home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 32

Париж

Двадцатый аррондисман Парижа, самый восточный и самый непрезентабельный район великого города, оседлал высокий холм, у подножия которого проходит Периферик, шоссе, окружающее Париж и обозначающее границу старого города. В ХVIII веке эта земля принадлежала виноделам из деревни Шардоннэ. За истекшее с тех пор время виноградники уступили место маленьким особнячкам, а особнячки, в свою очередь, практически полностью сменились неприглядными бетонными строениями. Сегодня такие названия улицы, как, скажем, рю де Виньоль[43], кажутся до смешного не подходящими к заплеванной городской обстановке.

Поездка в Париж проходила очень нервно; каждый случайный взгляд казался многозначительным, полнейшая флегматичность les douaniers, французских таможенников, производила впечатление отвлекающего маневра, прелюдии к предстоящему с минуты на минуту аресту. Впрочем, Анна по опыту знала, как трудно организуются международные операции, насколько сильно бюрократия каждой пограничной службы препятствует эффективному осуществлению директив безопасности. Поэтому ее не удивило, что им удалось ускользнуть от преследователей. Зато она понимала, насколько велики шансы на то, что в следующий раз это так хорошо не пройдет.

Только втиснувшись в переполненный вагон экспресс-метро, идущий в город из аэропорта де Голля, они начали ощущать небольшое облегчение. В конце концов Анна и Бен вышли из станции метро “Гамбетта”, миновали большую старинную Maine или здание суда и прошли по рю Витрув до рю дез Орто. Там они свернули направо. Напротив них, по обе стороны от рю де Виньоль разбегались несколько узких улиц, точно соответствовавших планировке тех самых виноградников, которые они вытеснили.

Район, прилегавший к Шардоннэ и расположенный лишь чуть-чуть южнее Бельвиля, был одним из наименее парижских среди типичных предместий великого города, и его жители могли быть африканцами, испанцами или выходцами с Антильских островов с таким же успехом, как и французами. Впрочем, еще до начала недавнего прилива иммигрантов, буржуа относились к обитателям этого места с презрением. Именно здесь, как было замечено, обычно начинали объединяться бедняки и преступники, отсюда начались выступления мятежников Парижской коммуны, которые, воспользовавшись падением Второй Империи, обрели себе всенародную поддержку по всей Франции. Место обитания разочарованных и отверженных. Главной достопримечательностью двадцатого аррондисмана было кладбище Пер-Лашез, сорок четыре гектара сада, выросшего над бесчисленным множеством могил. Начиная с ХIХ столетия парижане, которым никогда не пришло бы в голову даже посетить этот район, не говоря уже о том, чтобы жить в нем, соглашались стем, чтобы их тела оставались там для вечного упокоения.

Анна и Бен, одетые в небрежном стиле американских туристов, окунулись в своеобразную обстановку района; они обоняли запах жарившегося на лотках фалафеля, слушали дерганые ритмы североафриканской поп-музыки, звучавшей из раскрытых окон, и крики уличных торговцев, сбывавших носки без пальцев и истрепанные экземпляры “Пари матч”. На улицах толпились люди с кожей самого разнообразного цвета, говорившие со всевозможными акцентами. Попадались молодые художники с проколотыми в самых разных местах телами — они, несомненно, считали себя законными преемниками Марселя Дюшама[44]. Мельтешили иммигранты из Магриба, надеющиеся заработать, чтобы послать немного денег своим родственникам в Тунис или Алжир. Из какого-то закоулка донесся густой и резкий запах гашиша.

— Трудно представить себе, чтобы босс всемирно известной корпорации решил доживать свои годы в таком окружении, — заметила Анна. — Неужели на Лазурном берегу уже негде построить виллу?

— На самом деле это почти идеальное место, — задумчиво ответил Бен. — Если вы всерьез решили исчезнуть, то ничего лучшего просто не найти. Никто никого не знает, никто не хочет никого замечать. Если по каким-то причинам вы решили остаться в городе, это самое суматошное место, какое вы только сможете найти, где нет, пожалуй, никого, кроме чужаков, свежеприбывших иммигрантов, художников и различного рода чудаков. — Бен знал этот город гораздо лучше, чем Анна, и это в значительной степени вернуло ему уверенность в себе.

Анна кивнула.

— Многолюдность как гарантия безопасности.

— Плюс к тому, у вас сохраняется возможность в любой момент выехать отсюда в любом направлении — лабиринт улиц, метро, на котором можно уехать как в город, так и из города, и Периферик. Очень хорошее положение для человека, которому могут потребоваться запасные выходы.

Анна улыбнулась.

— Вы способный ученик. Вы уверены, что не хотите пойти на государственную службу дознавателем? Мы можем предложить вам жалованье в пятьдесят пять тысяч долларов и закрепленное место на автостоянке.

— Заманчиво, — ответил Бен.

Они прошли мимо “Ла Флеш д'ор”, ресторанчика с красной крышей под черепицу, выстроенного прямо на оставшихся с невесть каких пор проржавевших рельсах. Оттуда Бен устремился дальше, к маленькому марокканскому кафе, от которого исходил манящий аромат жареной баранины.

— Не могу поручиться за качество, — сказал он. — Но на вид эта еда представляется многообещающей.

Через стекло витрины они видели каменный треугольник, который и был домом номер 1554 по рю де Виньоль. Семиэтажное здание представляло собой отдельный остров, окруженный с трех сторон узкими улицами. Его фасад был покрыт темными пятнами от автомобильной копоти и пестрыми — от птичьего помета. Прищурившись, Анна разглядела жалкие остатки декоративных горгулий: лепнина настолько выветрилась, что казалось, будто фигурки расплавились на солнце. Мраморные карнизы, декоративный фриз и парапеты казались воплощением безумных фантазий строителя давно минувшей эры, когда кое-кто еще мечтал привлечь в этот район “чистую” публику. Здание, которое вряд ли кто-нибудь осмелился бы назвать хоть чем-нибудь примечательным, источало дух неухоженности и пренебрежения.

