home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

Цюрих

— Может быть, принести вам что-нибудь выпить, чтобы не так скучно было ждать?

Посыльный, малорослый щуплый человечек, разговаривал по-английски почти без акцента. Он был одет в униформу цвета хаки; на груди у него поблескивала латунная табличка с именем.

— Нет, спасибо, — чуть улыбнувшись, ответил Бен Хартман.

— Вы уверены? Может быть, чаю? Кофе? Минеральной воды? — посыльный уставился на Хартмана, и в его блестящих глазах без труда можно было разглядеть пыл человека, у корого остается всего лишь несколько минут на то, чтобы урвать хоть какие-то чаевые. — Я так сожалею, что ваша машина задерживается.

— Ничего, не беспокойтесь.

Бен стоял в вестибюле отеля “Сен-Готард”, первоклассного заведения, с XIX века обслуживающего богатых деловых людей всего мира. “И, никуда не денешься, я один из них”, — язвительно сказал он себе. Он уже освободил номер и теперь лениво размышлял о том, как бы намекнуть посыльному, чтобы тот не таскал с места на место его сумки и вообще перестал повсюду ходить с ним, держась на расстоянии пяти футов за спиной, как бенгальская невеста, и непрерывно извиняясь за то, что машина, которая должна доставить Бена в аэропорт, до сих пор не появилась. Во всем мире роскошные отели гордятся тем, что стараются как можно большее баловать своих клиентов, но Бен, которому пока что довелось путешествовать совсем немного, всегда находил такое обслуживание чрезмерно назойливым и очень раздражался из-за него. Он уже давно пытался выбраться из кокона, кокон — затасканный набор ритуалов, связанных с обслуживанием сильных мира сего, — в результате остался несокрушимым, и посыльный воспринимал Бена так и только так, к мог воспринимать, — видел в нем очередного богатого испорченного американца.

Бену Хартману исполнилось тридцать шесть лет, но сегодня он ощущал себя гораздо старше. Причина этого крылась не только в смене часового пояса, хотя он и впрямь лишь вчера прибыл из Нью-Йорка и все еще чувствовал себя разбитым из-за разницы во времени. Нет, это было связано еще и с тем, что он снова попал в Швейцарию. В былые, куда более счастливые дни он проводил здесь много времени, с бешеной скоростью съезжал на лыжах со склонов, с бешеной скоростью ездил на машине, ощущая себя диким призраком среди серьезных законопослушных бюргеров. И сейчас ему хотелось снова стать таким, как прежде, но из этого ничего не могло получиться. Он не бывал в Швейцарии четыре года, с тех пор как здесь погиб Питер, его брат-близнец и самый лучший в мире друг. Бен знал, что поездка вызовет воспоминания, но не ожидал, что они окажутся настолько острыми. Лишь теперь он понял, какую совершил ошибку, приехав сюда снова. С первой же минуты после того, как он сошел с самолета в аэропорту Клотен, Бен испытывал раздражение и ощущал только ярость, горе и одиночество.

Впрочем, ему удавалось не показывать виду. Вчера днем он провернул одно небольшое дело, а сегодня утром ему предстояла душевная встреча с доктором Рольфом Грендельмайером из Швейцарского государственного “Унион банка”. Как это ни глупо, но клиент должен чувствовать себя счастливым, и поэтому рукопожатия и улыбки были неотъемлемой частью работы Бена. Если же быть честным с самим собою, то именно в этом как раз и состояла его работа, и порой Бен испытывал боль оттого, что ему удалось так легко войти в роль единственного оставшегося в живых сына легендарного Макса Хартмана, предполагаемого наследника семейного состояния и кабинета руководителя “Хартманс Капитал Менеджмент”, фирмы с многомиллиардным оборотом, основанной его отцом.

К этому времени Бен полностью освоил весь арсенал, которым должен располагать финансист мирового уровня, — его гардеробы были битком набиты костюмами от Бриони и Китона, его улыбка была спокойной и ободряющей, рукопожатие — мягким, и, что самое главное, его взгляд был внимательным, ровным и участливым. Собеседники видели в этом взгляде ответственность, надежность и мудрость, хотя обычно он служил прикрытием для смертельной скуки.

