home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 33

— Это невероятно, — пробормотала Анна. — Это... это настолько чрезмерно, что просто не укладывается в голове.

— Я так давно живу с этим знанием, что для меня оно превратилось в совершенную банальность, — сказал Шардан. — Но я без труда могу представить себе, какие перевороты произойдут, если обществу станет известно о том, что история новейшего времени, в значительной своей части, проходила по сценарию, сценарию, подготовленному такими людьми, как я — бизнесменами, финансистами, промышленниками, действовавшими через обширную сеть своих союзников и помощников. По сценарию “Сигмы”. Все учебники истории пришлось бы переписывать от корки до корки. Жизни, посвященные осознанным целям, оказались бы всего лишь пляской марионеток на кончиках нитей кукольника. “Сигма” — это история падения могущественных и возвышения падших. Это история, которую никогда нельзя будет обнародовать. Вы понимаете меня? Никогда.

— Но кто мог оказаться настолько самонадеянным — настолько безумным, — чтобы решиться на подобное предприятие? — Бен поискал, на чем бы остановить взгляд, и в конце концов выбрал мягкую коричневую мантию Шардана. Теперь он понимал, что странный свободный фасон этой одежды диктовался физиологической необходимостью.

— Вы должны сначала постараться понять провиденциальные, триумфаторские настроения, которые владели создателями корпорации в середине столетия, — возразил Шардан. — Вспомните, что к тому времени мы уже преобразовали бытие человечества. Мой Бог! Автомобиль, самолет, затем реактивный самолет. Человек мог передвигаться по земному шару со скоростью, какую были не в состоянии даже представить себе наши предки. Человек обрел способность лететь в небесах! Радиоволны и звуковые волны подарили людям шестое чувство, благодаря которому они смогли видеть то, что было недоступно в прежние времена. Даже вычисление, и то теперь могло быть автоматизировано. И в прикладных науках наблюдались такие же экстраординарные достижения — в металлургии, в химии пластмасс, в технологии производства, позволяющей получать принципиально новые виды резины, клеев, текстиля и сотни других вещей. Обычный ландшафт человеческой жизни полностью преобразился. Во всех областях современной промышленности произошли революции.

— Вторая индустриальная революция, — заметил Бен.

— Вторая, третья, четвертая, пятая, — ответил Шардан. — Возможности казались бесконечными. Легко можно было решить, что пределов развития современной корпорации вообще не существует. А когда наступил рассвет ядерной науки... мой бог, уже не осталось ничего такого, чего нельзя было бы достичь, требовалось всего лишь как следует пошевелить мозгами! Ванневар Буш, Лоуренс Маршалл и Чарльз Смит из Рэйтиона вели пионерские работы во всех сферах, начиная от микроволновых генераторов и кончая системами наведения ракет и оборудованием для радиолокации. Так что многие из тех открытий, без которых нельзя представить себе мир в последующие десятилетия — ксерография, микроволновые технологии, двоичная вычислительная техника, электроника твердого тела, — уже были получены и даже имели изготовленные прототипы в лабораториях “Белл”, “Дженерал электрик”, “Вестингауз”, RCA, IBM и других корпораций. Материальный мир был покорен нашей воле. Неужели же мы не сможем совладать с царством политики? — так думали мы тогда.

— А где вы сами находились в то время? — спросил Бен.

Глаза Шардана остановились, уставившись в воздух посередине комнаты. Он снова вынул пульверизатор из складок мантии и еще раз увлажнил глаза. Потом приложил белый носовой платок ниже своего рта-раны, где по остаткам подбородка стекала слюна. И поначалу отрывисто, а затем все более плавно, начал рассказывать.

Я был еще совсем ребенком — восемь лет, — когда вспыхнула война. Учился в ничем не примечательной провинциальной школе города Лион, носившей название лицей Бомон. Мой отец был городским гражданским инженером, а мать — школьной учительницей. Я был единственным ребенком в семье и в каком-то смысле вундеркиндом. Когда мне исполнилось двенадцать лет, я уже ходил на лекции по прикладной математике в лионский Эколь нормаль суперьер, это был коллеж, готовивший учителей. У меня были ярко выраженные способности к математике, и все же академия не обладала для меня никакой привлекательностью. Я хотел чего-то другого. Кисло пахнувшие озоном тайны теории чисел нисколько не очаровывали меня. Я хотел научиться воздействовать на реальный мир, на царство повседневного. Придя в поисках работы в бухгалтерию “Трианона”, я солгал и прибавил себе лет. К тому времени Эмиль Менар уже успел заслужить в деловом мире славу пророка, истинного провидца. Человек, собравший компанию из совершенно разнородных частей, которые поначалу все считали абсолютно несовместимыми. Человек, который первым понял, что, объединяя разрозненные доныне действия, можно создать индустриальную империю, могущество которой будет бесконечно превосходить сумму ее частей. На мой взгляд — взгляд аналитика, — “Трианон” был подлинным шедевром, Сикстинской капеллой в мире корпораций.

