – Ценю твое благородство. – Но скажи, тебе не кажется, что столько подвигов для одного дня – это чересчур?

– В самый раз, – буркнул Джонни, заправляя под ремешок парадную рубашку, которая была уже непарадная.

– Воробьев, – со вздохом сказал Борис Иванович. – Во мне крепнет желание обстоятельно побеседовать с твоими родителями.

– Вы в отпуске, – напомнил Джонни. – Вы сейчас не директор, а частное лицо.

– Да, верно… Что ж, это избавляет тебя от крупных неприятностей. На время…

Но судьба не избавила Джонни от неприятностей. Даже на время. Была суббота, и мама с папой оказались дома. Увидев сына с могучим синяком и в потрепанном состоянии, мама стала деловито капать себе валерьянку, а папа заходил по комнате и сказал:

– Опять… Какие же объяснения ты дашь на этот раз?

– Он первый начал, – сообщил Джонни, трогая синяк. Шпунины кулаки были небольшие, но очень твердые, и под глазом сильно болело.

– Ах, первый! – воскликнул папа. – Этот злодей подошел к моему сыну и ни с того ни с сего трахнул его по глазу!.. Так это понимать?

– По глазу – это уже потом, – уточнил Джонни.

– Но все-таки драку начал не ты? – спросил папа с надеждой и сомнением.

Джонни не стал унижаться до лжи. Просто сказал:

– А чего он каждый раз дразнится?

– Ах, он дразнится!.. А ты дерешься! То есть на слова отвечаешь кулаками!.. Неужели ты до сих пор не уяснил, что человек, который надеется лишь на грубую силу, никогда не станет культурным членом общества? Имей в виду, что агрессивность характера совершенно не способствует становлению гармонично развитой личности…

Джонни опять потрогал синяк и вздохнул:

– Ты, папа, говоришь, как этот…

– Кто?

– Ну, этот… сейчас вспомню. Греческое слово… Де… де… де…

– Демосфен? – спросил слегка польщенный отец.

– А это кто?

– Знаменитый оратор в Древней Греции…

– Нет, не то. Похоже на «педагога». А, вспомнил! Де-ма-гог.

Воробьев-старший тихо икнул и оторопело уставился на сына. Мама стала капать валерьянку на свою белую юбку.

– Это ты мне? Своему родному отцу? – тонким голосом произнес наконец папа.

Джонни слегка струхнул.

– А что? Это же приличное слово. Научное. Мне его Борис Иванович сказал.

– Так это он сказал тебе! – взорвался отец. – Потому что ты в самом деле демагог, разгильдяй, уличный пират, бич школы и несчастье родителей!

На «несчастье родителей» Джонни обиделся. Он хотел даже возразить, что не сам себя воспитывал, а именно родители, но не успел. Появилась Вера Сергеевна. Она свистела от гнева, как перекипевшая кофеварка.

И все пошло снова…

Наконец пана грозно сообщил:

– Довольно? Терпение у меня лопнуло!

Терпение Воробьева-старшего лопалось довольно часто. Как правило, это не приносило Джонни заметных неприятностей. Но сегодня оно лопнуло окончательно. Поэтому Джонни будет сидеть дома до тех пор, пока не перевоспитается. Или по крайней мере два дня… Да, два дня он и носу не высунет на улицу! Будет заперт в этой комнате до понедельника! Где ключи от внутренних дверей? Почему в этом доме ничего никогда нельзя найти?

Мама с папой стали шарить по ящикам стола. Вера Сергеевна давала советы, где лучше искать. Джонни стоял посреди комнаты и молча наблюдал за этой суетой. Он считал ее неразумной по двум причинам. Во-первых, все старые ключи он давно отдал братьям Дориным, которые строили электронную модель марсианского ящера и собирали для деталей всяческую металлическую дребедень. Во-вторых, если арестанта запрут в этой комнате, где семья будет смотреть телевизор?

Наконец Джонни пожалел родителей и снисходительно сказал:

– Папа, зачем столько хлопот? По-моему, достаточно взять с меня слово, что я никуда не уйду.

– А ты дашь? – неуверенно спросил отец.

– Что же делать… – печально отозвался Джонни.

Он знал по опыту, что синяк все равно продержится не менее двух дней.

Вообще-то Джонни не стеснялся боевых отметин, однако ходить с блямбой, полученной от Шпуни, было унизительно.

Какой несчастный день! Сначала дурацкая история на эстраде, потом этот «довесок». И главное, до сих пор так больно…


Воскресенье с утра до обеда Джонни провел сидя на подоконнике. Сначала пятый раз читал «Трех мушкетеров». Потом, чтобы сделать приятное Вере, громко пел песни. Одну он даже повторил несколько раз. Это был боевой марш юнармейских отрядов школы № 2, который сочинил восьмиклассник Сергей Волошин – Джоннин друг и поэт:

… Пускай нам нынче утром

В бою не повезло,

Мы крепко стиснем зубы

Противнику назло!

Мы стиснем их покрепче,

Подымем снова флаг

И вдарим нынче вечером

Противнику во фланг!

Потом Джонни немного осип и стал слушать разговор, который вели за стенкой мама и Вера.

Мама говорила:

– Нет, Вера, ты совершенно не права. Он очень славный человек. И, кроме того, извини меня, но тебе уже тридцать лет… ну, пусть двадцать девять. Это не девятнадцать…

Джонни сразу понял, что речь идет о Валентине Эдуардовиче. Дело в том, что Валентин Эдуардович приезжал сюда не первый раз. Это перед ребятами он выступал вчера впервые (Вера уговорила), а взрослым он читал лекции и раньше. С Верой он познакомился еще в мае. Водил ее в кино и несколько раз приходил в гости…

Мама продолжала доказывать:

– Ну хорошо, хорошо, я понимаю, что дело не в машине и не в квартире, хотя и это не лишнее… Но он прекрасно к тебе относится!

Вера сказала с легким стоном:

– Да. Но он лысый, как коленка.

Джонни хмыкнул: сравнение ему понравилось. Он поставил левую ногу на подоконник – так, что коленка оказалась перед глазами. Джонни представил, что это лысина.

Лысина была загорелая и не очень чистая. Ее пересекал боевой рубец. То есть это была засохшая царапина, однако в масштабах лысины она вполне могла сойти за след сабельного удара.

Видимо, лысина принадлежала старому храброму рыцарю, который провел жизнь в походах и битвах. В какой-то схватке с него сбили шлем, и вот – шрам.

Джонни, который сам был рыцарем в душе, посочувствовал старому бойцу и решил подарить ему новый шлем. На папином столе громоздился письменный прибор, который когда-то купил Джоннин прадедушка. На приборе возвышались могучие чернильницы синего стекла (в которых сейчас хранились канцелярские кнопки и скрепки). Медные крышки чернильниц были похожи на шишаки русских витязей. Джонни снял одну крышку и, вернувшись на подоконник, примерил ее на коленку.

Шлем оказался маловат. Если набекрень, то ничего, а если по-боевому, «на лоб», то никак не лезет. Это огорчило Джонни. Он со вздохом надел крышку на палец, поднял над головой и крутнул…

И тут его насторожило воспоминание.

Смутное воспоминание, размытое. Просто Джонни подумал, что где-то уже видел такую картину: шлем, надетый на жердь или тонкий столб. Где видел? Когда?

Почему-то вспоминалась тесовая крыша сарая, теплый вечерний запах травы, шепот неуклюжего Мишки Панина… Ага! Они играли в разведчиков! Джонни и Мишка лежали на крыше в засаде. Джонни обводил подслеповатым биноклем окрестности. В сдвоенный круг бинокля попадали деревья, заборы, ленивые куры, а противников не было. Проплыл в поле зрения покосившийся дом бабки Наташи, потом гряды на ее огороде… а над грядами…

Почему он сразу не сообразил? Ведь уже тогда мелькнула мысль: «Что-то не так…» Но кажется, в тот миг завопил «ура» и скатился с крыши в траву Мишка. Начались крики, погоня – и все это до позднего вечера. Дома Джонни бухнулся в постель как подрубленный и наутро ничего не помнил…

Но сейчас-то он вспомнил!

Может быть, еще не поздно? Может быть, пока никто не обратил внимания?

Ох, какой он дурак, что обещал сидеть дома! Если бы заперли, можно было бы удрать из окна. Подумаешь, второй этаж! А честное слово покрепче всякого замка.

Что ж, когда нельзя уйти, остается звать друзей. Лучше всего Катьку. Наверно, она уже вернулась от дедушки.

Джонни прыгнул к столу, дернул ящик, отыскал там карандаш и листок, нацарапал крупно: «Катя! Приходи, есть дело».

Потом задумался. Весной такого письма хватило бы. Но прошли времена раннего знакомства, когда Катька прибегала по первому зову. Сейчас она могла фыркнуть и рассудить, что Джоннино дело подождет. Пришлось писать подробности…

Когда не следишь за почерком и ошибками, пишется быстро, и Джонни сам не заметил, как накатал целую страницу (правда, очень крупными буквами). Внизу он расписался: «Дж». Теперь надо было искать гонца.

Минут семь или восемь Джонни сидел на подоконнике и нервно хлопал по коленке сложенным в треугольник письмом. Ждал. Наконец повезло.

– Юрик! – обрадованно завопил Джонни. – Эй, Юрка-а!

Второклассник Молчанов ростом походил на дошкольника, но был сообразителен и достаточно смел. Он и Джонни познакомились еще в давние детсадовские времена и с той поры участвовали во многих славных делах. Тех самых, где Джонни выступал как полководец, а Молчанов как умелый и верный солдат.