Но на самом деле Бен приехал в Швейцарию вовсе не ради бизнеса. Из Клотена небольшой самолет должен был доставить его в Санкт-Мориц, где ему предстояло кататься на лыжах с одним очень богатым пожилым клиентом, его женой и его внучкой, которая, по слухам, была очень красива. Клиент вежливо, но настойчиво пытался “выкрутить руки” Бену. На Бена многие положили глаз, и он это хорошо знал. Это была одна из тех опасностей, которые неизбежно влек за собой образ представительного, богатого, “подходящего” мужчины, одинокого обитателя Манхэттена: клиенты Бена непрерывно пытались женить его на своих дочерях, племянницах, кузинах. Вежливо отказываться было не так уж просто. К тому же не следовало исключать возможность того, что когда-нибудь и впрямь удастся встретить женщину, которая понравилась бы ему. К тому же Макс мечтал обзавестись внуками.

Макс Хартман, филантроп и человек с немыслимо тяжелым характером, был основателем “Хартманс Капитал Менеджмент”. Бежавший из фашистской Германии эмигрант, обязанный всеми своими достижениями лишь самому себе и больше никому, он сразу же по окончании войны появился в Америке с вошедшими в поговорку десятью долларами в кармане, основал инвестиционную компанию и неуклонно расширял ее, пока ее обороты не достигли нынешнего многомиллиардного уровня. Сейчас старому Максу шел восьмой десяток, он уединенно жил в великолепном поместье в Бедфорде, штат Нью-Йорк, и до сих пор управлял компанией, о чем никто и никогда не забывал.

Пока самолет Питера не рухнул с небес, Бен мог заниматься тем делом, которое любил по-настоящему — учить, и в частности учить таких детей, от которых отступились все остальные. Он преподавал в пятом классе школы для трудных детей в той части Бруклина, которая известна под названием Ист Нью-Йорк. Многие дети были страшными, уже готовыми бандитами — мрачные десятилетние подростки, вооруженные не хуже колумбийских наркобаронов. Но тем не менее им нужен был учитель, причем беспристрастный, которому было бы на все это плевать. Бен был именно таким, и ему действительно удавалось каждый раз помочь кому-то изменить жизнь к лучшему.

Однако же, когда Питер погиб. Бен вынужден был заняться семейным бизнесом. Он говорил своим друзьям, что таким было обещание, которое заставила его дать умирающая мать, да и сам он подозревал, что обещание было именно вырвано у него, а не дано добровольно. Рак там или не рак, но он никогда не мог никоим образом противиться матери. Он вспоминал ее искаженное болью лицо, мертвенно-бледную от химиотерапии кожу, похожие на синяки красноватые пятна под глазами. Она была почти на двадцать лет моложе отца, и Бен даже представить себе не мог, что она умрет первой. “Работай дотемна”, — говорила она, мужественно улыбаясь. Вторую часть фразы она не договаривала. Макс прошел через Дахау и остался в живых только для того, чтобы потерять сына, а теперь ему предстояло вот-вот потерять еще и жену. Сколько же в состоянии выдержать человек, пусть даже и необычайно крепкий?

— Неужели он потерял и тебя тоже? — прошептала она. Бен в то время жил в пяти кварталах от школы на шестом этаже ветхого многоквартирного дома без лифта, где коридоры пропахли кошачьей мочой, а линолеум на полу вздулся и пошел пузырями. Никаких денег от родителей Бен из принципа не принимал.

— Ты слышишь меня, Бен?

— Но мои дети, — сказал Бен и сам услышал в собственном голосе, что уже сдался. — Я им нужен.

— Ты нужен ему, — очень тихо ответила мать, и на этом разговор закончился.

Итак, теперь он обедал с богатыми клиентами, заставлял их ощущать себя чрезвычайно важными персонами, чувствовать себя обласканными и польщенными тем, что им уделяет внимание не кто иной, как сын основателя фонда. Еще он тихо и незаметно работал на общественных началах в центре для “трудных детей”, стараясь сделать своих пятиклассников послушными и благонравными, словно алтарные служки. А все остальное время, которое только мог выкроить, он посвящал лыжам, парапланеризму, сноубордингу, скалолазанию, а также женщинам, хотя был разборчив и избегал слишком уж продолжительных знакомств.

Старому Максу придется подождать.

Внезапно обстановка холла отеля “Сен-Готард”, выкрашенного в красно-розовые тона и уставленного темной тяжелой венской мебелью, показалась ему гнетущей.

— Вы знаете, я решил, что, пожалуй, лучше подожду на улице, — сказал Бен посыльному.

Человек в хаки жеманно улыбнулся в ответ:

— Конечно, сэр, как вам будет угодно.

Моргая, Бен вышел на яркое полуденное солнце и остановился на тротуаре Банхофштрассе, величественного проспекта, обсаженного липами. По обеим сторонам красовались дорогие магазины, кафе и множество небольших известняковых особняков, в которых размещались финансовые учреждения.