Прошло всего несколько месяцев, и о моем мастерском владении методами статистики узнал начальник отдела, в котором я работал, мсье Арто. Это был пожилой джентльмен, человек, обладавший немногочисленными увлечениями и практически безраздельно преданный подходу Менара. Кое-кто из моих коллег считал меня излишне холодным, но только не мсье Арто. Мы разговаривали между собой, как два спортивных болельщика. Мы могли часами обсуждать относительные преимущества внутренних рынков капитала или альтернативной величины премий при страховании делового риска. Вопросы, которые оказались бы совершенной загадкой для большинства людей — но зато они затрагивали архитектуру капитала, как таковую: пути рационализации решений о том, куда инвестировать и реинвестировать, как лучше распределять риски. Арто, находившийся уже на пороге отставки, позаботился о том, чтобы представить меня самому великому человеку, благодаря чему я перескочил через огромное количество ступенек карьерной лестницы. Менар, удивленный моей бросавшейся в глаза молодостью, задал мне несколько снисходительных вопросов. Я ответил довольно серьезно и притом провокационно — по правде говоря, мои ответы вплотную граничили с явной грубостью. Сам Арто был потрясен. Зато Менару это, кажется, очень понравилось. Манера моего разговора с ним была для него непривычной, зато в моих ответах в сжатом виде содержалось объяснение его собственного величия. Позже он сказал мне, что сочетание дерзости и глубокомыслия в моем поведении напомнило ему не кого иного, как его самого. Он обладал потрясающей самовлюбленностью, но эта самовлюбленность была заслуженной. Мое собственное высокомерие — этот ярлык я получил, еще будучи ребенком, — тоже, возможно, имело некоторое основание. Смирение годится только для церковников. Зато рационализм утверждает, что человек способен осознать свои собственные достоинства и недостатки. Я обладал значительным опытом использования методов оценки. Почему же моя оценка не может со всей логической обоснованностью распространиться на меня самого? Я был глубоко уверен, что моему отцу в жизни изрядно повредила чрезмерно почтительная манера обращения с людьми: он слишком мало ценил свои собственные дарования и тем самым подталкивал других тоже недооценивать их. Такой ошибки я допускать не намеревался.

И уже через несколько недель я стал личным помощником Менара. Я сопровождал его абсолютно повсюду. Никто не знал, то ли я был его секретарем, то ли советником. И, по правде говоря, я постепенно переходил от первой роли ко второй. Великий человек обращался со мной скорее как с приемным сыном, нежели с наемным служащим. Я был его единственным протеже, единственным помощником, который казался Менару достойным того, чтобы тратить время и силы, давая ему уроки. Я высказывал предложения, иногда весьма смелые, порой даже такие, которые полностью меняли разрабатывавшиеся в течение нескольких лет планы. Так, например, я предложил продать долю в нефтеразведке — эту программу его менеджеры разрабатывали не один год. Я предлагал совершать массивные инвестиции в пока еще не проверенные технологии. Все же в тех случаях, когда он следовал моим советам, он почти неизменно оказывался довольным результатами. L'ombre de Menard — тень Менара — так меня стали называть в начале пятидесятых. И в то время, когда он боролся с болезнью, лимфомой, которая в конечном счете свела его в могилу, он сам и “Трианон” стали все больше и больше полагаться на мое мнение. Мои идеи были смелыми, неслыханными, на первый взгляд безумными — но очень скоро им начинали пытаться подражать. Менар изучал меня в такой же степени, в какой я изучал его, с беспристрастной отчужденностью и в то же время искренней привязанностью. Мы оба были такими людьми, в которых эти качества без труда сосуществовали, взаимно дополняя друг друга.

И все же я скоро заметил, что наряду со всеми привилегиями, которые он предоставил мне, существовала одна святыня, вход в которую был мне заказан. Порой он в одиночку отправлялся в какие-то поездки, о которых ничего не говорил; существовали ассигнования, о назначении которых я не знал, а он никогда не вдавался в их обсуждение. Но затем наступил день, когда он решил, что меня следует ввести в общество, о котором я ровно ничего не знал, в организацию, известную вам как “Сигма”.

Я все еще оставался вундеркиндом Менараг молодой надеждой корпорации, мне было всего лишь двадцать с небольшим лет, и я был совершенно не подготовлен к тому, что мне предстояло Увидеть во время первой встречи, на которой мне довелось побывать. Она происходила в замке в сельском районе Швейцарии, великолепном древнем замке, расположенном на обширном и изолированном участке земли, принадлежащей одному из руководителей. Меры безопасности там принимались совершенно исключительные: даже ландшафт, деревья и кусты, окружавшие поместье, были высажены таким образом, чтобы обеспечить тайное прибытие и отъезд различных посетителей. Так что во время моего первого визита туда я был лишен возможности видеть, как приезжают остальные. Ни один вид шпионского снаряжения не смог бы выдержать мощных импульсов высоко— и низкочастотного электромагнитного излучения — в то время это было последним достижением технологии. Все металлические предметы предлагалось складывать в контейнеры из чистого осмия, в противном случае даже простые наручные часы были бы бесповоротно испорчены. Менар и я прибыли туда под вечер, и нас проводили в отведенные помещения: его — в великолепные апартаменты с окном, выходящим на маленькое ледниковое озеро, а меня — в смежные комнаты, далеко не столь роскошные, но все же чрезвычайно удобные.