Лучшего гонца и желать не надо.

Юрик на лету поймал письмо и заверил обожаемого командира, что доставит пакет без промедления. Ах, если бы каждый знал, что ждет его через несколько минут!


Юрика ждали Шпуня и его приятель Рудольф Капустин. То есть они не ждали специально, а просто оказались на пути, когда Юрик со скоростью кавалериста вылетел из-за угла Крепостной на Песчаную. Рудольф Капустин был толстоват и выглядел неповоротливым, но в самом деле отличался быстротой решений и поступков. Правда, не всегда его поступки были благородными, однако это уже другой разговор… Юрик не успел ни отвернуть, ни затормозить – Рудька моментально сгреб его в охапку.

– Юрочка! – обрадовался Шпуня. – Куда мы так спешим? Как поживает славный генерал Джонни? Носит ли под глазом большой красивый орден?

Юрик забился, как мышонок в когтях безжалостного ястреба, и пропищал:

– Пустите! Меня в магазин послали.

– Нехорошо обманывать старших. В магазин без денег не бегают, – заметил проницательный Шпуня.

В самом деле: в руках Юрик ничего не держал, а карманов на парусиновых шортиках не было.

– Может быть, денежки в этой бумажке? – поинтересовался Шпуня. Спрятанный на животе треугольник предательски просвечивал сквозь сетчатую майку.

Шпуня выдернул подол майки и подобрал упавшее письмо. Юрик обмер. Как он теперь покажется на глаза Джонни. Шпуня стал неторопливо разворачивать листок. Юрик рванулся и бесстрашно попытался трахнуть Шпуню ногой. Тот, ухмыляясь, отошел и прочитал:

– «Катя…» Ага, сердечное послание…

Юрик опять хотел вырваться, чтобы отобрать письмо или погибнуть в бою, но Рудольф сдавил его и прижал спиной к своему мягкому пузу.

– «Приходи, есть дело…» – отчетливо читал мерзкий Шпуня.

Юрик начал колотить Рудьку затылком в грудь и пятками но ногам. Но это было все равно что бить куриным перышком асфальтовый каток.

– «На огороде у бабки Наташи стоит пугало, – продолжал Шпуня. – На башке у пугала, по-моему, старинный шлем. Я точно видел. Бабка его, наверно, выкопала на грядах. Катька, если это настоящий шлем, знаешь, какой это клад! В сто раз лучше, чем жестянка с монетами! Можно его отдать в школьный музей. Музей сразу станет знаменитый. Катька, жми ко мне, потому что сам я никак не могу, засадили дома…»

Шпуня довольно хмыкнул и свернул письмо. Посмотрел на Молчанова, который уже не вырывался, а внимательно слушал. Сказал с удовольствием:

– Ты, Юрочка, передай своему Джонни, что пускай сидит спокойно. Мы справимся с этим делом без него и без Катьки… Рудик, отпусти ребенка…

Освобожденный Молчанов отскочил на несколько шагов, сказал с этого расстояния Шпуне и Капустину, кто они такие, и, всхлипывая, убежал.

Шпуня задумчиво уложил письмо в карман.

– Ну? – нетерпеливо сказал Рудольф Капустин.

– Дело интересное. Надо обдумать, – откликнулся Шпуня. Рудька возразил, что надо не думать, а лезть в бабкин огород. Иначе Джонни успеет раньше.

– Он же сидит, – напомнил Шпуня.

– Ха! Ты что, не знаешь Джонни?

Этой фразой он склонил Шпуню к немедленным действиям.


Юрик Молчанов не убежал далеко. Он укрылся за ближним палисадником, чтобы не упустить Шпуню и Рудьку. Юрик понимал, что может заслужить прощение только одним способом: проследить за врагами и постараться сорвать их планы.

Враги свернули на Крепостную, и Юрик последовал за ними, прячась у заборов за кустами дикого укропа и репейника.

Домик бабки Наташи был очень стар и кособок, а забор – высок, хотя и непрочен. Юрик увидел, как Шпуня и Рудька несколько раз прошлись вдоль этого забора и остановились в наиболее удобном месте. Лезть в чужой огород среди ясного дня – дело отчаянное. Но если время не терпит, приходится идти на риск. Шпуня кряхтя подсадил Рудольфа, а тот, оказавшись на заборе, легко вздернул за собой Шпуню. И оба скрылись.

Юрик не стал карабкаться за ними. Он знал, где есть узкая, но вполне подходящая для него лазейка. Этот ход прокопал себе бабкин лопоухий пес Родька – шалопай и приятель всех окрестных мальчишек. Ребята про лазейку знали, а бабка нет. Родька ей не признавался, мальчишки – тем более.

Раздвинув лопухи, Юрик скользнул в тесный лаз, прокрался вдоль забора и притаился в кустах смородины. Тут же подскочил Родька, узнал своего, лизнул Юрика в нос и побежал по делам – гонять от миски с кашей нахального петуха Маргарина.

Юрик взглядом индейского разведчика окинул территорию. Двухметровое пугало в остроконечном шлеме косо торчало над грядами. Недалеко от пугала качалась помидорная зелень. Там, видимо, пробирались по-пластунски Шпуня и Рудька.

Юрик решил, что выждет момент и поднимет шум, а сам ускользнет. Бабка выскочит и заметит похитителей. Тогда им будет не до шлема.

Но бабка Наташа появилась на крыльце без всякого зова. Раньше срока. Повертела головой и стала искать что-то в карманах передника. Юрик понял, что шуметь сейчас опасно: Шпуня с Рудькой притихнут, а бабка кинется ловить его, Юрика.

Могла и поймать. Она была подвижная и крепкая старуха, сама вела свое хозяйство и никогда ничем не болела. Только глаза ее стали в последнее время слабеть. Бабка обзавелась двумя парами очков: одни для ближнего расстояния, другие для дали. Эти очки бабка носила в многочисленных карманах цветастого передника и часто теряла их и путала.

Шпуня и Рудольф не видели бабку. Они видели теперь только свою цель – старинный шишкастый шлем витязя. Достигнув подножия пугала, похитители вскочили. Тощий и легкий Шпуня запрыгал, пытаясь дотянуться до шлема. Но тот висел слишком высоко. Тогда Рудька ухватил пугало за дерюгу, и оно со скрипом легло на гряды.

– Эй! Что ли, есть там кто? – раздался громкий и ясный бабкин голос.

Шпуня с Рудькой подскочили, оглянулись и только сейчас заметили опасность. Рудька стремительно упал между грядами и заполнил своим грузным телом всю межу. Шпуне падать стало некуда. Он поджал ногу и раскинул руки, стараясь доказать, что пугало – вот оно, никуда не делось.

Пока бабка Наташа была без нужных очков, такая замена могла сойти. Шпуня стоял не дыша, хотя у него сразу зачесался нос, а старые трикотажные штаны стали сползать, потому что резинка была слабая. Шпуня с завистью думал о толстом Рудькином животе, но сделать вдох боялся.

На бабкином носу появились блестящие окуляры. Шпуня замер и услышал, как звенит кругом мирная летняя тишина. В этой тишине бабка сказала:

– Тьфу, будьте вы неладны… – Значит, стекла оказались не те. Но бабка энергично продолжила поиски и почти сразу вынула другие очки. Все мальчишки знали, что в своих дальномерах она четко видит до самого горизонта. Бабка водрузила очки на нос, и Шпунины нервы не выдержали. Он ринулся в бега.

Рудольф бросился за Шпуней, и они в один миг достигли забора – как раз там, где была тайная лазейка. Шпуня рассчитал, что с размаха проскочит узкую дыру. И проскочил бы. Но толстый Капустин надеяться на это не мог и решил рывком преодолеть забор. Когда Шпуня стремительно ввинтился в лаз, Рудька вскочил на нижнюю перекладину. Она крякнула, опустилась и припечатала Шпунину поясницу.

Рудька упал с забора на улицу, вскочил и помчался с быстротой, удивительной для столь упитанного школьника. Напрасно Шпуня сдавленно вопил ему вслед, умоляя о помощи. Капустин скрылся. Проклиная предательство, Шпуня задергался в ловушке. Но осевшая балка будто крепкой ладонью прижимала к земле похитителя исторических ценностей.

Юрик видел из укрытия, как дрыгаются и скребут по траве Шпунины ноги в выгоревших трикотажных штанинах. Увидел это и пес Родька. Подскочил и весело загавкал. Он, конечно, не хотел Шпуне вреда, а просто решил, что это игра, и радовался от души.

На шум подошла бабка Наташа. Она сменила дальномеры на очки ближнего прицела и некоторое время наблюдала за суетливым дерганьем ног. Потом через калитку вышла на улицу. Шпуня безнадежно затих. Бабка с любопытством осмотрела его «с фасада». Они встретились глазами и ничего не сказали друг другу. Бабка задубелой ладонью бесстрашно ухватила и выдернула у забора крапивный стебель. Помахала им и пошла к калитке. Шпуня проводил ее тоскливым взглядом. Потом слабо дернулся еще раз и стал ждать неизбежного.

Ждать пришлось долго. Бабка не спешила. Юрик видел из кустов, как она пошла в сарайчик и вынесла оттуда скамеечку, на которую обычно садилась, чтобы подоить козу Липу. Она протерла сиденье передником, принесла скамеечку к Шпуниным ногам, удобно села, положила на колени крапиву и аккуратно поддернула пышные рукава кофты.