Посыльный с багажом торчал у него за спиной, пока Бен не сунул ему пятидесятифранковую купюру и жестом не велел убираться.

— Премного благодарен, сэр! — воскликнул коридорный с плохо разыгранным удивлением.

Швейцары должны были предупредить его, когда автомобиль появится на вымощенной брусчаткой аллее слева от отеля, так что Бен не спешил. Ветер с Цюрихского озера приятно освежал после долгого времени, проведенного в душных и горячих комнатах, воздух в которых был пропитан запахом кофе и не столь сильным, но тоже безошибочно узнаваемым сигарным дымом.

Бен прислонил свои новенькие лыжи “Волант Ти Супер” к одной из коринфских колонн, возле которой стояли и все остальные его вещи, и стал наблюдать за происходящим на улице спектаклем с участием незнакомых прохожих. Неприятный на вид молодой бизнесмен, что-то кричащий в сотовый телефон. Толстая женщина в красной пухлой куртке, толкающая перед собой детскую коляску. Возбужденно болтающая толпа японских туристов. Высокий мужчина среднего возраста с седеющими волосами, собранными в хвостик, одетый в деловой костюм. Курьер с коробкой лилий, обряженный в броскую оранжево-черную униформу цветочного магазина “Блюменгаллери”. Эффектная молодая блондинка в дорогой одежде, держащая в руке хозяйственную сумку от “Фестинер” и глядящая прямо на Бена; впрочем, она сразу отвела взгляд и тут же еще раз посмотрела на него — хотя и мельком, но он успел уловить в ее глазах явный интерес.

“Было бы время да место...” — подумал Бен. Он снова принялся бесцельно рассматривать толпу. С Левенштрассе, до которой было не более пятисот футов, доносился нескончаемый приглушенный гул машин. Где-то рядом нервно тявкнула собака. Прохожий средних лет, одетый в яркую спортивную куртку странного красноватого оттенка, слишком уж броскую для Цюриха. И тут Бен заметил мужчину примерно своего возраста, целеустремленно шагающего мимо витрины “Косс кондитерай”. Что-то в его облике показалось Бену знакомым.

Очень знакомым.

Он присмотрелся повнимательнее. Неужели... Неужели это его старый приятель по колледжу Джимми Кавано? Бен весело улыбнулся.

Джимми Кавано, которого он знал еще второкурсником в Принстоне. Джимми вел тогда чудесную жизнь за пределами кампуса, курил сигареты без фильтра, от которых любой нормальный человек неминуемо задохнулся бы, и мог перепить любого, даже Бена, обладавшего неплохой репутацией по этой части. Джимми был родом из небольшого городка под названием Хомер, расположенного на северо-западе штата Нью-Йорк, и оттуда он привез огромное количество всяких историй. Как-то ночью, после того как он научил Бена запивать текилу пивом, он несколько часов подряд рассказывал байки о популярном в их городе развлечении — вернее, местном виде спорта, — под названием “повали корову”. Бен тогда чуть не помер со смеху. Джимми был стройным, мускулистым парнем, хитрым и остроумным, неистощимым на всякие проделки, хорошо знал жизнь и обладал прекрасно подвешенным языком. И, что самое главное, он казался гораздо более живым, чем большинство молодых людей, с которыми Бену приходилось иметь дело: типчиков с вечно липкими ладонями, которые профессионально торговали шпаргалками к вступительным экзаменам в юридические колледжи и бизнес-школы, претенциозных знатоков французского языка с их ароматизированными гвоздикой сигаретами и черными шарфами, угрюмых, словно разочаровавшихся в жизни. Весь протест, на который они были способны, ограничивался флаконом зеленой краски для волос. Джимми, похоже, старался держаться в стороне от всего этого, а Бену доставляла большое удовольствие и даже льстила дружба с ним, хоть он и завидовал той легкости, с какой Джимми шел по жизни. Как это часто бывает, после колледжа они больше не общались: Джимми получил какую-то должность в Джорджтаунской дипломатической школе, а Бен остался в Нью-Йорке. Никто из них особо не скучал по колледжу, а затем время и расстояние сделали свое обычное дело. Но Бен до сих пор изредка вспоминал Джимми Кавано и думал, что тот был, пожалуй, одним из немногих, с кем он был бы не прочь поболтать.

Джимми Кавано — это был действительно Джимми — подошел так близко, что Бен смог разглядеть его дорогой костюм, поверх которого было надето коричневое пальто, и сигарету. Он заметно раздался в плечах, но это, без сомнения, был не кто иной, как Кавано.