Совещание началось на следующее утро. О чем тогда шла речь, я почти не запомнил. Разговоры служили продолжением более ранних бесед, о которых я ничего не знал — новичку было очень трудно сориентироваться с первого раза. Но мне были знакомы лица людей, сидевших вокруг стола, и поэтому происходившее казалось мне совершенно ирреальным — нечто такое, на что мог бы решиться только писатель, создающий фантастическую пьесу. Менар был человеком, имевшим очень мало равных себе по величине богатства, по могуществу возглавляемой им корпорации, а также по деловой прозорливости. Так вот, все, кто мог считаться равным ему, находились там, в этом зале. Там были главы двух могущественных, враждующих между собой стальных конгломератов. Руководители ведущих американских изготовителей электрооборудования. Столпы тяжелой промышленности. Нефтехимии. Технологии. Люди, создавшие так называемый американский век. Их коллеги из Европы. Самый известный из мировых газетных магнатов. Руководители потрясающе всеядных инвестиционных компаний. Люди, которые сообща владели контролем над активами, превышавшими валовой национальный продукт большинства стран мира, вместе взятых.

В тот день, раз и навсегда, было разрушено мое изначальное мировосприятие.

Дети на уроках истории заучивают имена, разглядывают портреты различных политиков и военачальников. Они знают Уинстона Черчилля, знают Дуайта Эйзенхауэра, знают Франко и де Голля, Этли и Макмиллана. Эти люди имели определенное значение. Но в действительности они вряд ли являлись чем-то большим, чем просто представителями. Они были, в несколько утрированном смысле слова, пресс-секретарями, служащими. И “Сигма” внимательно следила, чтобы это положение сохранялось в дальнейшем. Люди, по-настоящему державшие в руках рычаги власти, сидели за этим длинным столом из красного дерева. Они были истинными кукловодами и при помощи ниточек управляли марионетками.

По мере того как шли часы, а мы пили кофе и грызли печенье, я понял, свидетелем чего оказался: это было заседание совета директоров огромной единой корпорации, которая управляла всеми остальными корпорациями.

Совета директоров, руководящего ни много ни мало — ходом всей истории Запада!

Именно их отношение к делу, их точки зрения запомнились мне куда крепче, чем любые слова, которые были тогда произнесены. Поскольку эти люди были профессиональными менеджерами, совершенно не располагавшими временем для бесполезных эмоций или иррациональных чувств. Они верили в развитие производительности, в укрепление порядка, в рациональную концентрацию капитала. Они верили, выражаясь простым английским языком, в то, что история — сама судьба человеческого рода — дело слишком важное для того, чтобы можно было доверить его массам. Катаклизмы двух мировых войн заставили их твердо укрепиться в этом мнении. История должна стать управляемой. Решения должны принимать беспристрастные профессионалы. И хаос, которым угрожает коммунизм — всеобщие беспорядки и перераспределение богатства, неизбежно последовавшие бы за его приходом, — сделал их проект вопросом наивысшей важности и безотлагательности. Коммунизм являлся не какой-то утопической схемой, а реально существующей опасностью, которую необходимо предотвратить.

Они убеждали друг друга в том, что нужно создать планету, где истинный предпринимательский дух навсегда окажется в безопасности от зависти и жадности масс. В конце концов разве не был мир на самом деле тяжело болен коммунизмом и фашизмом — мир, который каждый из нас хотел завещать своим детям? Современный капитал указал нам путь — но будущее индустриального общества следовало подстраховать, прикрыть от штормов. Таким было общее представление. И хотя происхождение этого представления берет свое начало в глобальной депрессии, которая предшествовала войне, оно, это представление, обрело бесконечно большую притягательную силу в связи с теми разрушениями, которые причинила война.

В тот день я говорил очень мало, и не потому, что я молчалив по характеру, а потому, что в самом буквальном смысле онемел. Я был пигмеем среди гигантов. Я был крестьянином, ужинающим с императорами. Я, что называется, не помнил себя, и самое большее, на что я был тогда способен, это, подражая моему великому ментору, сохранять бесстрастный вид. Такими были первые часы, которые я провел в составе “Сигмы”, и с того дня моей жизни никогда уже не суждено было стать прежней. Ежедневная газетная жвачка — забастовка рабочих там, партийный съезд тут, убийство где-то еще — не была больше сводкой случайных событий. За этими событиями теперь можно было разглядеть схему — сложные и запутанные махинации сложного и запутанного механизма.

Безусловно, основатели, руководители получали хорошую прибыль. Их корпорации — каждая из них — процветали, тогда как многие другие, которым не посчастливилось оказаться причастными к “Сигме”, погибли. Но реальной движущей силой было их великое представление: Запад необходимо объединить против общего врага, или же он ослабеет и проиграет. И укрепление его бастионов следует производить осмотрительно и благоразумно. Слишком агрессивные, слишком поспешные действия могут вызвать обратную реакцию. Реформа должна осуществляться крошечными шажками. Одна группа специализировалась на убийствах, которые лишали левых самых вдумчивых и авторитетных лидеров. Другие подделывали — это слово в данном случае самое подходящее — разнообразные экстремистские группы: такие, как “Баадер-Майнхоф” и “Красные бригады”, роль которых заключались в том, чтобы гарантированно отпугнуть любых умеренных сочувствующих.