Юрик, замерев, как лягушонок вблизи от цапли, и не мигая, смотрел на зловещие бабкины приготовления…

А Шпуня ничего этого не видел и не чуял. Ему казалось, что времени прошло очень много. Он даже стал глупо надеяться, что бабка по старости лет про него забыла, крапиву отдала на обед Липе, а сама занялась хозяйственными делами. И может быть, сейчас на улице появится кто-нибудь из приятелей, освободит Шпуню, и они пойдут искать подлого и вероломного Рудольфа Капустина…

В конце улицы показался мальчишка-велосипедист. Шпуня задрожал от радостного нетерпения. Но тут же опечалился. Это был не союзник и вообще не мальчишка, а Катька Зарецкая в шортах и майке.

Шпуня схватил валявшуюся рядом суковатую палку и взял ее на изготовку, как автомат.

Катя подъехала и очень удивилась:

– Шпуня! Ты что здесь делаешь?

Именно в этот горький миг Шпуня ощутил, как заскорузлые бабкины пальцы взялись за резинку его штанов.

– Ды-ды-ды… – сказал он, делая вид, что ведет огонь короткими очередями. – Ды-ды-ды-ды… Ды-дых…

Катькины ресницы распахнулись от изумления.

– Уходи, – быстро сказал ей Шпуня. – Мы в войну играем, не мешай.

– С кем ты играешь? – опять удивилась Катька.

Вместо ответа Шпуня вдруг выкатил глаза и часто задышал.

– Шпуня, что с тобой?

– Ранили, – плаксиво сказал Шпуня. – Из огнемета… Да уходи ты!

– Кто тебя ранил? Никого не видно.

Шпуня опять задышал, будто глотнул горячей липкой каши, и со стоном объяснил:

– По тылам бьет, зараза, из укрытия… Ой, ой, ой… Ну, уходи же скорее, ты меня демаскируешь! Человек в засаде, а она…

Катя пожала плечами и уехала, не оглянувшись на ненормального Шпанькова, который, видимо, совсем поглупел за каникулы…

Бабка тем временем отбросила измочаленный крапивный стебель, встала, ухватила крепкими руками перекладину и, кряхтя, приподняла ее.

Шпуня вылетел из лазейки, как… Можно сказать, как стрела, как пробка из бутылки, как ракета, как пуля. Но пожалуй, он вылетел, как все это, вместе взятое. И понесся, натягивая штаны почти до подмышек.

Бабка Наташа погрозила Родьке и понесла в сарай скамеечку. Юрик тихо подождал, когда она скроется. Потом проверил перекладину – не осядет ли опять? – и скользнул на улицу. Там он увидел Катю, которая возвращалась на велосипеде из магазина.

Юрик остановил ее и про все рассказал.


В ожидании Кати Джонни мечтал. Он закрывал глаза и представлял совсем как наяву, будто держит на коленях тяжелый, черный, рябой от старости шлем, с которого сыплются чешуйки ржавчины…

Вот это будет новость! На весь город. Надо попросить Серегу Волошина, чтобы написал в газету заметку. «Историческая находка школьника Евгения Воробьева…» Придется, конечно, ради справедливости и бабку Наташу упомянуть. И обязательно Катю… А Катин двоюродный брат Тимофей пусть сделает снимок для газеты. С подписью…

В музее надо повесить под шлемом подробную надпись: кто нашел шлем и когда. После этого ни Шпунин синяк, ни история в парке не смогут ни капельки повредить Джонниному авторитету.

Тут Джонни одернул себя: надо прежде всего думать не о личных целях, а о научной пользе. Но о личных целях все равно думалось: «Придется перед газетной съемкой припудрить синяк, а то Шпуня будет всем показывать снимок и хвастать: „Это я ему вделал…“ И хорошо бы сняться прямо в шлеме…»

Джонни размечтался так, что не заметил, как Юрик и Катя перебежали улицу и проскочили во двор.


Их пустили к Джонни беспрепятственно. Хотя он и сидел под домашним арестом, на свидания с друзьями запрета не было.

Перебивая друг друга и веселясь, Катя и Юрик поведали Джонни, как был наказан Шпуня за свою вредность и коварство.

Но Джонни не стал радоваться. Гордая Джоннина душа содрогнулась, когда он представил, какое поругание достоинства и чести выпало на долю его несчастного недруга.

– Чего смешного… – хмуро сказал он.

Катя, у которой был все же не такой рыцарский характер, заспорила. Шпуня, мол, сам виноват и получил, сколько заработал. Но Джонни сухо заметил, что есть вещи, которые нельзя желать даже врагу. И сделал строгий выговор Молчанову за то, что он не попытался освободить попавшего в ловушку противника.

Катя надулась, а Юрик нет, потому что безоговорочно верил Джонни. Он виновато отошел в сторону – обдумать недавние события и рассмотреть их с новой точки зрения.

Джонни покосился на сердитую Катьку и деловито сказал:

– Теперь надо срочно разработать операцию «Шлем витязя».

Катя хихикнула:

– Вляпаешься, как Шпуня, бабка устроит тебе операцию…

– А что делать?

– Да очень просто. Пойти к ней по-хорошему и спросить, где нашла шлем и не отдаст ли для музея.

Это был не такой романтичный, но, пожалуй, самый правильный вариант. Иначе что может выйти? Бабка прочитает в газете о находке и не обрадуется, а по вредности характера подымет крик: стащили нужную вещь с огорода. Разве ей докажешь, что исторические ценности – общее достояние?

– Думаешь, бабка отдаст? – усомнился Джонни.

– А зачем он ей? На чучело можно что-нибудь другое приспособить.

– У меня ржавая немецкая каска есть, – подал голос Юрик. – Я ее у ручья откопал. Для пугала в самый раз.

И Джонни с благодарностью подумал, что для газеты надо будет сфотографировать и Молчанова.

Но тут же он опять забеспокоился:

– А бабка нас послушает? Она толком никого не помнит, подумает, что мы вроде Шпуни…

– С Викой пойдем, – сказала Катя. – Вику-то она знает.

Это было хорошо придумано. Восьмиклассница Вика иногда помогала бабке Наташе по хозяйству и пользовалась у нее полным доверием. Однако Джонни опять огорчился:

– Вы-то пойдете. А я должен сидеть.

– Отпросись. Думаешь, не отпустят?

Джонни вздохнул. Он знал, что отпустят, если очень попросить. Но просить – значит унижаться.

И все же дело есть дело. Джонни пошел к отцу.

– Папа, – сказал он, стараясь не терять независимого вида, – я не хотел об этом говорить, но у меня очень важная причина…

– Я понял, – сказал отец. – Проси прощения и убирайся.

Это был не выход. Опечаленный Джонни объяснил:

– Не могу я, папа. Я попросил бы, если виноват. А как, если я прав…

– Тогда сиди, – рассудил отец. – Страдай за правду.

Джонни застонал в душе, но сохранил внешнюю сдержанность. Подумал и предложил:

– Я мог бы дострадать позже. Завтра или послезавтра. Какая разница?

– Гм… – сказал отец и задумался.

Джонни осторожно проговорил:

– В конце концов, даже преступников иногда отпускают под честное слово. Помнишь, мы итальянский фильм смотрели? Там у одного свадьба была, и его на день выпустили из тюрьмы…

Отец с интересом взглянул на единственного сына.

– А что, у тебя уже свадьба?

– Да в тыщу раз важнее!

– В таком случае иди, – смилостивился отец. – Но имей в виду: отсидишь не позднее чем через три дня.


Они отыскали Вику и объяснили, в чем дело. Вика сказала, что все это – Джоннина очередная фантазия и таких фантазий она слышала от него множество. Взять хотя бы историю с допотопным крокодилом, который будто бы завелся в ручье. Или случай с инопланетным кораблем, который сел на пустырь за стадионом! С ума сойти…

Но Джонни был Викин друг, и к бабке Наташе они пошли вместе. Позади всех шагал Юрик в громадной треснувшей каске. Он был в ней похож на тонкий несъедобный гриб…

Бабка Наташа встретила гостей во дворе. Вику она любила, поэтому и к спутникам ее отнеслась приветливо.

– Вот и ладно, что навестили. Как раз варенье клубничное свеженькое, чаек будем пить… Родька, брысь, не пыли хвостом!.. Вот это гости так гости. А то нонче один через забор пожаловал, так я его проводила по-своему… заходите в дом…

В тесной комнатке она принялась всех рассаживать за столом.

– Ты, детка, вон туда лезь, в уголок. Маленький, проберешься. А железяку пока под стул затолкай… Да знаю, что каска, насмотрелася на их в свое время… Ты с Викушкой вот тут садись, а ты, мальчик, туда…

– Это не мальчик, а Катя, – уточнил Джонни.

– Ну и ладно, что Катя, теперь не разберешь. Все в штанах, и волосы одинаково стриженые…

У Кати и правда прическа была как у Джонни, только кудряшки темные.

– Да я ничего, – продолжала бабка, – я не против нонешней моды. Пущай кто как хочет, так и одевается, лишь бы люди-то были добрые, не проходимцы всякие. А то сегодня пришли двое, сами в галстуках да в шляпах соломенных, а глаза-то жуликоватые. Даже Родька загавкал не по-хорошему…

Оказалось, что недавно к бабке приходили два дядьки. Они упрашивали подписать бумагу, что она, Кошкина Наталья Федосьевна, согласна получить новую однокомнатную благоустроенную квартиру, а дом ее пускай сносят. Соседние владельцы, мол, уже согласились. На будущий год место здесь выровняют и построят кооперативный гараж…

– Еще чего! – взвился над стулом Джонни и на миг даже забыл про шлем. – Мало им нашей площадки!