— Согласно моему источнику, Пейо, его здесь называют “L'Ermite”, отшельник. Он занимает весь верхний этаж. Время от времени оттуда доносятся какие-нибудь звуки, и по ним соседи узнают, что он еще жив. По шуму и продуктам, которые ему приносят — бакалею и тому подобное. Но даже мальчики-рассыльные никогда его не видели. Они грузят продукты в кухонный лифт, а потом кабина возвращается, и они забирают из нее свои франки. Мало кто вообще дает себе труд помнить о нем, а те немногие, кто что-то помнит, считают его обычным чудаком. Не забывайте, что чудаков здесь хватает выше головы. — Бен жадно впился зубами в кусок баранины.

— Значит, он живет затворником?

— Совершенным. Избегает не только разносчиков из магазинов — его вообще никто никогда не видел. Пейо говорил с женщиной, живущей на первом этаже. Она, да и вообще все жильцы дома, считают, что это пожилой, полусумасшедший и болезненно застенчивый рантье. Клинический случай агорафобии. Они и понятия не имеют, что весь этот дом принадлежит ему.

— И вы думаете, что мы явимся без приглашения и даже предупреждения к этому, возможно, спятившему, возможно, охваченному паранойей, возможно, непрерывно думающему об угрожающей ему опасности, и уж наверняка нервному и испуганному типу, а он угостит нас диетическим кофе без кофеина и расскажет нам все, что мы захотим узнать?

— Нет-нет, я этого вообще не говорил, — Бен ободряюще улыбнулся ей. — Это может быть не диетический кофе, а что-то другое.

— Вы питаете безграничную веру в свое обаяние и, похоже, имеете на это право, — Анна с сомнением посмотрела на свой кускус[45]. — Он, хотя бы, говорит по-английски?

— Совершенно свободно. Почти все французские бизнесмены хорошо владеют английским языком, и по этому признаку вы можете отличить их от французских интеллектуалов. — Он вытер рот маленькой тонкой бумажной салфеткой. — Ну, свой вклад я внес, доставив нас сюда. Теперь дело за вами, как за профессионалом. Что говорится в полевых уставах? Как вам следует поступать в подобных ситуациях — каков принятый modus operandi[46]?

— Дайте подумать. Modus operandi дружественного визита к психу, которого весь мир считает покойником, а вы — обладателем тайны зловещей международной организации? Бен, я не уверена, что в руководстве по оперативной работе предусмотрен такой случай.

Ему вдруг показалось, что съеденная баранина лежит в желудке тяжелым камнем.

Они поднялись одновременно, и Анна легонько прикоснулась к руке Бена.

— Просто идите за мной и делайте, как я.

Тереза Бруссар тупо глядела из окна на суетливую жизнь рю де Виньоль, кипевшую семью этажами ниже. Точно так же она могла бы смотреть в огонь, если бы ее камин не замуровали много лет назад. Точно так же она могла бы смотреть на экран своего маленького телевизора, если бы он не detraquee[47] в минувшем месяце. Она смотрела туда, чтобы успокоить нервы и немного развеять скуку; она смотрела туда, потому что у нее не было никакого другого развлечения. Кроме того, она только что целых десять минут непрерывно гладила свое огромное нижнее белье, и ей нужно было отдохнуть.

Ширококостная, с одутловатым, с какими-то свиными чертами лицом и длинными выкрашенными в блестящий черный цвет волосами женщина семидесяти четырех лет, Тереза все еще говорила людям, что она портниха, хотя на протяжении вот уже десяти лет не отрезала ни одного клочка материи, да и раньше никогда не была особенно сильна в этом ремесле. Выросла она в Бельвиле, закончила школу в четырнадцать лет и никогда не отличалась особой привлекательностью, так что не могла рассчитывать на то, что какой-нибудь мужчина пожелает обеспечить ей жизнь. Короче говоря, ей было необходимо овладеть каким-нибудь ремеслом. Так уж получилось, что у ее бабушки оказалась подруга, которая была портнихой, и она согласилась взять девочку себе в помощницы. Руки старухи не гнулись из-за артрита, а глаза сделались подслеповатыми; Тереза могла быть ей полезна, хотя старуха — Терезе было велено называть ее Тати Джин — всегда с великой неохотой расставалась с теми несколькими франками, которые платила ей каждую неделю. И без того маленькая клиентура Тати Джин понемногу сходила на нет, а с нею и жалкие доходы, так что необходимость выделять еще кому-то хотя бы крохи причиняла старухе едва ли не физическую боль.

Однажды — это случилось в 1945 году, — когда Тереза шла по Пор де ла Шапель, неподалеку от нее взорвалась бомба, и, хотя она не получила ранений или видимых травм, взрыв с тех пор регулярно снился ей по ночам, и у нее началась тяжелая бессонница. А через некоторое время состояние ее нервов сделалось еще хуже. Она пугалась малейшего шума, а еще с тех пор у нее возникла болезненная страсть к еде; она стала с превеликой жадностью пожирать любую пищу, какую только могла найти. Когда Тати Джин умерла, Тереза унаследовала ее немногих оставшихся клиентов, но заработка едва хватало на жизнь.