Запад и значительная часть прочего мира должны были откликнуться на благое попечение и охотно проглотить те сказки, которыми мы прикрывали свою деятельность. В Италии мы создали сеть из двадцати тысяч гражданских комитетов, через которую качали деньги христианским демократам. Известный “план Маршалла”, как и многие другие планы, был разработан “Сигмой” — очень часто “Сигме” принадлежали сами тексты тех актов, которые представлялись на рассмотрение американского Конгресса и получали его одобрение! Все европейские программы восстановления, организации экономического сотрудничества и в конечном счете даже НАТО — стали органами “Сигмы”, которая оставалась невидимой, потому что была вездесущей. Колеса, приводящие в движение другие колеса, таким был наш образ действий. В любом учебнике вы найдете стандартный текст о послевоенном восстановлении Европы, сопровождаемый фотографией генерала Маршалла. А ведь все детали его плана были продуманы, разработаны и одобрены нами намного раньше.

Никогда и никому не закралась в голову даже мысль о том, что Запад оказался под управлением скрытого консорциума. А сообщению об этом никто не поверил бы. Потому что, окажись все истиной, это означало бы, что более половины планеты являлось эффективно работавшим филиалом единой мегакорпорации.

“Сигмы”.

Через какое-то время старшие магнаты умерли, и на смену им пришли более молодые протеже. “Сигма” сохранялась, изменяясь там, где это было необходимо. Мы не были идеологами. Мы были прагматиками. “Сигма” просто стремилась переделать весь современный мир. Ей не требовалось ничего, кроме полновластного владения историей.

И “Сигма” преуспела в своих планах.

Тревор Гриффитс, прищурившись, взглянул в инфракрасный прицел. Тяжелые шторы, плотно закрывающие окна, были непроницаемы для невооруженного глаза, но для инфракрасной оптики они оказались прозрачными, как легкий тюль. Человеческие фигуры представлялись в прицеле четко очерченными зелеными пятнами, отдаленно похожими на капли ртути. Когда люди перемещались, обходя мебель и тонкие колонны, подпиравшие потолок, формы этих пятен заметно изменялись. Первой целью будет сидящая фигура. Остальные кинутся к стенам, рассчитывая, что это спасет их, и он уничтожит их прямо через кирпичную стену. Одна пуля пробьет дыру, а вторая поразит цель. Оставшиеся патроны закончат работу.

— Если то, что вы говорите, правда... — заговорил Бен.

— Люди лгут главным образом для того, чтобы сохранить лицо. Вы, вероятно, заметили, что у меня больше не может быть такого побуждения. — Разрез, то есть рот Шардана, немного растянулся в улыбке или гримасе. — Я предупредил вас, что вы плохо подготовлены для того, чтобы понять рассказанное мною. Возможно, теперь вы все же в состоянии представить себе ситуацию несколько яснее, чем прежде. Очень много чрезвычайно могущественных людей в разных странах — Даже сегодня — имеют весьма серьезные основания для того, чтобы хранить правду глубоко под спудом. Вернее, сегодня даже больше, чем когда-либо прежде. Потому что “Сигма” за несколько последних лет начала развиваться в новом направлении. В значительной степени это стало результатом ее собственных успехов. Коммунизм больше не является угрозой — казалось бы, бессмысленно продолжать тратить миллиарды на организацию гражданских действий и формирование политических сил. И, пожалуй, так оно и есть, поскольку существует более эффективный путь, позволяющий достичь конечной цели “Сигмы”.

— Цели “Сигмы”? — эхом откликнулся Бен.

— Которой является, скажем так, стабильность. Подавление инакомыслия путем “исчезновения” нарушителей спокойствия и носителей угрозы индустриальному обществу. Когда Горбачев вознамерился совершить действия, которых от него не ожидали и которые могли быть чреваты неприятными последствиями, мы устроили его немедленное свержение. Когда режимы в странах Тихого океана проявляли упрямство, мы принимали меры для организации резкого, массивного оттока иностранного капитала, что ввергало их экономику в кризис. Когда мексиканские лидеры не выказали полной готовности к сотрудничеству, мы организовали перемены в правительстве.

— Мой Бог, — прошептал Бен, с трудом ворочая пересохшим языком. — Если послушать то, что вы говорите...

— О да. Нужно было только созвать сессию, вынести на нее проект решения, который был незамедлительно выполнен. Мы были очень сильны в этих делах, говорю совершенно честно — мы могли играть, управляя правительствами всего мира, как музыкант — трубами органа. И при этом нам отнюдь не вредило то, что “Сигма” владеет огромным количеством инвестиционных компаний, что доли ее собственности разбросаны по активам бесчисленных частных фирм. Однако очень узкий внутренний круг пришел к выводу, согласно которому в наступившей новой эпохе нам предстояло не просто лавировать, приноравливаясь к новым ветрам и преодолевая циклические кризисы. Теперь, решили они, следует увековечить устойчивое лидерство на очень длительный период. И поэтому несколько лет назад был начат один очень специальный проект “Сигмы”. Его успешный исход полностью изменил бы сам характер контроля над миром. Речь уже шла не о капиталовложениях, не о направлении перераспределения ресурсов. Вместо всего этого возник простой вопрос: кто войдет в число “избранных”. И я воспротивился этому.

— Вы решились выйти из общего строя “Сигмы”, — сказал Бен. — Вы стали отверженным. И все же вы хранили тайны.