– Баба Ната, не соглашайтесь, – обеспокоенно сказала Вика. – Они не имеют права, здесь зеленая зона. И места исторические.

– Я сама знаю, что исторические. И в этом доме еще моя бабка жила, она его у вдовы Полуархиповой сама купила… А этим лишь бы поближе к центру. Весь город задымили окаянными своими «Жигулями».

– Вы бы их гнали отсюда, как Шпуню, – посоветовала Катя.

– Я и то… Говорю: «Что мне квартира? У моей внучки с мужем в Москве квартира трехкомнатная, они меня к себе чуть не силком тянули: „Правнучек годовалый Димочка по вас, бабушка, так скучает“». А я все равно не могу. Липу я куда дену? Да и Родьку бестолкового жалко, беспризорный останется. Так я этим с бумагой и сказала: «Покуда жива, от своего огорода не стронусь…» А они знаете что? С виду культурные, а говорят: «Вы же, бабушка, еще совсем крепкая, сколько ждать-то?» Тут уж Родька совсем лаем зашелся, они бумагу схватили да со двора…

Когда бабка закончила рассказ, Джонни постарался направить разговор в нужную сторону:

– Наталья Федосьевна, вы говорили, что дом у вас исторический. Может, здесь и вещи какие-нибудь находились исторические, не только ваша бабушка?

Бабка Наташа замигала, а Вика хихикнула и сказала в упор:

– Баба Ната, он вот про что: будто на вашем пугале старинный шлем висит, какие раньше у богатырей были.

Бабка снова замигала, соображая, и вдруг затряслась от мелкого смеха:

– Да не-е… Какие там богатыри. Это ступка. Шляпу-то с чучелы ветром сшибает, а ступка, она тяжелая, вот я ее и приспособила…

Это был удар. И по Джонниным планам, и по его самолюбию. Уши у Джонни загорелись, как стоп-сигналы, а кудрявая голова поникла.

Катя его пожалела.

– Что-то не похоже, – сказала она. – Ступки не такие, у них донышки широкие.

– Эта ступка особенная, – возразила бабка Наташа. – Она вроде бокала была, а потом ножка у нее поломалась… Это еще бабушки моей имущество. Бабка-то Катерина Никитишна, царство ей небесное, знаменитая была на всю округу, травами людей лечила. А в этой ступке она, значит, всякие корешки да цветочки толкла, чтобы лекарства варить…

Джонни поднял голову.

– Все-таки вещь старинная, – сказал он неуверенно. – Может, сгодится для музея? А на пугало мы каску наденем…

– Это можно, – охотно согласилась бабка Наташа. – Каска, она даже больше соответствует…

Все, кроме Вики, пошли в огород и «обезглавили» пугало. Джонни с печальным вздохом взял в руки то, что недавно считал шлемом витязя. Это была чугунная посудина. По форме она очень походила на фужер, у которого на папином дне рождения Джонни случайно перешиб ножку.

Пугало увенчали каской и вернулись в дом. Свой малоценный трофей Джонни положил в сенях на лавке.

Вика уже поставила на стол чашки и солидную плошку с вареньем. Теперь она, сидя у окна, листала растрепанную большую книгу. Джонни хмуро глянул через Викино плечо. Она смотрела подшивку древнего журнала. Журнал назывался «Нива». Это было написано сверху листа завитушечными буквами, вокруг которых заплетались цветы и прыгали совершенно голые толстые мальчишки. Они что-то поливали из лейки. Видимо, эту самую ниву. На всей странице пестрели объявления и надписи со старинными «ятями», твердыми знаками и другими старорежимными буквами. А внизу был напечатан портрет круглощекого мужчины с громадными черными усами.

Усы лихо загибались вверх. Рядом с портретом стояли слова:


ПЕРУИН-ПЕТО


Продираясь через «яти», Джонни прочитал: «Бесподобное, наилучшее и вернейшее средство для рощения волос. У кого едва видны мелкие волосы, скоро развивается пышная борода и роскошные щегольские усы…»

Джонни вздохнул. Усы его не интересовали, а слова «Перуин-Пето» вызвали в голове печальные стишки:

А шлема нету…

А шлема нету…

Сели пить чай. С горя Джонни подцепил полную ложку варенья и осторожно потянул над скатертью.

– Не жадничал бы ты, – прошептала Вика. – И сядь как следует.

Джонни (он сидел боком) подтянул ноги, чтобы сунуть под стол, и уронил с ложки на колено крупную каплю. Он ловко подцепил ее пальцем и почему-то вспомнил про лысину.

Вот бы ругался старый рыцарь, если бы на макушку ему плюхнулась такая жидкая лепеха! Ведь шлема-то нету…

Шлема-то нету…

«Ой-ей-ей, – словно кто-то шепотом сказал внутри Джонни. – Ой-ей-ей, товарищи…» Это рождалась в нем новая блестящая идея…

С минуту Джонни сидел, одеревенев и тупо глядя перед собой. Катя наконец спросила:

– Что с тобой?

Джонни прошептал:

– Как ты думаешь, бабушка бабки… то есть Натальи Федосьевны от всех болезней лечила?

Катя пожала плечами, а Вика сказала вполголоса:

– Джонни, опомнись. Она же знахарка была. Наверно, совсем неграмотная.

Бабка Наташа, видно, уловила суть разговора. Но не обиделась. Она с достоинством сказала:

– Бабушка моя Катерина Никитишна была ученая. Даже по-французски знала. Всяким другим ученым письма писала, потому что травами лечить – это ведь тоже по науке надо.

– А от лысости она лечила? – нетерпеливо спросил Джонни.

– Чего-чего?

– Я в журнале прочитал про лекарство, чтоб усы отращивать. А может, было и такое, чтоб на лысине волосы появились?

– Джонни, ты что опять придумал? – с беспокойством прошептала Вика. Но бабка встретила Джоннин вопрос полным пониманием. Она разъяснила, что у Катерины Никитишны были средства от всех человеческих недугов (только от слабости зрения не было). Можно проверить. Книга с рецептами сохранилась до сих пор. Люди предлагали за нее бабке Наташе крупные деньги, только она не отдала. Мало ли что. Вдруг заболеет на старости лет, вот старинные рецепты и пригодятся.

– Джонни… – строго начала Вика, едва бабка вышла. Но он сердитым шепотом сказал:

– Да подожди ты… Я, может, сделаю счастливыми двух человек.

Джонни слегка кривил душой. Он хотел сделать счастливыми троих: Веру, Валентина Эдуардовича и себя. Потому что, если Вера уедет с мужем в Москву и навсегда избавит Джонни от своей педагогики, разве это не будет счастьем?

Бабка Наташа вернулась с пухлой книгой, похожей на конторскую. Внутри книги на разлинованных желтых страницах были наклеены листочки с непонятными надписями, вырезки из газет и бумажные ленты со словами на иностранном языке.

– Ничего не понятно, – огорчился маленький Юрик. Джонни сердито засопел и сказал Вике, чтобы листала до конца.

Не зря сказал! В середине книги он увидел знакомое объявление с Перуином-Пето. Оно было наклеено в верхнем углу, а ниже – тонкий лист. Видимо, письмо. Его напечатали в давние годы на старинной машинке – тоже с «ятями» и множеством твердых знаков.

Взволнованным шепотом Джонни стал читать:

«Сударыня!

В ответ на Ваше любезнейшее письмо с ценными для меня советами посылаю Вам рецепт надежнейшего средства от облысения. Средство это разработано на основе знаменитого „Перуин-Пето“, но действует во много раз сильнее. Посему опасайтесь, сударыня, касаться им незащищенных поверхностей кожи. Действие жидкости таково, что она через сутки вызывает произрастание волос даже на тех местах, где ранее они никогда не росли.

Рекомендуйте Вашим пациентам смазанный участок кожи укрыть и держать в тепле до появления первых признаков растительности.

Не сомневаясь в Вашей порядочности, сударыня, выражаю твердую надежду, что оный рецепт будете Вы содержать в полной тайне.

С совершенным почтением…»

Далее стоял витиеватый росчерк, а под ним порыжевшими чернилами были написаны столбиком непонятные слова. Иностранными буквами.

– По-английски, что ли? – пробормотал Джонни.

– По-латыни, – сказала Вика. – Интересно, кто это разберет?

– Давай перепишем, – сказала Катя.

– Господи, зачем?

– Знаю зачем. Давай, – повторила Катя, и Джонни взглянул на нее с благодарностью и надеждой.

– Есть человек, он разбирается, – объяснила Катя.

Вика пожала плечами и спросила:

– Баба Ната, можно переписать?

Бабка Наташа сказала, что для хороших людей ничего не жаль. Дала кусок оберточной бумаги, а у Кати в кармашке нашелся карандашик.

На всякий случай Джонни попросил Вику переписать все: и латинский рецепт, и письмо.

Пока Вика, ворча, занималась «этой бредятиной», Катя рассказала, что в ее доме живет Вова Шестопалов, которого зовут Алхимик. Он очень умный, разбирается во всяких веществах и ставит разные опыты. Еще в первом классе он изготовил из бритвенного крема, тертой селедки и черной туши искусственную осетровую икру, которую охотно ели все соседские кошки и сам Вовка. Наверное, ели бы и другие, но случайно на тюбик с икрой сел Вовкин папа. Он был в белых брюках, и опыт пришлось прекратить.