Она осталась одна, чего всю жизнь так боялась, но вскоре ей пришлось узнать, что бывают вещи и похуже: в ее жизни появился Лорен. Вскоре после своего шестьдесят пятого дня рождения она встретилась с Лореном на Рю Рампоно, перед обителью Сестер Назаретянок, где она получала еженедельную порцию еды. Лорен, тоже уроженец района Менилмонтан, был на десять лет старше ее, а казался по меньшей мере восьмидесятилетним. Сутулый и лысый, он носил кожаную куртку со слишком длинными для него рукавами. Он вел на поводке маленькую собачку, терьера, она спросила, как зовут собаку, и они разговорились. Он сказал, что сначала кормит Пупе, свою собаку, а только потом ест сам, и что позволяет песику самому выбирать, что ему понравится. Она, в свою очередь, рассказала ему о своих приступах панического страха и о том, что чиновник из l'Assedic, отдела магистрата по социальному обеспечению, однажды распорядился взять ее под патронаж. Чиновник также позаботился о том, чтобы ей выдавали государственное пособие — пятьсот франков в неделю. Когда Лорен узнал о том, что она получает субсидию, его интерес к ней резко возрос. Через месяц они поженились. Он переехал в ее квартиру около Шаронне; беспристрастному глазу это жилье, возможно, показалось бы маленьким, темным и убогим, но все равно оно было лучше, чем его собственная обитель, из которой его должны были вот-вот выгнать. Вскоре после женитьбы Лорен потребовал, чтобы она вновь взялась за шитье: им нужны были деньги, благотворительной еды, которую раздавали монахини, не хватало и на половину недели, а пособие от l'Assedic оказалось прискорбно маленьким. Она же всем говорит, что была портнихой, правильно? Так почему бы ей не взяться за шитье? Сначала она отвечала ему спокойно, показывая свои пухлые ладони с отекшими пальцами и объясняя, что ее руки утратили необходимую ловкость. Он возражал значительно менее спокойно. Она отвечала без малейшего признака гнева, что он обладает способностью не удерживаться даже на самых жалких рабочих местах и что она никогда не вышла бы за него замуж, если бы знала, какой он пьяница. Спустя семь месяцев, в разгар одного из споров, которые происходили между ними все чаще и чаще, Лорен неожиданно упал. Последними его словами, обращенными к ней, были: “T'es grasse comme une truie” — жирная свинья. Тереза выждала несколько минут, немного успокоилась, а затем вызвала “Скорую помощь”. Позже она узнала, что ее муж был сражен обширным кровоизлиянием — разрывом аневризмы глубоко в мозгу. Усталый врач в нескольких словах объяснил ей, что кровеносные сосуды немного похожи на пожарные рукава и что повреждение в стенке рано или поздно приводит к разрыву. Она только жалела, что последние слова, которые Лорен сказал ей, не были более вежливыми.

Своим немногочисленным друзьям она всегда говорила о муже как о святом, но никого этим не обманула. Во всяком случае, замужество оказалось для нее школой. Едва ли не всю предшествовавшую браку часть жизни она думала, что наличие мужа сделает ее жизнь более полной. Лорен продемонстрировал ей, насколько мужчины недостойны и ненадежны. Глядя на различные фигуры, мелькавшие на углу улицы возле ее неуклюжего дома из монолитного железобетона, она фантазировала насчет того, какими у них могут быть странности и недостатки. Кто из этих мужчин наркоман? Кто вор? Кто бьет свою подругу?

Ее дремотные размышления прервал громкий и властный стук в дверь.

— Je suis de l'Assedic, laissez-moi entrer, s'il vous plait! — Явился человек из отдела социального обеспечения и требовал, чтобы его впустили.

— Почему вы не позвонили? — пролаяла мадам Бруссар.

— Но я звонил. Несколько раз. Звонок сломан. Как и входная дверь. И вы будете уверять меня, что ничего не знали?

— Но зачем вы пришли? В моем положении ничего не изменилось, — запротестовала толстуха. — Моя субсидия...

— Проходит проверку, — официальным тоном прервал ее все так же стоявший за дверью посетитель. — Я думаю, что мы сможем во всем разобраться, получив ответы на несколько вопросов. Иначе выплаты будут прекращены. А мне бы не хотелось, чтобы это произошло.

Тереза тяжело побрела к двери и посмотрела в глазок. У стоявшего за дверью мужчины было знакомое высокомерное выражение лица, которое она приписывала всем fonctionnaires французского правительства, клеркам, воображающим, будто оттого, что они состоят на государственной службе, они получают частичку государственной власти и от этого ведут себя как настоящие тираны. Что-то в его голосе, его акценте казалось менее знакомым. Возможно, его родители были бельгийцами. Тереза не любила les Beiges.

Прищурившись, она всмотрелась в посетителя. Человек из отдела социального обеспечения был одет в тонкую шерстяную курточку и дешевый галстук, который, казалось, был фирменным знаком профессии. Волосы у него были каштановые с сильной проседью, и весь он казался ничем не замечательным, если бы не гладкое, безо всяких морщин, лицо; кожа на этом лице могла бы показаться детской, не будь она столь натянутой, как будто после косметической операции.

Тереза отодвинула два массивных засова, сняла цепочку и после этого потянула рычажок замка и открыла дверь.

Выходя следом за Анной из кафе, Бен не сводил глаз с дома номер 1554 по рю де Виньоль, пытаясь разгадать его тайны. Здание представляло собой картину обычного упадка — достаточно непривлекательную для того, чтобы возбудить в ком-нибудь восхищение, но в то же время не настолько уродливую, чтобы кто-то мог сосредоточиться на этом зрелище. Зато, присмотревшись повнимательнее, Бен подумал, что такое упражнение скорее всего не проделывал никто на протяжении уже многих лет — можно было рассмотреть останки некогда вполне изящного жилого дома. Особенно хорошо славное прошлое этого строения было заметно по окнам эркеров, отделанных резным известняком, который теперь растрескался и выкрошился.

Оно было заметно по углам, выложенным из облицовочных камней двух размеров, уложенных рядами — широкий ряд и узкий ряд — по крыше мансарды, окаймленной низким, полуразрушенным парапетом. Оно было заметно даже по узким полочкам, которые когда-то были балконами — до того как с них убрали железные перила, что, несомненно, было сделано, поскольку они полностью проржавели и начали разваливаться, угрожая жизни прохожих. Сто лет назад, когда строилось это здание, в него была вложена немалая толика заботы, которую не смогли до конца истребить даже десятилетия полного безразличия к судьбе строения.

Инструкции, которые дала ему Анна, были четкими и недвусмысленными. Им следовало присоединиться к группе прохожих, переходящих улицу, влившись в ритм их движения. Они должны были стать неотличимыми от людей, направлявшихся в близлежащий магазин, торговавший дешевым спиртным и сигаретами, или киоск с шаурмой, где большой, истекавший жиром яйцевидный оковалок мяса плавно вращался в гриле настолько близко к тротуару, что можно было протянуть руку и потрогать его. Этой возможностью, конечно, не преминули воспользоваться бесчисленные мухи. Ни один человек, наблюдающий из окна, не смог бы заметить ни малейшего отличия поведения одной пары от других пешеходов; только поравнявшись с парадной дверью, эти двое отделятся от толпы и войдут внутрь.

— Позвонить в звонок? — спросил Бен, когда они остановились около подъезда здания.