— Повторяю, если выплывет правда о том, как много из важнейших событий послевоенной эпохи было осуществлено под нашим негласным руководством, и люди узнают, что вся планета охвачена тайной интригой, реакция будет самой непредсказуемой.

— Но почему же вдруг такой внезапный подъем активности — ведь вы говорите, что все постепенно разворачивалось на протяжении десятилетий! — удивленно воскликнул Бен.

— Да, но мы-то говорим о днях, — ответил Шардан.

— И вы знаете об этом?

— Вы удивляетесь, что такой отшельник, как я, умудряется не отставать от событий в мире? Надо научиться читать между строк. Если вы хотите выжить, то научитесь этому. И потом, когда постоянно сидишь взаперти, у тебя остается очень мало занятий для того, чтобы скоротать время. За годы, проведенные в их компании, я научился выявлять сигналы в том, что вам показалось бы просто статическим шумом. — Он указал на свою голову. Даже под капюшоном Бен разглядел, что ушная раковина у калеки полностью отсутствовала, слуховой канал представлял собой простое отверстие в обнаженной плоти.

— Значит, как раз этим объясняются внезапно начавшиеся убийства?

— Дело именно в том, о чем я говорил: “Сигма” за последнее время претерпела заключительную трансформацию. Смену руководства, если вам будет угодно.

— Которой вы противились?

— Задолго до того, как большинство склонилось к этому плану. А “Сигма” всегда оставляла за собой право “применения санкций” к тем своим членам, в абсолютной лояльности которых возникали сомнения. В своем высокомерии я не понимал, что мое положение не служит для меня никакой защитой. Совсем наоборот. Однако к “зачистке”, устранению диссидентов всерьез приступили только в последние несколько недель. Тех, кого сочли настроенными враждебно по отношению к новому руководству — и тех, кто работал на нас, — объявили нелояльными. Нас называли angeli rebelli — мятежные ангелы. Если вы припомните, что прообраз одного из angeli rebelli восстал против самого Бога Всемогущего, то поймете уровень самооценки и присвоенных прав нынешних повелителей “Сигмы”. Или, вернее будет сказать, повелителя, так как консорциум оказался под властью одного... поистине страшного индивидуума. Ну, а сейчас можно говорить о том, что “Сигма” тянет время.

— Какое время? Объясните, — потребовал Бен. Его мозг был переполнен вопросами.

— Мы говорим о днях, — повторил Шардан. — В лучшем случае. Какие же вы глупцы: пришли ко мне, как будто знание правды может вам хоть чем-нибудь помочь. Пришли ко мне, когда времени уже совсем не осталось! Несомненно, теперь уже слишком поздно.

— О чем вы говорите?

— Именно поэтому я сначала предположил, что вас прислали. Они знают, что никогда не были и не будут в столь уязвимом положении, как перед самым моментом достижения полного господства. Как я уже сказал вам, сейчас пришло время последнего прочесывания, стерилизации и устранения любых улик, которые могли бы указывать на них.

— Я вас еще раз спрашиваю: почему именно сейчас?

Шардан взял пульверизатор и в очередной раз опрыскал свои затуманенные серые глаза. И в этот момент раздался громкий удар, сухой треск кости, и Шардан вместе со своим стулом упал на пол, опрокинувшись на спину. Бен и Анна вскочили на ноги и с ужасом увидели мгновенно образовавшееся в оштукатуренной стене двухдюймовое круглое отверстие, как будто проделанное огромной дрелью.

— Уходим! — выкрикнула Анна.

Откуда мог прилететь этот снаряд? — дыра казалась слишком уж большой для пули, выпущенной из обычной винтовки. Бен метнулся к стене — Анна бросилась в другой угол комнаты, — а затем он обернулся и взглянул на свалившееся со стула на пол тело легендарного финансиста. Заставив себя еще раз рассмотреть ужасные кратеры и впадины, образованные разросшейся рубцовой тканью, Бен заметил, что глаза Шардана закатились под лоб, оставив на виду одни лишь белки.

Увидев струйку дыма, поднимавшуюся над обугленным краем капюшона, Бен понял, что огромная пуля прошла сквозь череп Шардана. Человек без лица — человек, обладавший мощнейшей волей к жизни, позволившей ему вытерпеть годы неописуемых страданий, — был мертв.

Но что случилось? Каким образом? Бен знал только одно: если они немедленно не найдут укрытия, то в следующие несколько секунд погибнут. Но куда следовало идти, как избегнуть нападения, если они не знали, откуда оно последовало? Он увидел, что Анна стремительно пробежала вдоль дальней стены комнаты, кинулась на пол и распласталась ничком, и поспешил последовать ее примеру.

А затем раздался второй удар, и в капитальной внешней стене, а затем в оштукатуренной внутренней перегородке образовались еще две круглых дыры.

Независимо от того, из какого оружия стрелял их противник, пули прошили кирпичную стену с такой легкостью, словно это была легкая занавеска. Последняя пуля легла в опасной близости от Анны.

Безопасного места не было нигде.

— О, мой Бог! — крикнула Анна. — Мы должны выбраться отсюда!

Бен извернулся и выглянул в окно. Во вспышке отраженного солнечного света он разглядел лицо человека в окне, находившемся прямо перед ним, на противоположной стороне узкой улицы.

Гладкая, без морщин, кожа, высокие скулы.