— Иисус! — громко произнес Бен. Он сделал несколько шагов по Банхофштрассе навстречу Джимми, но вспомнил о своих “волантах”, которые не хотел оставлять без присмотра даже швейцарам (кто знает, насколько они бдительны). Он вскинул их на плечо и пошел к Кавано. Рыжие волосы Джимми выцвели и немного поредели, веснушчатое лицо покрыдось морщинами, одет он был в костюм от Армани за две тысячи долларов, и какого черта он мог делать именно здесь, в Цюрихе? Внезапно их глаза встретились.

Джимми широко улыбнулся и шагнул к Бену, протянув ему левую руку. Правую руку он держал засунутой в карман пальто.

— Хартман, старый ты пес! — выпалил Джимми, не дойдя пяти ярдов до Бена. — Рад тебя видеть, дружище!

— Боже мой, это действительно ты! — воскликнул Бен. Но тут он увидел странную металлическую трубу, торчащую из кармана пальто его старого друга. Он понял, что это глушитель и дуло смотрело из кармана Кавано вверх, прямо на Бена.

Это могло быть одной из всегдашних странных шуток доброго старого Джимми. Бен шутливо поднял руки и увернулся от воображаемой пули, но тут заметил, как Джимми Кавано чуть заметно пошевелил правой рукой. Это было то плавное движение, которое нельзя спутать ни с каким другим: именно так нажимают на спусковой крючок.

Случившееся потом заняло считанные доли секунды, но время, казалось, растянулось, замедлилось почти до полной остановки. Совершенно не раздумывая, неожиданно даже для самого себя, Бен взмахнул лежавшими на правом плече лыжами, инстинктивно пытаясь закрыться ими от оружия, и при этом зацепил своего старого друга по шее.

Мгновением позже — или в то же самое мгновение? — он услышал звук выстрела, ощутил затылком движение воздуха, и самая настоящая пуля расколола стеклянную витрину в каких-то пяти футах от него.

Это невозможно!

Не ожидавший удара Джимми потерял равновесие и взревел от боли. Падая, он протянул руку к лыжам. Одну руку. Левую. У Бена внутри похолодело, будто он проглотил здоровенный кусок льда. Когда человек спотыкается, он инстинктивно вытягивает обе руки, роняя при этом свой чемодан, авторучку, газету — любой предмет, который может держать в этот момент. Но существуют и такие вещи, которые не выпускают из рук, — вещи, в которые вцепляются намертво.

Пистолет был настоящим.

Бен услышал, как загремели лыжи, падая на тротуар, заметил тонкую полоску крови на щеке Джимми, увидел, что Джимми уже пришел в себя и поднимается на ноги. В следующий миг Бен пригнулся, сорвался с места и помчался по улице.

Пистолет был настоящим. И из этого самого пистолета Джимми только что выстрелил в него.

Путь Бену преграждали толпы покупателей и спешащих на ленч бизнесменов. Пробираясь через толпу, он несколько раз сталкивался с людьми, которые громко возмущались его поведением. Невзирая на это, он, как можно быстрее, бежал вперед, петлял из стороны в сторону, надеясь, что это поможет ему ускользнуть.

Черт побери, что же происходит? Это безумие, полное безумие!

Он допустил ошибку — очень грубую ошибку, — оглянувшись на бегу через плечо и непроизвольно замедлив при этом шаг. Его лицо, как вспыхнувший маяк, мелькнуло перед бывшим дружком, который по каким-то непонятным причинам зациклился на том, чтобы убить его. И тут же в каких-то двух футах от Бена лоб молодой женщины взорвался, в стороны полетели красные брызги.

Бен задохнулся от ужаса.

Иисус Христос!

Нет, это не могло происходить на самом деле, это было нереально, это был какой-то странный кошмар.

Он видел, как полетели каменные крошки, выбитые пулей из мраморного фасада узкого офисного здания, с которым он только что поравнялся. Кавано гнался за ним по пятам. Теперь он отставал от Бена на каких-то жалких пятьдесят футов, и, хотя ему приходилось стрелять на бегу и в толпе, его пули ложились слишком уж близко к цели.

Он пытался убить меня, нет, он собирается убить меня.