— Если мы позвоним, это будет значить, что мы явимся не неожиданно, не так ли? Я думала, что наш план был именно таким. — Незаметно оглянувшись по сторонам, Анна вставила в замок узкий упругий стальной язычок и несколько мгновений чуть заметно шевелила им.

Никакого результата.

Бен почувствовал нарастающий страх. До сих пор они очень старались сливаться с толпой, подстраивать свои шаги под движения других пешеходов. Но теперь они замерли на месте, и любой случайный наблюдатель мог бы заметить, что здесь что-то не так, и понять, что они не принадлежат к миру этого района.

— Анна... — чуть слышно, но с ощутимой яростью пробормотал он.

Она стояла, склонившись к двери, но Бен мог видеть, что ее лоб покрылся испариной, безошибочно выдававшей нервозность.

— Достаньте бумажник и пересчитайте деньги, — так же возбужденно прошептала она. — Или возьмите телефон и проверьте сообщения. Делайте что-нибудь. Спокойно. Медленно. Непринужденно.

Пока она говорила, продолжался едва уловимый скрежет металла о металл.

И наконец послышался щелчок язычка. Анна нажала ручку и открыла дверь.

— Иногда такие замки требуют некоторой ласки, нежного обращения. Но, так или иначе, это не высший уровень безопасности.

— Скрыться, якобы оставаясь на виду; мне кажется, идея была именно такова.

— Как угодно, только бы скрыться. Мне кажется, вы сами говорили, что его никто и никогда не видел.

— Совершенно верно.

— Тогда задумайтесь вот над чем: если даже он начинал свою игру в прятки, будучи в здравом уме и твердой памяти, то неужели он с тех пор не мог свихнуться? Абсолютная изоляция от общества вполне может привести к сумасшествию. — Анна первой подошла к обшарпанному лифту. Она нажала кнопку вызова, и они несколько секунд слушали грохот цепи, но тут им обоим одновременно пришло в головы, что подняться по лестнице будет безопаснее. Они взобрались на седьмой этаж, стараясь двигаться как можно тише.

Они оказались на площадке верхнего этажа, выложенной грязными белыми плитками.

К их великому удивлению, дверь единственной квартиры на этаже уже была раскрыта.

— Мсье Шабо, — негромко позвала Анна.

Никакого ответа.

— Мсье Шардан! — также тихо произнесла она, переглянувшись с Беном.

За дверью, в темноте послышалось какое-то шевеление.

— Жорж Шардан! — снова позвала Анна. — Мы принесли информацию, которая может быть ценной и для вас.

Несколько мгновений все было тихо — а затем раздался оглушительный грохот.

Что случилось?

Единственный взгляд на стену лестничной площадки прямо напротив двери сразу прояснил ситуацию: штукатурка была раздроблена смертоносным ударом картечи.

Находившийся в квартире человек, кем бы он ни был, выстрелил в них из дробовика.

— Я не знаю, что у вас может быть не так, — заявила Тереза Бруссар; на ее щеках выступили ярко-красные пятна. — С тех пор как умер мой муж, в моем положении ничего не изменилось. Уверяю вас, ровно ничего.

Вошедший мужчина держал в руке большой черный чемодан и сразу же шагнул к окну, полностью игнорируя хозяйку. Очень странный человек.

— Хороший вид, — сказал посетитель.

— Здесь совсем нет света, — брюзгливо отозвалась Тереза. — Здесь темно почти весь день. Здесь, прямо в комнате, можно смело проявлять пленку.

— В каком-то роде это может быть даже преимуществом. Что-то тут было не так. Акцент посетителя теперь вроде бы усилился, и вообще его французский как-то сразу утратил покровительственные интонации бюрократа из службы социального обеспечения и звучал все более странно — не по-французски, что ли?

Тереза отступила от незнакомца на несколько шагов. Ее сердце лихорадочно забилось, потому что она внезапно вспомнила сообщения о насильнике с Плас де ля Рeньон, который жестоко измывался над женщинами и убивал их. Среди его жертв были и старухи. Этот человек — самозванец, решила она. Так ей подсказали инстинкты. То, как этот человек передвигался, его сдержанная, но ощутимая, словно у змеи, сила подтверждали ее непрерывно усиливающееся подозрение о том, он и впрямь является тем самым насильником с Плас де ля Реньон. Mon dieu. Она же слышала, что ему удавалось втираться в доверие к будущим жертвам — они сами приглашали злодея в свои дома!

Всю жизнь ей говорили, что она страдает une maladie nerveuse[48]. Она-то знала, что на самом деле она способна видеть и чувствовать то, чего не замечали другие. И вот теперь — ужасно! — чутье подвело ее. Как могла она оказаться такой дурой! Ее взгляд лихорадочно метался по квартире в поисках чего-нибудь такого, что можно было бы использовать для самообороны. В конце концов она схватила тяжелый глиняный горшок, в котором рос полузасохший фикус.

— Я требую, чтобы вы немедленно ушли! — дрожащим голосом произнесла она.

— Мадам, ваши требования для меня ничего не значат, — совершенно спокойно ответил человек с гладким лицом. Он смотрел на нее с молчаливой угрозой — уверенный в себе хищник, знающий, что добыча перед ним совершенно беспомощна.

Она увидела яркую серебряную вспышку — это он вынул из ножен длинный изогнутый клинок — и, собрав все силы, швырнула в злодея тяжелый горшок. Но тяжесть оказала ей дурную услугу: она не смогла докинуть свое оружие, и горшок упал мужчине на ноги, заставив его всего лишь отступить на шаг. Иисус Христос! Что еще она могла использовать для самозащиты? Ее маленький сломанный телевизор! Она сдернула его с комода, с большим усилием подняла над головой и метнула так, будто намеревалась трахнуть его об потолок. Пришелец, чуть заметно улыбнувшись, легко уклонился от снаряда. Телевизор грохнулся о стену и рухнул на пол; пластмассовый корпус и кинескоп разлетелись вдребезги.

Помилуй бог, нет! Должно же быть что-то еще. Да — утюг на гладильной доске! Интересно, она выключила его? Тереза протянула руку, но, как только она схватила утюг, пришелец увидел, что она затеяла.