Убийца, поджидавший его возле виллы Ленца. Убийца из швейцарского auberge... a...

Убийца, застреливший Питера.

Охваченный внезапно вспыхнувшим гневом, Бен издал громкий крик, крик предупреждения, недоверия, ярости. Они с Анной одновременно кинулись к выходу из квартиры. В наружной стене почти беззвучно появилось еще одно отверстие; Бен и Анна выскочили на лестничную клетку. Эти ракеты не могли застрять в теле, они не были предназначены для того, чтобы сжечь кожу — они должны были пробить человека насквозь с такой же легкостью, с какой копье протыкает паучью сеть. Совершенно ясно, что они задумывались для борьбы против танков. Повреждения, которые они причиняли старому дому, были невероятными.

Бен бежал вслед за Анной; перепрыгивая через несколько ступенек, они неслись по темной лестнице, а позади них снова и снова раздавался грохот разбитого кирпича и осыпающейся штукатурки. В конце концов они оказались в маленьком вестибюле.

— Сюда! — прошептала Анна и, не замедляя шага, бросилась к другому выходу, не на рю де Виньоль, а в боковой переулок, где убийце будет гораздо труднее стрелять в них. Выйдя наружу, они принялись лихорадочно осматриваться.

Множество лиц вокруг. На углу рю дез Орто стояла белокурая женщина в дешевой одежде, отделанной фальшивым мехом. На первый взгляд она могла показаться проституткой или наркоманкой, но было в ней нечто такое, что сразу привлекло внимание Бена. Снова перед ним оказалось лицо, которое он видел прежде. Но где?

Внезапно перед его мысленным взором предстала Банхофштрассе. Блондинка в дорогой одежде, несущая сумку из фешенебельного магазина. Обмен кокетливыми взглядами.

Это была та же самая женщина. Дозорный корпорации? А на противоположной от нее стороне улицы — подросток в разорванной футболке и джинсах: он тоже показался знакомым, хотя Бен не мог вспомнить, где же он видел его. Мой Бог! Еще один?

На дальнем углу стоял мужчина с румяными обветренными щеками и бровями, похожими на пшеничные колосья.

Еще одно знакомое лицо.

Неужели трое убийц из корпорации взяли их в кольцо? Трое профессионалов, полных решимости не дать им ускользнуть?

— Нас окружили, — сказал он Анне. — На каждом углу стоит минимум по одному человеку. — Они застыли, не зная, куда и как им следует идти.

Глаза Анны поспешно обшарили улицу, и лишь после этого она ответила:

— Послушайте, Бен. Вы сами сказали, что Шардан выбрал этот район, этот квартал совсем неспроста. Мы не знаем, какие планы были у него на случай непредвиденных обстоятельств, какие запасные выходы он заранее наметил, но мы знаем, что у него обязательно что-то имелось в заначке. Он был слишком умен для того, чтобы не обеспечить себе запасных путей для отступления.

— Запасные пути?

— Следуйте за мной.

Она побежала прямо к тому самому дому, где на седьмом этаже устроился убийца. Бен сразу понял, куда она направилась, это ему очень не понравилось, но он все же устремился вслед за нею, лишь пробормотав на бегу:

— Это безумие!

— Нет, — ответил Анна. — Если мы окажемся вплотную к этому дому, он никак не сможет нас достать. — Дорожка была темной и зловонной, кинувшиеся врассыпную крысы убедительно свидетельствовали о том, что сюда давно и постоянно выкидывали отбросы. Металлические ворота, выходившие на Рю дез Алле, оказались запертыми.

— Полезем через верх? — Бен с сомнением окинул взглядом створки, заканчивающиеся на высоте в двенадцать футов остроконечными железными пиками.

— Вы перелезете, — ответила Анна и вынула из кобуры “глок”. Три тщательно нацеленных выстрела, и цепь, которой были заперты ворота, оборвалась. — Парень использовал винтовку 0.50-дюймового калибра. После “Бури в пустыне” их повсюду как грязи. Они были горячим товаром, потому что при использовании нужных боеприпасов способны пробивать броню иракских танков. Если у вас в руках одна из этих чудовищных игрушек, то вы можете расхаживать по такому городу, словно он склеен из картона.

— Вот дерьмо! Так, что нам делать дальше? — спросил Бен.

— Постараться не словить пулю, — резко ответила Анна и бросилась бежать. Бен следовал за нею по пятам.

Через пятьдесят секунд они оказались на рю де Баньоль, прямо перед рестораном “Ля Флеш д'ор”. Внезапно Бен метнулся через дорогу.

— Не отставайте.

Там массивный мужчина слезал со скутера “Веспы”, одного из тех не то маленьких мотоциклов, не то мопедов, к которым французские водители относятся, как к настоящему бедствию.

— Monsieur, — по-французски обратился к нему Бен, — j'ai besoin de votre Vespa. Pardonnez-moi, s'il vous plait[52].

Похожий на медведя здоровяк недоверчиво взглянул на него.

Бен показал ему пистолет и вырвал из рук мужчины ключи. Хозяин “Веспы” поспешно отступил и съежился, словно пытался сделаться невидимым, а Бен вскочил на мопед. Не успевший остыть мотор сразу же завелся.

— Забирайтесь! — крикнул он Анне.