Бен внезапно сделал ложный выпад вправо, затем рванулся влево, прыгнув вперед насколько мог, и побежал прочь: В Принстоне он занимался бегом на восемьсот метров и теперь, через пятнадцать лет, хорошо понимал, что его единственный шанс остаться в живых состоит в том, чтобы собрать все силы и бежать как можно быстрее. Его туфли не слишком годились для бега, но, ничего не поделаешь, придется им выступить в качестве кроссовок. Ему нужно было определить направление, четко представить себе цель, конечную точку — это всегда помогало справиться с растерянностью. Думай, будь все оно проклято! Вдругв его голове словно сработал переключатель: на расстоянии квартала отсюда расположен Шопвилль, крупнейший в Европе подземный торговый комплекс, потрясающий воображение храм потребления. А оттуда можно попасть на Гауптбаннхоф, главный железнодорожный вокзал.

Его внутреннему взору предстал вход — шеренга эскалаторов на Банхофплатц. Пройти через подземные галереи всегда быстрее и легче, нежели пробиваться сквозь постоянную толчею наверху. Он сможет найти там убежище. Только сумасшедший решился бы преследовать его внизу. Бен побежал по-спринтерски, высоко поднимая колени, мягко ставя ступни на внешнюю сторону, как на тренировках, когда он буквально глотал круг за кругом, ощущая только ветер, охлаждавший разгоряченное лицо. Удалось ли ему оторваться от Кавано? Он больше не слышал за спиной его шагов, но тем не менее не позволял себе расслабиться. Мысли были заняты только одним — он бежал.

Блондинка с сумкой от “Фестинер” закрыла свой крошечный сотовый телефон и сунула его в карман голубого костюма от “Шанель”, ее бледные губы, накрашенные блестящей помадой, сжались в раздраженной гримасе. Сначала все шло точно, как часы. Ей понадобилось лишь несколько секунд, чтобы понять, что мужчина, стоящий перед “Сен-Готардом”, мог быть тем, кто им нужен. По внешнему виду ему тридцать с небольшим, квадратное лицо с крепким подбородком, кудрявые каштановые волосы, кое-где чуть заметно тронутые сединой, и зеленовато-карие глаза. Приятный мужик, она бы даже сказала, что интересный, но с недостаточно характерной внешностью, чтобы она могла четко опознать его на расстоянии. Но это не имело значения — выбранный ими стрелок наверняка мог опознать его, они в этом нисколько не сомневались.

Сейчас, однако, ситуация несколько вышла из-под контроля. Объектом покушения был дилетант, обладающий поистине мизерным шансом уцелеть после встречи с профессионалом. Впрочем, дилетанты постоянно тревожили ее. Они делали странные и непредсказуемые ошибки, наивность их поведения не поддавалась рациональным прогнозам. Именно это только что и продемонстрировал этот неуловимый тип. Конечно, его сумасшедшее, излишне затянувшееся бегство могло лишь отсрочить то, что неминуемо должно произойти. Но все это дело займет слишком много времени, а его и так не очень много. Сигма-1 будет недоволен. Она глянула на свои маленькие наручные часики, украшенные драгоценными камнями, вновь достала телефон и сделала еще один звонок.

Бен Хартман тяжело дышал, все мышцы болели от нехватки кислорода, и на эскалаторе он позволил себе приостановиться и перевести дух. Ему необходимо было за долю секунды принять верное решение. Над головой мелькнула синяя вывеска “1. UNTERGESCHOSS SHOPVILLE”[1]. Эскалатор, ведущий вниз, был битком забит покупателями, нагруженными сумками и колясками, и ему пришлось воспользоваться эскалатором, двигавшимся вверх, на котором было относительно мало народу. Бен ринулся вниз, задев локтем молодую парочку, — они держались за руки и заняли весь проход. Он замечал устремленные на себя изумленные взгляды, в которых можно было прочесть и испуг и насмешку.

Теперь он бежал по центральному атриуму комплекса, его ступни упруго отталкивались от черного резинового покрытия пола, и он уже позволил себе надеяться на благополучный исход, но тут же понял, что допустил серьезнейшую ошибку. Вокруг него послышались вопли, а сзади — несколько частых выстрелов. Кавано пришел за ним сюда, в замкнутое, битком набитое людьми пространство. В зеркальной витрине ювелирного магазина Бен заметил белую вспышку пистолетного выстрела. В тот же миг пуля прошила сверкающие панели на фасаде магазина путеводителей для туристов, обнаружив под красным деревом дешевую плиту из ДСП. Началось форменное столпотворение. Старик в мешковатом костюме, находившийся в пяти футах от Бена, схватился за горло и опрокинулся, словно сбитая кегля; его манишка сразу же промокла от крови.