— Стой, где стоишь, ты, мерзкая старая корова! — рявкнул пришелец; его лицо исказилось гримасой отвращения. — Putain de merde![49] — Молниеносно быстрым движением он выхватил другой нож, поменьше и метнул его. Обоюдоострое стреловидное лезвие было идеально заточенным, а полая рукоятка гарантировала хороший баланс при метании.

Тереза даже не заметила полета ножа; она лишь почувствовала удар, когда лезвие глубоко вонзилось ей в правую грудь. В первое мгновение она подумала, что какой-то предмет ударил ее и отскочил. Потом она скосила глаза и увидела стальную рукоять, торчавшую из ее блузы. Очень странно, подумала она, что она ничего не чувствует, и тут же почувствовала холод, словно ей к груди приложили кусок льда, а вокруг стало расползаться красное пятно. И тут страх покинул ее, и ему на смену пришел гнев. Этот поганец считал ее всего лишь очередной жертвой, но он недооценил ее. Она вспомнила ночные посещения ее пьяного отца, которые начались, когда ей исполнилось четырнадцать лет, похожую на запах прогоркшего молока вонь, которой перло у него изо рта, когда он тыкал ее повсюду своими короткими пальцами, до крови царапая обломанными ногтями. Она вспомнила Лорена и последние слова, которые он сказал ей. Негодование захлестнуло ее, как вода, прорвавшаяся из подземной цистерны; так бывало каждый раз, когда ее оскорбляли, обманывали, обижали, издевались над нею.

Яростно взревев, она кинулась на злого пришельца и ударила его всем своим весом, всеми двумя с половиной сотнями фунтов.

И ей удалось сбить его с ног, придавить к земле.

Она непременно почувствовала бы гордость от своего поступка, была ли она truie grasse[50] или нет, если бы пришелец не выстрелил в нее в упор за долю секунды до того, как ее тучное тело навалилось на него.

Тревор, содрогаясь от отвращения, столкнул с себя безжизненное тучное тело. В смерти женщина имела лишь немного менее отталкивающий облик, чем при жизни, заметил он, вкладывая пистолет с глушителем в кобуру и чувствуя прикосновение горячего цилиндра к своему бедру. Два пулевых отверстия в ее лбу были похожи на вторую пару глаз. Он оттащил труп подальше от окна. Сейчас, post factum, ему было ясно, что следовало пристрелить ее, как только он вошел в квартиру, но кто же знал, что она окажется такой буйной? Как бы то ни было, всегда случалось что-нибудь неожиданное.

Вот за что он так любил свое занятие. Оно никогда не сводилось к рутине, всегда оставалась возможность встретиться с каким-то сюрпризом, бросить вызов непредвиденным обстоятельствам. Но, конечно, никогда не бывало ничего такого, с чем он не сумел бы справиться. Никогда и нигде не было и не будет ничего такого, что оказалось бы не по силам Архитектору.

— Боже, — прошептала Анна. Заряд картечи пролетел самое большее, в паре дюймов от нее. — Нельзя сказать, чтобы нас тут ждали с распростертыми объятиями.

Но где же стрелок?

Выстрел был сделан через открытую дверь квартиры, откуда-то изнутри, где было темно. Очевидно, стрелок просунул ствол ружья в щель между приоткрытой тяжелой стальной дверью и косяком.

Сердце Бена отчаянно колотилось.

— Жорж Шардан, — позвал он, — мы пришли не для того, чтобы причинить вам какой-нибудь вред. Мы хотим помочь вам и сами нуждаемся в вашей помощи! Пожалуйста, выслушайте нас! Выслушайте нас!

Из темной глубины квартиры донесся странный хриплый звук, дрожащий испуганный стон, по-видимому, вырвавшийся нечаянно; он походил на ночной крик раненого животного. Тем не менее человек оставался невидимым, все так же скрываясь в темноте. Они услышали, как патрон со щелчком вошел в ствол охотничьего ружья, и поспешно отскочили к противоположным сторонам лестничной площадки.

Еще один выстрел! Картечь, вылетевшая через открытую дверь, теперь расколола деревянную панель на стене и оставила в штукатурке новые глубокие выбоины. Воздух наполнился густым резким запахом кордита. Помещение теперь напоминало зону военных действий.

— Послушайте! — вполголоса крикнул Бен, обращаясь к невидимому противнику. — Разве вы не видите, что мы не стреляем? Мы не собираемся причинять вам ни малейшего вреда! — Последовала пауза; неужели человек, скрывавшийся в темной квартире, действительно слушал его? — Мы пришли сюда, чтобы защитить вас от “Сигмы”!

Тишина.

Человек слушал! Несомненно, это было следствием упоминания “Сигмы”; произнесенное вслух название этого столько десятилетий сохранявшегося в секрете заговора подействовало сейчас, как слово шибболет[51] из библейской легенды.

В тот же момент Бен увидел, что Анна делает ему знаки руками. Она хотела, чтобы он оставался на месте — понял он, — а она тем временем проберется в квартиру Шардана. Но каким образом? Чуть повернув голову, он увидел большое двустворчатое окно, заметил, как Анна осторожным движением открыла его, почувствовал, как снаружи потянуло прохладой. Она собиралась выбраться из окна — с ужасом понял он — и дойти по узкому карнизу до окна квартиры француза. Это было форменным безумием! Он ощутил пронизывающий страх. Случайный порыв ветра, и она упадет и разобьется насмерть. Но теперь уже было слишком поздно что-то говорить ей; она уже открыла окно и выбралась на карниз. Христос Всемогущий! Ему хотелось закричать во весь голос: “Не делайте этого!”

В конце концов из квартиры послышался немного странноватый глубокий баритон:

— Значит, на этот раз они послали американца?

— Нет никаких “они”, Шардан, — ответил Бен. — Есть только мы.

— И кто же вы такие? — из этой фразы прямо-таки сочился скептицизм.

— Да, мы американцы, у которых есть... есть личные причины искать вашего содействия. Видите ли, “Сигма” убила моего брата.

Последовала еще одна продолжительная пауза. А затем слова:

— Я не идиот. Вы хотите, чтобы я вышел и угодил в вашу ловушку, и вы захватили бы меня живьем. Ну, так вот, живым вы меня не получите!