Потом Вовка два раза взрывался во время опытов, но научных занятий не оставил. Он очень умный…

Джонни слушал это внимательно и с некоторой ревностью. В последних словах Кати он уловил излишнее восхищение и спросил:

– Если он такой умный, зачем взрывался?

Но Катя объяснила, что это было давно, а теперь Алхимик достиг больших успехов и даже на отрядном сборе показывал научные фокусы.

Вика оторвалась от переписки. Она сказала:

– Чтобы опыты делать, надо химию знать. Ее с седьмого класса учат. А Вовка твой в котором?

Катя сообщила, что Алхимик перешел в пятый, но советоваться но химическим вопросам к нему ходят даже восьмиклассники.

– Хорошего конца у этой истории не будет, – уверенно произнесла Вика.

И все же отдала Джонни бумагу с рецептом.

Когда попрощались с бабкой Наташей и вышли в сени, Юрик напомнил:

– А ступка? Возьмем?

– Да ну ее к лешему, – сказал Джонни.


У Кати Зарецкой имелись три недостатка. Во-первых, она была дочкой Джонниной учительницы Инны Матвеевны. Во-вторых, она имела привычку ни с того ни с сего фыркать и обижаться. В-третьих, она ни в чем не хотела уступать Джонни.

Первый недостаток исчез, когда Джонни перешел в четвертый класс. Ко второму Джонни привык, потому что понял: обижается Катька не всерьез и не надолго. Минут пять дуется, потом глянет синими глазами – и будто ничего не случилось.

С третьим недостатком было труднее. Джонни, когда мог, сам по-рыцарски уступал Катькиным капризам, но не всегда была такая возможность.

Вот и сейчас. Велосипед был один, и Катька заявила, что станет крутить педали, а Джонни поедет на багажнике.

Джонни деликатно напомнил Катьке, что она все-таки девочка. А он все-таки мальчик и должен трудную часть работы взять на себя.

Катя в свою очередь напомнила, что велосипед-то принадлежит ей, девочке, а если некоторые мальчики хотят распоряжаться, пусть ездят на своих.

Джонни вежливо сказал, что с такими мыслями лучше жить за границей, где частная собственность.

Катька сказала, что, если Джонни такой умный, не лучше ли ему одному идти к Вовке Шестопалову. И намекнула, что с незнакомыми людьми Вова разговаривает неохотно.

Джонни объяснил, что из-за ее, Катькиной, дурости и вредности пострадает не он, а два совсем невиновных человека: Валентин Эдуардович и Вера Сергеевна, у которых не получится семейное счастье.

Тогда Катя дала покататься на велосипеде обалдевшему от счастья Молчанову, а сама пошла с Джонни пешком.

Вовы Шестопалова дома не оказалось. Пришлось им два часа сидеть у Кати, смотреть передачу «Для тех, кому за тридцать» и беседовать с Инной Матвеевной, которая с грустью вспоминала свой бывший третий «А» и уверяла, что такого замечательного класса у нее уже не будет.

Алхимик появился дома под вечер.

Джонни думал, что Вовка Шестопалов – худенький мальчик в очках, похожий на вежливого отличника, но оказалось, что это крупный скуластый парнишка с желтыми нахальными глазами. Очки, правда, были, но не обычные, а защитные, из пластмассы. Возможно, Вовка готовился к опасному опыту и надел их, чтобы поберечь глаза.

– Чего пришли? – спросил Вовка не так любезно, как хотелось бы.

Катя протянула листок.

– Сделаешь?

Видимо, она знала, как разговаривать с Алхимиком.

Вовка молча провел их в комнату с громадным столом. Стол был заставлен всякими склянками и пробирками, завален прозрачными трубками и разноцветными пакетами. Горела спиртовка, а над ней в стеклянном пузыре булькала оранжевая жижа.

Алхимик оставил гостей у порога, сел к столу, сосредоточенно прочитал рецепт. Что-то несколько раз подчеркнул в нем. Встал на табурет и выволок с полки пухлую книгу, похожую на словарь. Деловито перелистал. В пузыре ухнуло, и над узким горлышком появился желтый дым, но Вовка не обернулся. Он шевелил губами. Наконец он шумно захлопнул книгу (в пузыре опять ухнуло) и произнес:

– Сернистого калия маловато… Ну, фиг с ним, попробуем.

– Вовочка, неужели сделаешь?! – возликовала Катя.

Это «Вовочка» неприятно кольнуло Джонни, однако надо было терпеть.

– Сделать можно, – сказал Вовка. – Только надо знать зачем.

– Тебе, что ли, не все равно? – неосторожно отозвался Джонни.

Шестопалов посмотрел на него в упор и жестко разъяснил, что за свою продукцию отвечает головой.

– Может, вы на пляже будете купальщикам пятки мазать. А я потом отдувайся?

Катя и Джонни заверили, что никогда не вынашивали столь бесчеловечных планов. Просто у Джонни есть знакомый, у которого из-за лысины висит на волоске (на единственном!) личное счастье.

Вовка смягчился, но спросил:

– А рецепт откуда?

Рассказали про бабку Наташу, про бабкину бабку Катерину Никитишну, про ее книгу. Между делом упомянули в разговоре про ступку.

Ступка почему-то Алхимика заинтересовала:

– Она где?

– Да оставили там…

– Тащите, – распорядился Вовка.

– Зачем? – недовольно спросил Джонни.

– Для дела, – объяснил Шестопалов. – Древние лекари, они не дураки были, у них все было рассчитано. Может, в этой ступке отложения всяких веществ. Они положительно влияют на реакцию. Слыхали такое слово – «катализатор»?

Джонни такого слова не слыхал и сказал, что в ступке только отложения ржавчины. И подставка отбита.

Вовка разъяснил, что ржавчину он уберет, а ступку зажмет в слесарных тисках. От дальнейшей беседы он отказался. Дал понять, что, если будет ступка, будет и лекарство. А если нет – до свидания.

Пришлось бежать к бабке Наташе.

– Мы ваш подарок забыли. Можно забрать?

Но ступки в сенях не было.

– Куда же она, окаянная, запропастилась-то? – расстроилась бабка. – Я ее с той поры и не видала… Неужто этот охломон унес?

– Какой?! – разом воскликнули Джонни и Катя.

– Да звала я тут одного… Чтобы помог, значит… – почему-то смутилась бабка.

– А как он выглядит? Может, помните? – без большой надежды спросила Катя.

– Где упомнишь-то… Худущий такой, волосы из-под шапки белобрысые торчат во все стороны… А шапку помню, она с козырьком вот таким большущим…

– Это же Шпуня! – воскликнула Катя. – Тот самый, которого вы…

Джонни дернул ее за руку. Зачем лишние слова, когда все ясно.


Весь день Шпуня испытывал жгучие чувства. Самым жгучим было желание отомстить бабке Наташе за обиду. И он задумал хитрую месть.

Напротив бабкиных ворот стояла будка с гладкими цементными стенками. Раньше в ней продавали керосин, а сейчас она была закрыта. На серой стене рядом с железной дверью Шпуня решил нарисовать бабку Наташу в образе отвратительной ведьмы.

Рисовать Шпуня умел. Он запасся цветными мелками и отправился выполнять свой опасный замысел. На всякий случай Шпуня изменил внешность: вместо ненадежных трикотажных штанов надел прочный джинсовый комбинезон, а на голову – круглую кепочку с козырьком в двадцать сантиметров. Козырек замечательно прятал в тени лицо. Среди мальчишек эта кепка была знаменита, но Шпуня боялся не ребят, а бабки.

На тихой улице было пусто. Шпуня приступил к работе. Он изобразил бабку верхом на помеле, в драной развевающейся юбке, лохматую, с крючковатым носом и громадными отвратительными ушами. На носу сидели две пары очков…

Сходство было так себе, приблизительное, но Шпуня не огорчился. Он решил, что для ясности дополнит портрет надписью, а пока стал рисовать людоедские клыки, которые торчали из бабкиного рта.

Когда к художнику приходит вдохновение, он не видит и не слышит ничего кругом. Шпуня забыл про бдительность… И кто-то ухватил его за лямки!

Шпуня оглянулся, пискнул и уронил мел.

– Рисуешь, значит… – сказала бабка Наташа. – Вот и ладно. Пошли.

Пленник слабо заупрямился. Но бабка была крепкая, а Шпуня обмяк от неожиданного ужаса.

– Идем, идем, дело есть… – сказала бабка и повлекла добычу к своей калитке.

– Это не я! – заголосил Шпуня. – Не имеете права!… Я больше не буду! Меня и так…

Он попробовал присесть, но бабка Наташа приподняла его, как хозяйственную сумку, тряхнула и проговорила:

– Коли рисовать умеешь, значит, и писать можешь. А мне как раз писарь нужен. Чтоб, значит, писал по нонешней грамматике…

Шпуня наконец сообразил, что бабка его, кажется, не узнала. И себя на портрете не узнала тоже. Тут что-то другое…

Так оно и было.

После того как Вика, Джонни, Катя и Юрик ушли, почти сразу к бабке пожаловали вчерашние гости – с той же бумагой насчет сноса. Бабка взялась за швабру, а когда посетители убрались, она решила действовать активно. Вышла на улицу, чтобы найти кого-нибудь пограмотнее, изловила Шпуню и доставила в дом.

– Я говорить буду, а ты пиши. Без ошибок-то умеешь? – Она вынула из пыльного буфета чернильницу-непроливашку и дала Шпуне толстую ручку-вставочку со ржавым пером. Положила серый листок.

– Садись давай к столу.