Бен нырнул за информационный стенд — продолговатую конструкцию из стекла и бетона, примерно пяти футов в ширину, — главной частью которого был список магазинов, написанный на трех языках изящными белыми буквами на черном фоне. По громкому звону стекла он понял, что пуля угодила в информационный стенд. А еще через полсекунды послышался резкий щелчок, и кусок бетона, отколотый от сооружения, тяжело шлепнулся к его ногам.

В считанных дюймах!

Еще один мужчина, высокий и крепкий, в верблюжьем пальто и стильной серой кепке, споткнулся в пяти футах позади него и рухнул на пол, убитый наповал попавшей в грудь пулей.

Бен был не в состоянии расслышать шаги Кавано в этом хаосе, но он мог судить о его перемещениях по отражавшимся в бесчисленных витринах вспышкам выстрелов и точно знал, что меньше чем через минуту Кавано его догонит. Все так же прячась за бетонным островом, он встал во весь свой шестифутовый рост и окинул безумным взглядом помещение в поисках нового убежища.

Между тем крики становились все громче. Галерея впереди была забита людьми, они кричали, визжали, пытались куда-нибудь укрыться, многие закрывали головы руками.

В двадцати футах находились эскалаторы с указателем “2. UNTERGESCHOSS”. Если он сможет добраться туда невредимым, то попадет на нижний уровень. А там уже счастье вполне может ему изменить. “Хуже и быть не может”, — подумал Бен и тут же увидел лужу крови, растекавшуюся из-под человека в верблюжьем пальто, который лежал в двух шагах от него. Проклятье, нужно что-то придумать. Но оторваться от Кавано невозможно. Хотя...

Он дотянулся до руки мертвеца и подтащил его к себе. У него оставались считанные секунды. Он рывком сдернул с мертвеца рыже-коричневое пальто и снял серую кепку, ощущая на себе недобрые взгляды покупателей, прячущихся около “Вестерн Юнион”. Однако на деликатность не было времени. Он влез в просторное пальто и надвинул кепку как можно ниже на глаза. Если он хочет остаться в живых, то надо преодолеть настойчивое желание помчаться как заяц к ведущим вниз эскалаторам. Ему довелось за свою жизнь немало поохотиться, и поэтому он хорошо знал — все, что слишком быстро и резко перемещается, может стать отличной мишенью для хладнокровного стрелка с твердой рукой. Поэтому он медленно поднялся на ноги и побрел, сутулясь, спотыкаясь, покачиваясь, как старый человек, потерявший много крови. Теперь он был видим и уязвим, как никогда, но вся эта игра должна продолжаться лишь до тех пор, пока он не доберется до эскалаторов. Самое большее — десять секунд. Так как Кавано наверняка считает его случайно раненным посторонним человеком, то не станет тратить на него еще одну пулю.

Сердце в груди Бена стучало, словно молот, все инстинкты требовали рвануться к эскалаторам. Но не сейчас, позже. Ссутулясь, опустив плечи, спотыкаясь и пошатываясь, он шел дальше, шагая как можно шире, но не настолько, чтобы вызвать подозрения. Пять секунд. Четыре секунды. Три секунды. На опустевшем эскалаторе, покинутом перепуганными людьми, человек в окровавленном верблюжьем пальто, повидимому, упал ничком, перед тем как ступени унесли его из поля зрения.

Пора!

Бездействие требовало от Бена едва ли не больших усилий, чем действие, все нервы в его теле тревожно подергивались. Бен выставил вперед руки, опустился на четвереньки и, низко пригнувшись, пробежал по оставшимся ступенькам вниз.

Сверху он услышал негодующий рев: Кавано разгадал его хитрость и сейчас бросится за ним. На счету была каждая секунда.

Бен побежал еще быстрее, но второй подземный этаж торгового комплекса, в отличие от верхнего, представлял собой настоящий лабиринт. Здесь не было прямых галерей с выходами на другую сторону Банхофплатц, а только проходы между рядами, самые широкие из которых были утыканы киосками из дерева и стекла, торгующими сотовыми телефонами, сигарами, часами, плакатами. Для никуда не спешащих покупателей они представляли интерес, для него же — преграду.

Но при этом они сокращали обзор и уменьшали шанс на то, что убийце удастся пристрелить его с большого расстояния. И, таким образом, давали Бену немного времени. Возможно, его хватит для того, чтобы обзавестись одной вещью, о которой он думал, не переставая, — щитом.