— Если бы мы хотели это сделать, то нашли бы куда более простые пути. Пожалуйста, впустите нас. Позвольте нам поговорить с вами хотя бы одну минуту. Вы можете держать нас под прицелом вашего оружия.

— Зачем вам так нужно встретится со мной?

— Нам нужна ваша помощь, чтобы справиться с ними.

Пауза. А затем короткий взрыв горького, но язвительного смеха.

— Справиться с “Сигмой”? У вас ничего не получится! До нынешнего дня я думал, что от нее можно хотя бы скрыться. Как вы нашли меня?

— При помощи определенного чертовски тонкого расследования. Но я искренне восхищаюсь вами. Должен заметить, что вы проделали прекрасную работу по заметанию следов. Совершенно потрясающую работу. Трудно отказаться от контроля над фамильной собственностью. Я хорошо это понимаю. И поэтому вы воспользовались fictio juris. Агентство, никак не связанное с вами. Отлично придумано. Но ведь вы всегда были блестящим мыслителем-стратегом. Ведь далеко не случайно вы стали Directeur General du Departement des Finance “Трианона”.

Еще одна долгая пауза, а затем в глубине квартиры заскрипели ножки стула. Неужели Шардан собрался в конце концов высунуться на свет божий? Бен с тревогой взглянул на другую сторону лестничной площадки и увидел Анну, осторожно перебиравшуюся по карнизу. Она чуть-чуть продвигала ногу вперед и придвигала к ней вторую, а обеими руками крепко цеплялась за парапет. Ее волосы развевались на ветру. В следующий миг она исчезла из поля его зрения.

Он должен все время отвлекать Шардана, чтобы не позволить ему заметить появление Анны в его окне. Он должен полностью завладеть вниманием Шардана.

— Что вы хотите от меня? — вновь раздался голос Шардана. Его тон теперь казался нейтральным. Он слушал; это означало, что первый шаг сделан.

— Мсье Шардан, мы располагаем информацией, которая должна быть неоценимой для вас. Мы много знаем о “Сигме”, о наследниках, о новом поколении, которое захватило контроль над корпорацией. Единственная защита — для каждого из нас — это знание.

— Дурак, от них нет никакой защиты!

Бен повысил голос.

— Черт бы побрал все это! Вы же на весь мир славились своим рационализмом. Шардан, если вы утратили его, значит, они победили! Неужели вы сами не видите, насколько неразумно рассуждаете? — И добавил уже более мягким тоном: — Если вы прогоните нас, то будете все время терзаться вопросом: а что же такое они хотели мне сказать? А может быть, у вас никогда больше не окажется возможности...

Внезапно из квартиры раздался звон разбитого стекла, и сразу же за ним грохот и громкий стук.

Удалось ли Анне благополучно пробраться через окно в квартиру Шардана? Ответ он узнал уже через несколько секунд, услышав ее громкий и ясный голос.

— Я отобрала у него дробовик! Теперь он направлен на него самого. — Эти слова, вероятно, были обращены не только к Бену, но и к самому Шардану.

Бен шагнул к открытой двери и вошел во все еще темную комнату. В первый момент он не видел ничего, кроме теней; когда же через несколько секунд его глаза привыкли к темноте, он разглядел Анну. Смутно вырисовываясь на фоне окна, завешенного плотной шторой, она держала в руках длинноствольное охотничье ружье.

И еще он увидел медленно поднимавшегося на трясущиеся ноги мужчину, вернее, старца, облаченного в странный тяжёлый халат с накинутым на голову капюшоном. Судя по внешнему виду, Шардан не был слишком уж энергичным — самый настоящий затворник.

Было совершенно ясно, что здесь произошло. Анна, разбив стекло, прыгнула прямо на длинный ствол неуклюжего ружья, выбила его из рук хозяина квартиры и, конечно же, уронила и его самого.

Несколько мгновений все трое стояли молча. Было слышно, как дышит Шардан — тяжело, почти надрывно; его лицо спряталось в густой тени под капюшоном.

Убедившись в том, что Шардан не делает попыток извлечь из своего одеяния, очень напоминавшего монашескую рясу, еще какое-нибудь оружие, Бен быстро разыскал выключатель. Когда вспыхнул свет, Шардан резко отвернулся от них, встав лицом к стене. Неужели он все же хотел извлечь еще какую-нибудь пушку?

— Замрите! — рявкнула Анна.

— Воспользуйтесь вашим прославленным здравым смыслом, Шардан, — сказал Бен. — Если бы мы хотели убить вас, то вы уже были бы мертвы. Должно быть совершенно очевидно, что мы пришли сюда не за этим!

— Повернитесь к нам лицом, — приказала Анна.

Шардан несколько мгновений молчал, а потом произнес скрипучим голосом, не слишком-то похожим на тот баритон, которым говорил всего пару минут назад:

— Будьте поосторожнее со своими желаниями.

— Живо, черт возьми!

Двигаясь, как будто в замедленном кинопоказе, Шардан повиновался, и когда Бен осознал, что он видит перед собой, его желудок словно подпрыгнул к самому горлу, и его чуть не вырвало. Анне тоже не удалось скрыть, как от потрясения у нее приостановилось дыхание. Это был ужас, превышающий всякое воображение.

Вместо лица они увидели перед собой почти полностью лишенную каких-либо черт массу рубцовой ткани, каждый клочок которой поразительно отличался от соседнего. Кое-где она была неровной, словно изрытой, а в других местах сверкала, будто зеркало. Обнаженная плоть казалась покрытой лаком или облепленной целлофаном. Открытые капилляры превращали овал, который некогда был лицом этого человека, в багровый кусок воспаленного мяса, на котором выделялись темно-лиловые завитки варикозных сосудов. Пристально уставившиеся на пришельцев дымчато-серые глаза, лишенные век, казались совсем не к месту на этом лице — два больших стеклянных шарика, выпавших из кармана растеряхи-ребенка на разбитую щебеночную дорогу.

Бен поспешно отвел глаза, но тут же сделал над собой усилие и заставил себя снова посмотреть на это лицо. Теперь он увидел больше деталей. Посреди ужасно изрытой, словно кружевной, вогнутой центральной части зияли два носовых отверстия, расположенных выше, чем когда-то были ноздри. Ниже он разглядел рот, который мало чем отличался на вид от обычной глубокой раны — рана внутри раны.