— Вы сошли с ума, — запротестовала она. — Мы же окажемся беззащитными перед любым человеком в автомобиле, стоит нам выехать на Периферик. Из этой штуки не выжать больше пятидесяти миль в час. Это будет для них то же самое, что охота на индеек!

— Мы не поедем ни на Периферик, — рявкнул Бен, — ни на какое-либо другое шоссе. Садитесь!

Анна с изумленным видом подчинилась и быстро устроилась за спиной Бена.

Бен объехал вокруг “Ля Флеш д'ор”, а затем непринужденно проехал по бетонному парапету, ведущему к старым железнодорожным колеям. Ресторан, как теперь разглядела Анна, был и в самом деле выстроен прямо поверх рельсов.

Бен направился прямо вдоль проржавевших рельсов. Они нырнули в туннель, а затем выбрались на открытое место. За “Веспой” хвостом вилась пыль; хорошо, что за долгие годы шпалы глубоко ушли в землю, так что дорога оказалась довольно гладкой и можно было ехать относительно быстро...

— А что будет, когда мы встретимся с поездом? — крикнула Анна и крепко вцепилась в Бена, так как мотоцикл в этот момент перевалил через рельс.

— Здесь уже полвека не проходил ни один поезд.

— Похоже, вам это место знакомо.

— Следствие потраченной впустую юности! — крикнул в ответ Бен, не поворачивая головы. — Я когда-то, еще подростком немало слонялся здесь. Мы находимся на заброшенной железнодорожной линии, известной как Petite Ceinture, маленький пояс. Она кольцом обходит вокруг всего города. Полностью заброшена. “Флеш д'ор” — это на самом деле старинная железнодорожная станция, построенная еще в ХIХ столетии. Этакая петля вокруг Парижа, на которую нанизано двадцать станций — Нейи, Пор-Майо, Клиши, Вийет, Шарон и многие другие. Автомобили уничтожили железнодорожное сообщение, но никому так и не пришло в голову снять пути. Теперь это главным образом просто длинная, ничем не занятая узкая полоса. Я немного подумал о том, почему Шардан выбрал именно этот район, и вспомнил о заброшенной железной дороге. Довольно полезное наследие прошлого.

Они проскочили через еще один просторный туннель и снова оказались на поверхности.

— И куда же мы попали? — спросила Анна.

— Трудно точно сказать — ведь отсюда не видно никаких заметных ориентиров, — ответил Бен, — но, вероятно, в районе Фор д'Обервийер. Или Симплона. Словом, чертовски далеко. Конечно, Центральный Париж не так уж велик. В общей сложности, порядка сорока квадратных миль. Если нам удастся найти метро и присоединиться к нескольким сотням тысяч болтающихся там парижан, то мы сможем отправиться к нашему следующему пункту назначения.

Бар “Флэнн О'Брайен” — его название было начертано причудливо изогнутыми неоновыми буквами на вывеске и выписано округлыми буквами на витрине — находился в первом аррондисмане, на рю Байоль около остановки Лувр-Риволи. Это было темноватое пропахшее пивом заведение, со стенами, отделанными щербатыми от старости деревянными панелями, и темным дощатым полом, на который уже много лет посетители выплескивали из кружек остатки “Гиннесса”.

— Мы встречаемся в ирландском баре? — осведомилась Анна. Она машинально крутила головой, осматривая все вокруг, и была готова отреагировать на малейший признак опасности.

— У Оскара есть чувство юмора — больше ничего тут не скажешь.

— И напомните мне: почему вы настолько уверены, что ему можно доверять?

Бен сделался серьезным.

— Мы оба сошлись на том, что теперь нам приходится иметь дело с вероятностью, а не с возможностью. А он пока что был на уровне. По-настоящему опасной “Сигму” делает то, что она напропалую использует лояльность своих истинных приверженцев. Оскар слишком, чертовски жаден для того, чтобы быть приверженцем чего бы то ни было. Наши чеки всегда оплачивались без каких-либо задержек. Я думаю, что для Оскара это имеет немалое значение.

— Честь циника.

Бен пожал плечами.

— Я должен доверять своему чутью. Мне Оскар нравится и всегда нравился. Я думаю, что и он мне симпатизирует.

Даже в этот час во “Флэнне О'Брайене” стоял сильный гам, а чтобы глаза привыкли к полумраку, вошедшим пришлось несколько секунд постоять около входа.

Оскар сидел на скамье у дальней стены бара — миниатюрный седоватый человек, лицо которого наполовину закрывала огромная кружка с густым стаутом. Около кружки лежала аккуратно сложенная газета с наполовину разгаданным кроссвордом. У него был удивленный вид, или же он собирался подмигнуть — впрочем, Анна очень скоро поняла, что это просто обычное выражение его лица. Он приветствовал их обоих непринужденным взмахом руки.

— Я ждал вас сорок минут, — сказал он. Он схватил руку Бена так, как приветствуют друг друга перед началом схватки борцы, и сильно, утрированно пожал. — Сорок минут, каждая из которых стоит немалых денег. — Он, казалось, смаковал эти слова, пока они плавно катились с его языка.

— Небольшой сбой в нашем рабочем графике, — кратко пояснил Бен.

— Могу себе представить. — Оскар кивнул Анне. — Мадам, — сказал он, — прошу вас, присаживайтесь.

Бен и Анна опустились на скамью по обе стороны от маленького француза.