Он пробежал мимо скопления дорогих магазинчиков; “Фото-видео-ганц”, “Рэстселлер бачхэндланг”, “Презенс энд стиклер”, “Микроспот”. Потом ему попался “Киндербутик”, с витриной, битком набитой плюшевыми зверюшками; витрина была обрамлена выкрашенными в зеленый и золотой цвета наличниками с резным узором в виде плюща. Рядом сверкал хромом и пластиком магазинчик “Сюуисском”. Все они наперебой предлагали свои товары и услуги, и все были абсолютно бесполезными для него. Но вот совсем рядом, чуть правее, сразу же за офисом филиала “Кредит Сюисс Фольксбанк”, он заметил магазин с чемоданами. Он посмотрел на витрину, там были высоко нагромождены мягкие кожаные чемоданы — не то. Нужный ему предмет отыскался внутри — большой “дипломат” из полированной стали. Без сомнения сверкающее стальное покрытие было скорее декоративным, нежели функциональным, но оно тоже пригодится. Обязано пригодиться. Когда Бен ворвался в магазин, схватил “дипломат” и выбежал, он заметил, как хозяин, бледный и весь в поту, что-то истерично забубнил по телефону на “швейцарском немецком языке”. Никто не потрудился выбежать вслед за Беном, видимо, безумие дошло уже и досюда.

У Бена появился щит, но при этом он потерял много драгоценного времени. В тот самый момент, когда он выбегал из магазина чемоданов, он увидел, как витрина на мгновение украсилась странным изящным узором, изображавшим паутину, а затем рассыпалась градом осколков. Кавано был близко, настолько близко, что Бен не осмелился оглядеться вокруг и попытаться разглядеть его. Вместо этого он устремился вперед, прямо в толпу покупателей, выходящих из “Франсати”, большого супермаркета, расположенного в конце крестообразной площади. Подняв над головой “дипломат”, Бен прыгнул вперед, споткнулся о чью-то ногу и с трудом восстановил равновесие, потратив на это еще несколько бесценных мгновений.

Взрыв в нескольких дюймах от его головы, звук удара свинцовой пули о стальной “дипломат”. Тот дернулся в его руках, частично из-за удара пули, частично из-за рефлекторного сокращения мускулов... Бен заметил выпуклость на стальной поверхности с его стороны, как будто от удара маленьким молоточком. Пуля пробила первый слой; ее энергии чуть-чуть не хватило на второй. Щит спас его, но рассчитывать на то, что такое случится еще раз, ни в коем случае не следовало.

Перед глазами Бена все расплывалось, но он знал это место — Халле Ландемузеум; здесь всегда кишели толпы народа.

Сейчас здесь тоже было очень много людей, и все они кричали, съеживались в страхе, бежали, сами не зная куда. По мере того, как стрельба, кровопролитие и ужас придвигались ближе, паника усиливалась.

Бен нырнул в обезумевшую толпу, и она поглотила его. Выстрелы вроде бы на мгновение прекратились. Он швырнул чемодан на пол: тот уже сделал свое дело, а теперь блестящий металл мог только помочь врагу найти его в толпе.

Неужели все кончилось? У Кавано вышли все патроны? Или он перезаряжает оружие?

Бен метнулся в одном направлении, затем в другом, разыскивая надпись “Ausgang”, которая обозначала бы выход из путаницы коридоров. Может быть, я оторвался от него, подумал он. Однако он не осмелился еще раз оглянуться. Никаких “назад”. Только вперед.

В боковом проходе, ведущем к супермаркету “Франшати”, он заметил вывеску в фальшиво-деревенском стиле — из темного дерева, с позолоченными буквами — “КАТЦЕРКЕЛЛЕР-БЬЕРНХАЛЛЕ”. Она висела над альковом, в глубине которого находился вход в пустой ресторан. На вывеске поменьше красовалась надпись: “GESCHLOSSEN”. Закрыто.

Скрываясь в толпе мчащихся в том же направлении обезумевших людей, Бен рванулся туда. Сквозь псевдосредневековую арку, над которой красовалась вывеска, он вбежал в просторный пустой зал. С потолка свешивались чугунные цепи, поддерживающие огромные деревянные люстры, стены украшали средневековые алебарды и гравюры, изображавшие сцены из жизни средневекового дворянства. Средневековый мотив продолжали и тяжелые круглые деревянные столы, в нарочито примитивной резьбе которых было запечатлено чье-то представление об оружии пятнадцатого века.

С правой стороны зала тянулась длинная стойка бара, и Бен поспешно нырнул за нее, громко хватая ртом воздух; все его отчаянные попытки сохранять тишину были безрезультатны. Его одежда промокла от пота. Сердце гулко стучало с невероятной быстротой, и он морщился от боли в груди.