– Ага, «садись», – с горькой ноткой сказал Шпуня и встал на табуретку коленями.

– Пиши, значит… «В городской совет от гражданки Кошкиной Натальи Федосьевны…»

И бабка продиктовала грозное заявление, в котором говорилось, что дом свой она, гражданка Кошкина одна тыща девятьсот одиннадцатого году рождения, сносить не даст и никуда отседова не поедет, потому как для гаражей есть специальные места, а здесь живут пожилые люди и играют пионеры и школьники, которым нужны свежий воздух и зелень.

Вспомнив о бабкиной зелени, Шпуня передернулся и поставил кляксу. Под этой кляксой бабка вывела свою корявую подпись и пошла на кухню, чтобы принести скороспелое яблочко и одарить грамотного помощника. Шпуня, однако, не стал ждать награды и выскользнул в сени.

Здесь он увидел шлем.


Джонни встретился со Шпуней один на один. Пришел к нему домой и спросил:

– Шпуня, ты стянул эту штуку?

– Ха, – сказал Шпуня, стоя на пороге. – Докажи.

– Зря старался. Это не шлем, – объяснил Джонни.

– Врешь.

– Честное слово, – печально сказал Джонни.

Шпуня задумался.

– Ну и что? – спросил он наконец.

Скрутив в себе гордость, Джонни мягко проговорил:

– Слушай, отдай ее мне. Пожалуйста. Это старая сломанная ступка. Зачем она тебе?

– А тебе? – язвительно поинтересовался Шпуня.

– Мне – до зарезу, – признался Джонни. – А тебе она все равно ни к чему.

– Главное, что она тебе «к чему», – рассудительно заметил Шпуня. – Чего ж я буду ее отдавать? Разве мы с тобой друзья-приятели?

Это была удивительно здравая мысль: сделать пользу врагу – значит сделать вред себе.

Джонни понял, что не разбудит в Викторе Шпанькове ни благородства, ни сочувствия. Все было кончено.

– Эх ты, Шпуня ты и есть Шпуня, – презрительно сказал Джонни. Тот грозно прищурился, но Джонни продолжал: – Если бы я захотел, ты бы эту ступку сам ко мне домой притащил…

– Ха! Как это?

– Очень просто. Я бы сказал: «Шпуня, тащи. Или всем расскажу, как ты вляпался бабке в капкан, когда лазил за шлемом. Вот потеха!..»

У Шпуни округлились глаза и отвисла губа. Джонни усмехнулся:

– Думаешь, никто не видел? Юрка Молчанов не дурак, он выследил. И Катька знает… Но ты не дрожи, Шпуня, мы никому не скажем, хоть ты и… Ну ладно. Это ты на нашем месте всем бы начал звонить, а мы не такие. Спи спокойно, Шпуня…

Гордый и печальный Джонни ушел домой, размышляя о том, из-за каких пустяков ломается порой человеческая судьба. Он хотел уже ложиться спать, когда мама сказала:

– Там к тебе какой-то мальчик пришел. Опять у вас приключения на ночь глядя?

Джонни выскочил в коридор.

Шпуня, отведя в сторону глаза, протянул ему тяжелый газетный сверток в авоське.

– Шпуня… – проговорил Джонни. – Витька, ты это… Спасибо.

– Сетку давай обратно, – угрюмо сказал Шпуня.


Катя не спала. Она не удивилась, что взмыленный Джонни примчался к ней за час до полуночи. Инна Матвеевна тоже не удивилась: за три года она привыкла к характеру своего ученика Жени Воробьева. Немного удивилась Вовкина мама, когда Джонни и Катя затрезвонили в квартиру Шестопаловых. Она покачала головой, но ничего не сказала и пошла звать своего знаменитого сына.

Алхимик появился, поддергивая трусы и зевая.

– Рехнулись? Вы бы еще в три часа ночи…

Но тут он заметил ступку и замолчал.

– Вот, – сказал Джонни, протягивая посудину.

Вовка с почтением взял увесистый ржавый сосуд, покачал в ладонях.

– Ничего, – с удовольствием пробормотал он.

– Мы знаешь как торопились! – объяснил Джонни. – Этот человек уезжает через два дня. Надо успеть.

– Два дня – это плохо, – сказал Вовка. – Это в обрез… Тут работы невпроворот, да еще испытания не меньше суток…

– Вовочка… – жалобно начала Катя (Джонни слегка поморщился). – Вовочка, а может быть, ты прямо сейчас начнешь работать? Чтобы не терять ни часика…

– А спать за меня будет Пушкин?

– Вовочка… Ну, ты же ученый. Ученые ради науки… они даже на костер шли!

– Идите вы сами на костер, – бесчувственно отрезал Вовка, но вдруг поморгал и спросил: – А ступка эта… Вы ее только на время даете? Или…

Джонни горячо заверил Алхимика, что замечательная ценная историческая ступка дарится ему на веки вечные.

– Ну ладно, – смягчился Вовка. – Завтра наведайтесь…


Наведываться не пришлось. Джонни еще спал, когда примчалась Катя.

– Готово!

Джонни взлетел с постели.

– Принесла?

– Нет. Оно в холодильнике остывает. Вовка сказал, что через полчаса можно забрать… Давай скорее, а то он заляжет спать, не достучимся!

Через минуту ранние прохожие вздрагивали и смотрели, как два курчавых мальчишки-велосипедиста летят, не разбирая дороги и пугая кур.

В конце Песчаной улицы, где начинались кварталы новых домов, светловолосый велосипедист хотел на скорости перескочить канаву и полетел в траву…

Джонни поднялся, качая головой. Катька подскочила и деловито ощупала его голову, руки и ноги. Она считала себя великим медиком.

– Да все в порядке, – нетерпеливо сказал Джонни.

– Не все, – возразила Катя. – Вон на коленке…

– Да это старая царапина!

– Я не про царапину. Вот здесь кожа чуть-чуть соскоблена.

– Да чуть-чуть же!

– Все равно. Если верхний слой кожи разрушен, могут проникнуть микробы и начнется воспаление… Придем к Вовке – продезинфицируем…

Джонни думал увидеть Вовку заспанным и хмурым, но Алхимик был весел и бодр – как истинный ученый, завершивший удачные опыты.

– Сейчас принесу. Хватит на дюжину лысых, – пообещал Вовка. Но Катя строго сказала:

– Постой. У тебя есть перекись водорода? Джонни коленку сбил.

Вовка пригляделся, пожал плечами, но ответил:

– Пожалуйста. У меня даже получше есть.

Он зачем-то притащил ком ваты, рулон бинта и плоский зеленый флакон. Скрутил ватный шиш и пропитал жидкостью из флакона.

– Давай ногу.

Джонни, привыкший уступать Катьке в мелочах (чтобы не уступать в серьезных вопросах), послушно поставил ногу на табурет.

У жидкости был странный, но приятный запах. Она холодила кожу.

– Все, – сказал Вовка, старательно помазав коленку. – Теперь надо забинтовать.

Тут уж Джонни вскипел:

– Да вы что, сумасшедшие оба? Даже не поцарапано, а вы…

– Надо сутки в тепле держать, – объяснил Вовка. – Там же сказано.

– Что сказано? Где?

– Здесь. – Алхимик взял со стола знакомый лист. – Вот… «Смазанный участок кожи укрыть и держать в тепле до появления первых признаков растительности…»

У Джонни захолодело в желудке.

– Ты что? – спросил он слабым голосом. – Ты мне… этой дрянью мазал?

Он хотел торопливо стереть Вовкино снадобье ладошкой, но тот поймал его за руку.

– Не вздумай! Тогда и на ладони волосы полезут. Да и бесполезно, уже впиталось…

Джонни посмотрел на Вовку в упор неприятным взглядом.

– Проверить-то надо, – хладнокровно объяснил Алхимик. – Я за свою продукцию отвечаю.

– Ну и проверял бы на себе, дубина! – взвизгнул Джонни. – Мазал бы себе хоть… – он быстро взглянул на Катю, – хоть поясницу!

– Я, значит, делай, я мажь, я испытывай, – возразил Вовка. – Всю работу один. Я вам кто? Лошадь?

– Ты не лошадь. Ты осел, – печально возразил Джонни. – Как я теперь буду с волосатой коленкой?

Алхимик пожал плечами.

– Брить будешь, пока лето. А зимой все равно не видать. Даже теплее… По крайней мере, не будет ревматизма коленной чашечки.

В последних словах Джонни уловил издевательскую нотку и молча врезал коварному Алхимику по скуле. Вернее, хотел врезать. Вовка тоже был не промах, он защитился и двинул Джонни в плечо. Тот не устоял, но, падая, ухватил Вовку за ногу. Колбы на столе подпрыгнули и задребезжали…

Катя взяла с подоконника большую кастрюлю, тщательно понюхала содержимое, убедилась, что там вода, и аккуратно вылила ее на сцепившихся противников.

Джонни и Вовка, фыркая, разлетелись по углам комнаты. Вовка осторожно держался за нос, и это слегка примирило Джонни с действительностью.

– Я в общем-то и не хотел на тебе испытывать, – примирительно объяснил Вовка. – Я хотел помазать соседского кота, у него плешь от лишая. А ты сам, как нарочно, со своей коленкой…

– Джонни, – ласково позвала Катя. – Если уж Вовка сделал лекарство от облысения, то лекарство наоборот он еще легче сделает.

– Запросто!.. Со временем, – откликнулся Вовка.

– Давай бутылку, – хмуро сказал Джонни.

Вовка очень осторожно отлил половину жидкости из флакона в пузырек поменьше.