— Боже милосердный, — медленно выдохнул Бен.

— Вы удивлены? — осведомился Шардан. Трудно было поверить, что слова доносятся из зияющей раны — рта. Легче было подумать, что это кукла чревовещателя, изготовленная каким-то садистом в припадке обострения безумия. Затем послышался смех, больше похожий на кашель. — Сообщения о моей смерти были очень близки к истине во всем, что не касалось самого факта смерти. “Обгоревший до неузнаваемости” — да, именно таким я и был. Я должен был погибнуть в пламени. И часто жалею, что этого не произошло. То, что я выжил, чистая случайность. Чудовищно. Это худшая судьба, какая только может ожидать человека.

— Они пытались убить вас, — прошептала Анна. — Но потерпели неудачу.

— О, нет. Я полагаю, что в основном они вполне преуспели, — возразил Шардан и как будто подмигнул: темно-красный мускул, окружающий одно из его глазных яблок, конвульсивно дернулся. Было совершенно ясно, что даже такое простое действие, как разговор, дается ему с трудом и причиняет боль. Он произносил слова с преувеличенной точностью, но из-за повреждения некоторые согласные звучали весьма невнятно. — Мой близкий доверенный человек заподозрил, что они могут попытаться устранить меня. Уже шли разговоры об устранении angeli rebelli. Он примчался в мое загородное поместье — но слишком поздно. Здание превратилось в обугленные руины, пепел и почерневшие головешки. И мое тело, вернее, то, что от него осталось — такое же черное, как все эти обломки. Впрочем, моему другу показалось, что он нащупал пульс. Он доставил меня в крошечную провинциальную больницу, расположенную в тридцати километрах, рассказал им сказку об упавшей керосиновой лампе, назвал вымышленное имя. Он был очень осторожен. Он понимал, что, если бы мои враги узнали, что я выжил, они предприняли бы еще одну попытку и наверняка разделались бы со мной. Я пролежал в этой сельской больничке несколько месяцев. У меня было обожжено более девяноста пяти процентов тела. Никто не надеялся, что я выживу. — Он говорил отрывисто, но все же мерно, как загипнотизированный; было совершенно ясно, что он никогда еще не рассказывал эту историю вслух. Затем хозяин сел на деревянный стул с высокой спинкой; по-видимому, его силы иссякли.

— Но вы, несмотря ни на что, выжили, — заметил Бен.

— У меня не хватило силы на то, чтобы заставить себя перестать дышать, — ответил Шардан. Он снова сделал продолжительную паузу — даже воспоминания о боли заставляют переживать ее заново. — Меня хотели перевести в столичную больницу, но, конечно, я не мог согласиться на это. Все равно, мне ничего не могло помочь. Вы в состоянии вообразить себе, на что похоже существование, когда само сознание не является ничем другим, кроме ощущения боли.

— И все же вы выжили, — повторил Бен.

— Мучения мои далеко превышали меру, которая определяет страдания, предназначенные людям. Перевязки представляли собой кошмар, не поддающийся воображению. Даже я сам с великим трудом переносил зловоние некротизированной ткани, а медиков, входивших в мою палату, частенько рвало. А потом, когда сформировалась грануляционная ткань, меня ждал новый ужас — контрактура. Шрамы стали стягиваться, снова и снова вызывая страшные мучения. Даже теперь боль, которую я испытываю каждое мгновение каждого дня, превосходит все то, что мне пришлось перенести за всю предшествующую жизнь. За то время, когда у меня была жизнь. Вы не можете смотреть на меня, не так ли? Никто не может. Но и я тоже не в состоянии смотреть на самого себя.

Анна заговорила, не позволяя установиться паузе; она отчетливо понимала, что между ними и изувеченным стариком необходимо восстановить нормальный, человеческий контакт.

— Сила, которой вы, судя по всему, обладаете, не имеет себе равных. Ни в одном учебнике по медицине вы не найдете объяснения тому, что с вами случилось. Инстинкт выживания. Вы выбрались из пламени. Вы были спасены. Что-то внутри вас боролось за жизнь. Этого не могло происходить без какой-то весомой причины!

Шардан ответил совершенно спокойно:

— Поэта однажды спросили: что он кинулся бы спасать, если бы увидел, что его дом горит? А он ответил: “Я стал бы спасать огонь. Без огня ничего невозможно”. — Его смех звучал, как басовитый, не человеческий, а скорее механический рокот. — В конце концов именно огонь явился главным движителем цивилизации, но с таким же успехом он может выступить и орудием варварства.

Анна извлекла из магазина ружья все патроны и вернула дробовик Шардану.

— Нам необходима ваша помощь, — настойчиво напомнила она.

— Неужели я хоть сколько-нибудь похож на человека, способного оказать помощь? Ведь я же не в состоянии помочь даже самому себе!

— Если вы хотите призвать ваших врагов к ответу, то мы можем быть вашей лучшей ставкой, — мрачно произнес Бен.

— Я не собираюсь мстить за то, что со мной произошло. И выжил не потому, что меня поддерживала злость. — Он извлек из складок своей мантии маленький пластмассовый пульверизатор и направил облачко жидкости себе на глаза.

— На протяжении многих лет вы стояли у руля “Трианона”, колоссальной нефтехимической корпорации, — продолжал Бен. Ему было необходимо дать понять Шардану, что им удалось разгадать исходную загадку, и так или иначе привлечь его на свою сторону. — Она была и остается лидером всей промышленности. Вы были ближайшим помощником Эмиля Менара, мозгом того реструктурирования, которое “Трианон” пережил в середине века. А Менар был основателем “Сигмы”. И по прошествии определенного времени вы, вероятно, тоже, вошли в число ее руководителей.

— “Сигма”, — дрожащим голосом повторил калека. — Оттуда все началось.

— И, несомненно, ваша гениальность в деле управления финансами помогла осуществить великий проект по переводу активов из Третьего рейха.

— А? Так вы считаете, что это был великий проект? Это была ерунда, мелкое упражнение. Великий проект... великий проект... — Он умолк. — Великий проект был совсем иного порядка. Это было нечто такое, что вы вряд ли сможете постигнуть.