Он постучал по ящику стойки и услышал гулкий звук. Все ясно — фанера и гипсокартон, в ногу со временем, конечно, но надеяться не на что — пулю это сооружение не остановит. Низко пригибаясь, он добрался до угла. За ним обнаружился выложенный камнем альков, где он решился остановиться и отдышаться. Бен прислонился спиной к колонне и внезапно треснулся головой о кованый железный фонарь, прикрепленный к каменной стенке. Он невольно застонал. Потом быстро, но внимательно осмотрел кронштейн, о который только что больно ударился затылком, и обнаружил, что всю конструкцию — тяжелую черную железную руку, изготовленную в том же стиле, в каком было выдержано все убранство ресторана, — можно снять с монтажной подпорки.

Железка со ржавым пронзительным скрипом сдвинулась с места. Бен стиснул ее обеими руками и поднял перед собой, готовый ударить.

Так он стоял и ждал, пытаясь волевым усилием успокоить сердцебиение. Ждать он умел. Он помнил все свои Дни благодарения, проведенные в Гринбриаре. Макс Хартман настаивал на том, чтобы его сыновья учились охотиться, и поэтому был приглашен Хэнк Макги, седой охотник из Уайт Сульфур Спрингс, который должен был научить их всему необходимому Трудной ли окажется эта охота? Бен прикидывал шансы и вспоминал: он отлично стрелял по тарелочкам и вполне мог гордиться координацией руки и глаза. Он похвастался этим умением перед Макги, но тот неожиданно рассердился. “Ты что, и впрямь считаешь, что весь смысл охоты в стрельбе? Нет — в ожидании”. И он сурово взглянул на своего ученика. Хэнк Макги был тогда абсолютно прав: труднее всего оказалось именно ждать, и именно этому Бен учился с наименьшим желанием.

Охотясь с Хэнком Макги, он часто караулил зверя.

Теперь же зверем был он сам.

Если, конечно... он... как-нибудь... не изменит этого положения.

Спустя всего несколько секунд Бен услышал приближающиеся шаги. Вошел Джимми Кавано. Он двигался осторожно, бросая по сторонам внимательные взгляды. Воротник его рубашки был измят, порван и забрызган кровью из раны на левой стороне шеи. Пальто все в грязи. На раскрасневшемся лице застыла жестокая гримаса, взгляд казался совершенно диким.

А был ли он вообще его другом? В кого превратился Кавано за десять с половиной лет, прошедших с тех пор, как Бен видел его в последний раз? Что заставило его сделаться убийцей?

И почему?

В правой руке Кавано сжимал свой иссиня-черный пистолет, к дулу была прикреплена десятидюймовая трубка глушителя. Бен вспомнил, как стрелял по мишеням двадцать лет тому назад, и узнал пистолет — “вальтер ППК” калибра 0.32 дюйма.

Бен задержал дыхание, боясь быть обнаруженным. Он втиснулся в альков, сжав покрепче сорванный со стены железный кронштейн, и прижался к стене. Как раз в этот момент Кавано обвел помещение пристальным взглядом. Внезапно Бен уверенным движением выбросил руку с кронштейном, и железка с отчетливым глухим звуком впечаталась в череп Кавано.

Джимми Кавано пронзительно, как животное, завопил от боли, его колени подогнулись, и он спустил курок.

Пуля пролетела, едва не задев Бена, он ощутил ухом ее жар, но вместо того, чтобы попытаться спрятаться или снова броситься бежать, он метнулся вперед и, врезавшись во врага, повалил его наземь. Голова Кавано с громким стуком ударилась о каменный пол.

Даже будучи тяжело раненным, Кавано оказался очень силен. Он встал, распространяя вокруг тяжелый запах пота, и, ухватив Бена своей огромной ладонью за шею, попытался пережать ему сонную артерию. Бен отчаянно потянулся к пистолету, стараясь выбить его, но ему удалось лишь задрать трубку глушителя вверх и назад, в сторону Кавано. Вдруг пистолет со звуком, показавшимся ему оглушительным, выстрелил и отлетел в сторону. В ушах у Бена раздавался непрекращающийся звон, лицо горело от удара пороховых газов.

Тиски, сжимавшие горло Бена, ослабли. Он крутанулся, высвобождаясь от захвата. Кавано свалился на пол. Бен содрогнулся, когда увидел темно-красную дырочку над бровями своего старого друга — ужасающий третий глаз. Его охватило странное чувство, состоявшее одновременно из облегчения, смятения и мысли о том, что мир никогда уже не останется таким, как прежде.


Роберт Ладлэм Протокол «Сигма» | Протокол «Сигма» | Глава 2