– Кое-что оставлю. Для кота… А ногу-то давай забинтуем. Всякий опыт надо доводить до конца.


Тугой бинт мешал сгибать ногу и крутить педали. Джонни и Катя пошли пешком, а велосипеды вели «под уздцы». Теперь Джонни размышлял спокойнее и находил, что у случившегося есть две стороны. Конечно, будут лишние хлопоты с бритьем, но в то же время он, Джонни Воробьев, станет единственным в мире человеком, у которого на коленке растут волосы. А быть в чем-то единственным всегда приятно: возможны известность и слава.

Джонни подумал, не поделиться ли этой мыслью с Катей, но Катя шла какая-то рассеянная и смотрела под ноги. Вдруг она сказала:

– А все-таки Шестопалов – молодец.

– Дурак он и нахал, твой Шестопалов! – моментально вспылил Джонни.

– Почему это мой?

– А кто все время – «Вовочка, Вовочка»?

– А как бы я его упросила? С людьми надо лаской… Вот попробуй сам когда-нибудь – увидишь…

Джонни попробовал, когда начал разговор с Верой Сергеевной:

– Вера, скажи, пожалуйста, не могла бы ты объяснить мне, где живет Валентин Эдуардович? Извини, что я тебя отвлекаю, но мне очень-очень надо.

Ласка и вежливость не помогли.

– Уйди, чудовище, – сказала Вера. – Ты хочешь сделать ему очередную гадость?

Джонни потупил глаза.

– Я хочу извиниться… За тот случай…

Вера остолбенела. Она уронила черный грифель, которым красила ресницы, и забормотала:

– Тогда я… да, конечно… Сейчас… Женечка, а это правда?

– Честное слово, – мужественно сказал Джонни.

Вера суетливо написала ему гостиничный адрес.

– Только ты, Женечка, сегодня же… А то он завтра утром уедет.

– Ой! Он же хотел послезавтра!

– Его вызвали в институт принимать вступительные экзамены. Завтра в девять у него последняя лекция, а потом он на поезд… Ты иди лучше прямо сейчас, он у себя.

Джонни и сам понимал, что надо спешить. Но Вера уговорила его сперва надеть чистую рубашку, а потом припудрила синяк (который стал уже светло-желтым и называться синяком не имел права).

Видимо, она сбегала к телефонной будке и предупредила Валентина Эдуардовича, потому что он ждал Джонни. Он встретил его у входа в гостиницу, сказал надутой администраторше «это ко мне» и заговорил с Джонни, когда еще шли по коридору:

– Женя, я чрезвычайно рад, что вы пришли, но вы совершенно зря волнуетесь по поводу того случая. Уверяю, я на вас не в обиде… Вот моя комната… Вот, садитесь в кресло… Наоборот, ваше выступление доставило мне большое удовольствие. Оно было в меру темпераментным и крайне актуальным. В самом деле, эти безобразные современные постройки среди исторических кварталов у самого крепостного холма… Это чудовищно!

– Все-таки я виноват, – вздохнул Джонни, останавливаясь у громадного кресла. – Вы уж извините меня, Валентин Эдуардович… Но у меня еще один вопрос. Можно?

– Ну разумеется! Прошу.

– Можно прямо?

– Конечно!

– Совсем прямо…

– Да-да, Женя! Я весь внимание. Ваша прямота мне весьма импонирует.

Джонни встал за кресло, уперся подбородком в его шершавую спинку и поднял ясные глаза.

– Вам нравится Вера?

– А? – сказал Валентин Эдуардович и нервно погладил лысину. – М-м… То есть да. Да… Но, увы, мне кажется, я ей не нравлюсь.

– Это не так, – деловито объяснил Джонни. – Вы ей нравитесь. В общем. Ей не нравится только ваша прическа. То есть то, что прически нет…

Валентин Эдуардович опять хотел потереть свою блестящую голову, но раздумал. Снял очки и жалобно сощурился.

– Эх, Женя, – грустно сказал он. – Это не самый большой мой недостаток. Но к сожалению, самый неисправимый.

– Может быть, исправимый, – возразил Джонни. – Вот. – И он протянул пузырек и бумагу, где был переписан рецепт и письмо неизвестного лекаря.

Узнав, какое снадобье принес ему Джонни, Валентин Эдуардович заметно разволновался. Сначала стал смеяться печальным смехом, потом заходил из угла в угол и начал говорить, что он очень ценит Джоннины старания и очень благодарен ему за доброе отношение, но (увы, увы и увы!) в природе не существует сил, которые заставили бы облысевшую голову снова покрыться волосами. Если бы такие силы были, современная наука давно бы их открыла.

– Современная наука многое позабыла, – опять возразил Джонни. – Вот недавно в «Очевидном-невероятном» рассказывали про древнюю медицину. Там такие вещи делались, что сейчас никто не верит…

– Гм… – Валентин Эдуардович остановился. – В твоих рассуждениях много логики. Но… нет-нет, Женя. Спасибо, но я выглядел бы смешным в собственных глазах, если бы решился на такой эксперимент. Это недостойно здравомыслящего человека.

– Жаль… Ну, вам виднее, конечно, – вздохнул Джонни. – А пузырек я вам все же оставлю…

– Да зачем же он мне?

– А мне он и совсем ни за чем, – печально сказал Джонни.

Огорченный, он вышел на улицу. Странные люди – эти кандидаты наук. «Недостойно здравомыслящего человека…» Что тут недостойного? Взял бы да попробовал! Если Вовкино зелье действует, завтра утром, перед отъездом, Валентин Эдуардович был бы уже не лысый, а как бы стриженный под машинку. Сперва это некрасиво (Джонни знает по себе), но скоро волосы становятся длиннее, и тогда делай прическу и сватайся на здоровье.

Трудное ли это дело – помазать жидкостью башку? Так нет же, принцип не позволяет… Зря только бедного Алхимика заставили ночью колдовать. Всей пользы от этого – Джоннина волосатая коленка…

Но… Стоп! Если волосы на ней прорастут – это же доказательство!

Тогда уж Валентин Эдуардович не откажется. Надо завтра утром прибежать к нему и показать: «Вот! А вы спорили! Мажьтесь!»

А вдруг он уже вылил снадобье в раковину?

Джонни помчался назад, в гостиницу, но у самого входа вспомнил суровую администраторшу. Тогда он пошел вдоль здания, становясь на цыпочки у каждого окна: Валентин Эдуардович жил на первом этаже. В пятом или шестом окне Джонни увидел его.

Валентин Эдуардович стоял перед зеркальным шкафом и держал стеклянную пепельницу. Он осторожно макал в нее свернутый платок. Влажным платком Валентин Эдуардович старательно натирал свое блестящее темя.


Весь день Джонни хотелось посмотреть: что там с коленкой? Но Катя говорила:

– Не смей. Переохладишь, и сорвется опыт.

Иногда коленка чесалась, а порой кожу покалывало. Может быть, это проклевывались волоски.

Перед сном Джонни не выдержал и размотал бинт. Левая коленка была абсолютно гладкой – и на вид, и на ощупь. Она ничем не отличалась от правой, разве что была почище.

Сначала Джонни очень расстроился, но потом сказал себе, что горевать рано: прошло всего полсуток. Он снова забинтовал колено…

Проснулся Джонни рано. За ночь повязка сбилась. Джонни с замиранием души потянул из-под одеяла ногу…

И перестал дышать.

Коленка была черная.

Она была черная, как… Сказать, «как у негра»? Но любой самый темный негр позавидовал бы этой густой, без всяких оттенков черноте. Коленка была такой, словно ее осторожно обмакнули в блюдечко с тушью. Лишь посередине тянулся, как розовая нитка, след от облупившейся царапины.

– Ой, мамочка… – с тихим стоном сказал Джонни и на правой ноге, будто левая коленка не просто почернела, а была раздроблена картечью, поскакал в ванную.

Сначала он мыл коленку горячей водой и туалетным мылом. Потом Вериным шампунем. Потом скреб нейлоновой мочалкой и даже попробовал оттирать пастой «гои».

С таким же успехом можно было стараться отмыть добела черный резиновый мячик. Джонни лишь добился, что коленка стала блестеть, как носок офицерского сапога, начищенного перед парадом.

Закрывая коленку ладонями, Джонни упрыгал в свою комнату и влез в модные вельветовые брюки, которые ему недавно подарили на день рождения.

Потом он сел на край постели и с головой ушел в черные думы.

Таким и нашла его прибежавшая Катя.

Она увидела на Джонни вельветовые клеши и обрадованно спросила:

– Получилось?

Джонни встал и молча подтянул штанину.

– Ой-я-я, – тихо сказала Катя. Села на корточки, внимательно обследовала коленку и подняла на Джонни синие страдающие глаза. – Чем оттирал?

– Всем. Даже купоросом, – процедил Джонни. – Подлец твой Шестопалов. Неуч. Шарлатан… – Он опустил брючину и печально сказал: – Пойду.

– Бить Вовку? – понимающе спросила Катя.

– Вовка подождет. К Валентину Эдуардовичу… Катька, он же думает теперь, что я нарочно…

– Ой-я-я, – опять сказала Катя. – Про него-то я забыла.

– «Забыла»! Зато я только про него и думаю! Вот выходит он на сцену, снимает по привычке берет…

– Ну, мне кажется, он увидел свою голову раньше, – успокоила Катя.

– «Раньше»… Не все ли равно? Ой, Катька… Может, бежать в тайгу или в Антарктиду?

– Я с тобой, – мужественно сказала Катя.