— Попробуйте рассказать так, чтобы мы поняли, — ответил Бен.

— И разгласить тайны, сохранению которых я посвятил всю свою жизнь?

— Вы только что сами сказали, что жизни у вас теперь нет. — Бен шагнул к старику и, преодолевая инстинктивное отвращение, заставил себя взглянуть ему в глаза. — Разве у вас осталось нечто такое, что жалко было бы потерять?

— Наконец-то вы говорите правду, — мягко произнес Шардан, и его лишенные век глаза, казалось, закрутились в орбитах и уставились проницательным взглядом в глаза Бена.

Несколько мгновений — Бену и Анне они показались бесконечно долгими — он сидел молча. А затем заговорил — медленно, монотонно.

— История началась до меня. И продолжится, без сомнения, после меня. Но начало она берет в нескольких последних месяцах Второй мировой войны, когда некоторые из самых могущественных промышленников со всего света собрались в Цюрихе, чтобы определить курс послевоенного мира.

Перед мысленным взором Бена мелькнули запечатленные на старой фотографии мужчины с суровыми глазами.

— Это были разгневанные люди, — продолжал Шардан, — которые уже узнали о том, как намеревался поступить больной Франклин Рузвельт: поставить Сталина в известность о том, что он, президент США, не станет препятствовать крупномасштабному захвату территорий Советами. Именно так он и поступил перед смертью. И действительно, он уступил коммунистам половину Европы! Это было величайшее предательство! Эти деловые лидеры знали, что им не удастся пустить под откос позорную американо-советскую сделку, заключенную в Ялте. И потому они сформировали корпорацию, которой предстояло стать передовым плацдармом, орудием для направления колоссальных сумм денег на борьбу против коммунизма, для концентрации воли Западного мира. Именно тогда началась следующая мировая война.

Бен взглянул на Анну, а затем уставился в пространство, пораженный и словно загипнотизированный словами Шардана.

— Эти лидеры капитализма точно рассчитали, что жители Европы, измученные фашизмом и озлобленные против него, повернут налево. Нацисты оставили за собой выжженную землю, и эти промышленники поняли, что если в ключевые моменты не будет происходить массивного вливания ресурсов, то социализм начнет пускать корни сначала в Европе, а затем и во всем мире. Они видели свою миссию в сохранении и укреплении индустриального общества. Что также означало необходимость заглушить голоса инакомыслящих. Эти тревоги кажутся вам надуманными? Отнюдь. Эти промышленники знали, как движется маятник истории. И поэтому видели, что если на смену фашистскому режиму придет режим социалистический, то Европа может оказаться по-настоящему потерянной.

— Они сочли весьма благоразумным взять к себе на службу некоторых ведущих нацистских функционеров, которые хорошо понимали, откуда ветер дует, и к тому же были искренне преданны делу борьбы против сталинизма. И как только синдикат утвердил свою политическую и финансовую базу, он взялся за управление мировыми событиями, обеспечивая деньгами политические стороны, вроде бы из-за занавеса. Что самое поразительное, их действия оказались успешными! Их разумно вложенные деньги породили Четвертую республику де Голля во Франции, помогли сохранению крайне правого режима Франко в Испании. В последующие годы они привели к власти в Греции полковников, которые свергли избранный народом левый режим. В Италии была проведена “Операция “Гладио”, в результате которой левые занялись мелкими подрывными акциями, что практически свело на нет все их попытки организоваться и оказать реальное влияние на национальную политику. Были подготовлены планы, согласно которым военизированная полиция и карабинеры в случае необходимости заняли бы радио— и телевизионные станции. Мы имели обширные досье на политических и профсоюзных деятелей, священников. Партии ультраправого крыла повсюду пользовались тайной поддержкой из Цюриха, чтобы консерваторы по контрасту с ними казались умеренными. Выборы находились под строгим контролем, раздавалось множество взяток, левых политических лидеров убивали — и все нити вели к кукловодам из Цюриха, о существовании которых никто не имел ни малейшего понятия. Они выдвигали таких политиков, как сенатор Джозеф Маккарти в США. Ими финансировались государственные перевороты в Европе, Африке и Азии. Ими были созданы левые экстремистские группы, которые должны были играть роль агентов-провокаторов и обеспечивать все более возрастающее неприятие широкой публикой провозглашаемых левыми целей.

Эта организация промышленников и банкиров следила за тем, чтобы мир сделался безопасным для капитализма. Ваш президент Эйзенхауэр, предупреждавший об увеличении могущества военно-промышленного комплекса, видел только самую вершину айсберга. По правде говоря, значительная часть мировой истории за последние полвека была подготовлена людьми из Цюриха и их преемниками.

— Боже мой! — воскликнул Бен, прервав старика. — Вы говорите о...

— Именно, — подтвердил Шардан, кивнув своей отвратительной безликой головой. — Их интрига породила “холодную войну”. Они ее начали. Или, наверно, правильнее будет сказать: мы начали. Теперь-то вы поняли, что открывается перед вами?

Пальцы Тревора двигались с молниеносной быстротой — он открыл свой чемодан и собирал винтовку 0.50-дюймового калибра, усовершенствованную версию “БМГ АР-15”. По его мнению, это была очень красивая вещь: изготовленное с прецизионной точностью снайперское оружие, имевшее минимальное количество движущихся частей, но зато обладавшее дальностью боя до семи с половиной километров. На близком расстоянии пробойная сила его пули была просто поразительной — она пробивала трехдюймовую стальную пластину, насквозь прошивала автомобиль и могла отколоть угол дома. Она могла пробить бетонную плиту. Пуля обладала дульной скоростью более трех тысяч футов в секунду. Снабженная сошкой и оптическим прицелом “льюпольд” с переменной кратностью, способным улавливать инфракрасное излучение, винтовка вполне обеспечивала требуемую точность. Присоединяя сошку, Тревор улыбнулся. Вряд ли можно было сказать, что он плохо оснащен для предстоящей работы.

В конце концов до его цели рукой подать — она находилась на противоположной стороне улицы.


Глава 31 | Протокол «Сигма» | Глава 33