– Нет, – решил Джонни. – Лучше уж пойду к нему. Сам. Навстречу грозе…

– Я с тобой, – снова твердо сказала Катя. – Идем?

Но идти не пришлось. Раздался звонок, Джонни услышал, как мама пошла открывать дверь, а потом в передней прозвучал отчетливый голос Веры Сергеевны:

– Где. Этот. Изверг?


Вот уж не знаешь, когда ждать беды, а когда спасения… Гроза обошла Джонни стороной. Едва задела крылом. Потому что папа, услыхав историю со старинным лекарством, вдруг согнулся пополам, будто ему в живот попали футбольным мячом, вытаращил глаза и начал дико хохотать. Он хохотал, икая, плача и даже булькая. Мама, которая пошла за валерьянкой для себя и для Веры, отдала ее папе.

Катя, увидев, что большой опасности для Джонни уже нет, незаметно подмигнула ему и тихонько исчезла.

Папа продолжал стонать от смеха. Мама вдруг начала кусать губы. А Джонни не улыбнулся. С непонятной грустью он смотрел, как Вера укладывает чемоданы.

…Она уехала после обеда. Вслед за Валентином Эдуардовичем, который укатил еще утром в туго натянутом на уши берете. С мамой и папой Вера простилась очень ласково, а с Джонни сухо.

Вскоре после этого краска на Джонниной коленке пошла трещинками и кое-где зашелушилась. А еще через час начала отслаиваться тонкими пленками…

Под вечер Джонни сидел на подоконнике в покинутой Вериной комнате и задумчиво счищал с колена последние черные кожурки. Все в комнате было так же, как при Вере, – та забрала с собой только два чемодана, а крупные вещи решила увезти позднее.

Раньше Джонни приходил сюда – будто вступал на территорию, занятую враждебной армией, а теперь здесь ему ничего не грозило. И пришла к Джонни странная печаль.

В комнату заглянула мама. Задержалась в дверях. Внимательно посмотрела на Джонни и тихонько спросила:

– Ну? Что притих, искатель приключений?

Джонни поднял грустные глаза.

– Мам… А ведь в общем-то она совсем не плохой человек.

– Наконец ты это понял, – сказала мама.

– Да… – вздохнул Джонни. Иногда он умел быть самокритичным. – Знаешь, мама, мне даже кажется, что я буду по ней скучать…

Мама, как девочка, села на подоконник. Рядом с Джонни. Взяла его за плечи. Покачала туда-сюда.

– Эх ты, воробушек… Ничего, она будет ездить к нам в гости. А мы скоро поедем к ней на свадьбу.

– И я? – усомнился Джонни. – Думаешь, она мне обрадуется?

Мама засмеялась:

– Обрадуется. Не так уж она и сердится.

– А Валентин Эдуардович? Он-то, наверно, после этой истории меня и совсем видеть не захочет.

– Захочет. Знаешь, что он сказал? «Все это – досадная случайность. Я уверен, что Женя действовал из самых благородных побуждений…» А еще он попросил: «Передайте Жене, что он все равно кузнец моего счастья».

– Как это? – изумился Джонни.

– Ну, видишь ли… Когда Вера поняла, какие страдания он терпит, чтобы стать ее женихом, она больше не колебалась… В одной старинной пьесе есть такие слова: «Она меня за муки полюбила…»

Джонни задумчиво сказал:

– По-моему, она все решила еще раньше.

– Возможно. И все же этот случай был последней каплей…

Джонни подумал и хмыкнул:

– Ничего себе капля! Целый пузырек.

Мама посмеялась вместе с ним и поднялась.

– Посиди, – попросил Джонни. – Мне одному что-то скучно…

– Да, «посиди». А кто будет готовить ужин?.. Ты не заскучаешь, вон к тебе Катя идет.

– Где? – оживился Джонни. – Я не вижу… О-о-о! Вот это да!

Катька переходила улицу. Сейчас она была совсем не похожа на загорелого поцарапанного мальчишку. Она была прекрасна, как в тот день, когда Джонни первый раз увидел ее на весеннем карнавале. В светлом пышном платьице и белых босоножках, она походила на маленького лебедя из балета Чайковского, который недавно показывали по второй программе.

Джонни почему-то заволновался, поправил вельветовую штанину и разгладил воротничок.

Катя впорхнула в комнату. Играя белой сумочкой, спускавшейся с плеча на тонком ремешке, она прощебетала:

– Джонни, пойдем с нами в парк? Там выступает летний цирк, мама купила три билета.

– Как я пойду? – огорченно откликнулся Джонни. – Я досиживаю то, что осталось. Последний вечер сегодня…

– Отпросись, – пританцовывая, сказала Катя.

– Опять просить? Ну уж, фигушки!

– Тогда я сама… – Она выскочила за порог и через полминуты привела за руку Джонниного папу.

Поглядывая на Джонни, папа сказал:

– Вам, Екатерина Дмитриевна, я ни в чем отказать не могу. Этот герой может считать, что получил помилование.

– Не надо мне никакого помилования! – ощетинился Джонни.

– Здрасьте, я ваша тетя! А что тебе надо?

– Милуют тех, кто виноват…

– Ага. А ты, конечно, во всем прав! Так?

– Так, – задумчиво сказал Джонни.

– И значит, по-прежнему будешь кулаками выяснять отношения с этим… со Шпуней!

Джонни подумал.

– Нет, пожалуй… Кажется, мы помирились.

Папа сказал с облегчением:

– Один вопрос отпадает сам собой… А как насчет звания «демагога», которым ты наградил родного отца?

Джонни встрепенулся и даже обрадовался:

– Да, тут я конечно!.. Это от необразованности. Ты уж, папа, не сердись.

– То-то же, – сказал отец. – Остался вопрос о твоем выступлении в парке.

Джонни опять опечалился и с гордостью человека, готового до конца страдать за истину, проговорил:

– Тут я все равно прав. Мне сам Валентин Эдуардович сказал.

– Он просто деликатный человек…

– Нет! Он всерьез говорил, что я хорошо выступил.

– Да, – вмешалась Катя. – В газете ведь так же написано.

– В какой газете? – разом спросили папа и Джонни.

– Вы не читали? – удивилась Катя. – Вы, товарищи, совершенно отстали от жизни.

Она достала из сумочки порядком помятый лист городской газеты. Наверху страницы было крупно напечатано: «Горны трубят! Пионерское лето в разгаре!» Джонни увидел несколько фотоснимков, на которых ребята качались на качелях, куда-то бежали, взявшись за руки, и били в барабаны…

– Вот… – Катя показала на маленькую заметку в уголке листа. Заметка называлась «На важную тему».

Папа и Джонни, стукнувшись над газетой головами, стали читать:

«В субботу ребята из городского пионерского лагеря с удовольствием прослушали лекцию об истории нашего родного города. Ее прочитал приехавший из Москвы кандидат исторических наук В.Э. Верхотурский. Перед лекцией выступил четвероклассник школы № 2 Женя Воробьев. В своей короткой речи он поднял серьезный вопрос о том, что некоторые владельцы частных автомашин нарушают существующие правила и ставят свои гаражи в самых неподходящих местах, в том числе и на площадках, которые ребята сами построили для своих игр. Надо надеяться, что городские власти не оставят эту тревожную проблему без внимания.

Член молодежного литературного объединения, ученик девятого класса школы № 2 Сергей Волошин».

Джонни прыгнул к окошку и нырнул в него головой, словно хотел выброситься со второго этажа. Катя и отец в панике вцепились в его штанины. Перегнувшись вниз, Джонни завопил:

– Серега! Се-ре-га-а!

На первом этаже открылось окно, и показалась голова Сережки Волошина.

– Чего голосишь? Я работаю!

– Работай на здоровье! Только скажи, как ты заметку про мою речь написал? Тебя же на лекции не было!

– Ну и что? Мне Борис Иванович рассказал. Он и в редакцию позвонил, просил, чтобы напечатали…

Джонни сел на подоконник и посмотрел на отца.

– Вот! А ты говоришь…


Джонни и Катя шагали по Песчаной улице к большим домам: надо было зайти за Катиной мамой. Вечер был очень теплый и хороший. Невысокое солнце будто рассыпало по крышам и тополям золотистый порошок. Было так красиво… И Катя была красивая. Джонни несколько раз отставал, чтобы полюбоваться ею с некоторого расстояния.

Красивая Катя наконец оглянулась и сказала:

– Что ты плетешься, как больная корова? И так проторчали у тебя дома с твоими спорами-разговорами. Вот опоздаем в цирк…

Джонни не терпел напрасных упреков. Ни от кого, даже от Катьки, будь она хоть сама принцесса. Он тут же ответил, что нечего было к нему приходить. Шла бы без него, если торопится.

Катя объяснила, что тогда бы пропал билет.

– Позвала бы своего Вовочку, – посоветовал Джонни.

Катя вздохнула:

– Вовочка не может. Он тоже сидит…

– Так ему и надо, – проворчал Джонни. Но все же поинтересовался: – А за что?

– Помнишь, в каком флаконе было его лекарство?

– Откуда я помню?.. В зеленом каком-то.

– Это флакон из-под лосьона…

– Из-под чего?

– Ну, жидкость такая, вроде одеколона. Чтобы освежаться после бритья.

– А, знаю! У папы есть. Ну и что?

Катя печально сказала:

– Ничего особенного. Вчера утром Вовкин папа перепутал флаконы. Он протер нашим лекарством побритые щеки.


Мушкетер и фея | Мушкетер и фея | Неудачный опыт