— Мадам, — снова произнес тот, сосредоточив все свое внимание на Анне, — на самом деле вы гораздо красивее, чем на фотографиях.

— Простите? — Анна не поняла, что он хотел сказать, и растерялась.

— Моим коллегам из Сюрте недавно прислали комплект ваших фотографий. Цифровые файлы. Я тоже получил такой. Очень вовремя.

— Для его работы, — пояснил Бен.

— Моего artisans[53], — поправил его Оскар. — Настолько хорошего и настолько дорогого. — Он легонько постучал Бена по предплечью.

— Я не ожидал ничего меньшего.

— Конечно, Бен, я не сказал бы, что и твои фотографии льстят тебе. Эти папарацци, они никогда не могут выбрать нужный ракурс, не так ли?

Улыбка исчезла с лица Бена.

— О чем ты говоришь?

— Я очень горжусь собой за то, что разгадал кроссворд в “Геральд трибюн”. Можете мне поверить, это по плечу далеко не каждому французу. Этот я почти закончил. Все, что мне осталось — это слово из пятнадцати букв: беглец от правосудия, объявленный в международный розыск.

Он перевернул газету.

— Бенджамин Хартман — не подойдет ли это для моего кроссворда?

Бен посмотрел на титульный лист “Трибюн” и почувствовал себя так, будто его окунули с головой в ледяную воду. Заголовок гласил: “РАЗЫСКИВАЕТСЯ СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА”. А под ним была напечатана его фотография — нечеткая, очевидно, сделанная с кадра видеозаписи. Его лицо находилось в тени, изображение было очень зернистым, но, вне всякого сомнения, это был именно он.

— Кто мог знать, что мой друг станет такой знаменитостью? — сказал Оскар и снова перевернул газету. Он громко рассмеялся, и Бен с некоторым опозданием присоединился к нему, понимая, что это единственный способ не привлекать к себе внимания в атмосфере пьяного веселья, царившего в баре.

На соседней скамье какой-то француз пытался спеть “Дэн-ни-бой”. Он абсолютно не попадал в тон и лишь очень приблизительно тянул гласные: “О, Дэнни-бой, тва-а-ай вы-зы-ы-гы-ляд зы-ы-вуущий...”

— В этом-то и проблема, — сказал Бен; напряженный тон нисколько не соответствовал почти естественной усмешке, застывшей на его лице. Его взгляд снова перескочил на газеты. — Это проблема величиной в Эйфелеву башню.

— Ты убиваешь меня! — негромко воскликнул Оскар, хлопнув Бена по спине, как будто тот удачно сострил. — Только те люди, которые утверждают, что такой вещи, как плохая реклама, не существует, — заявил он, — никогда не получают плохой рекламы. — С этими словами он вытащил откуда-то из-под сиденья пакет. — Берите, — сказал.

Это был белый пластиковый пакет, видимо, из какого-то туристского магазина с безвкусной надписью “Я люблю Париж весной”, причем вместо слова “люблю” было изображено большое ярко-красное сердце. Пакет был снабжен жесткими пластмассовыми ручками, которые защелкивались, если их сжать, сжать.

— Это нам? — с сомнением в голосе спросила Анна.

— Без них не обходится ни один турист, — сказал Оскар. Его взгляд казался игривым, но в нем можно было прочесть и серьезную озабоченность.

Я бу-у-у-ду здесь и дне-е-ем и но-о-о-чью,

О, Дэнни-бой, я-а-а так тебя лю-у-у-у-блю-у-у-у!

Сидевшему по соседству пьяному французу теперь подпевали три компаньона, причем каждый пел на свой собственный мотив.

Бен съежился на сиденье, словно придавленный тяжестью своего положения.

Оскар ущипнул его за руку; со стороны это показалось бы шутливым жестом, но щипок оказался вполне ощутимым.

— Не пригибайся, — прошептал он. — Не пытайся прятать лицо, не отводи глаз, когда тебе смотрят в глаза, и не старайся держаться незаметно. В этом не больше проку, чем в тех темных очках, которые надевает кинозвезда, отправляющаяся за покупками в магазин “Фрэд Сигал”, tu comprends?

— Oui, — слабым голосом ответил Бен.

— А теперь, — сказал Оскар, — какое же есть очаровательное американское выражение? Давайте уеб...ать отсюда.

Купив в нескольких уличных киосках кое-какие мелочи, они вернулись в метро, где случайный взгляд ни за что не выделил бы их среди множества других туристов, измученных созерцанием города.

— Пора разрабатывать планы — планы наших дальнейших действий, — сказал Бен.

— Дальнейших? — переспросила Анна. — Я не думаю, что у нас есть какой-то выбор. Штрассер — вот единственное уцелевшее звено, о котором мы знаем, последний из оставшихся в живых членов правления “Сигмы” — основателей корпорации. Нам необходимо так или иначе добраться до него.

— А кто сказал, что он все еще жив?

— Мы не можем допустить иной версии.

— Вы понимаете, что они будут наблюдать за каждым аэропортом, каждым терминалом, каждыми воротами?

— Да, это приходило мне в голову, — ответила Анна. — Вы начинаете думать как профессионал. По-настоящему способный ученик.

— Насколько я знаю, это называется методом погружения.

На всем протяжении долгой подземной поездки до banlieue[54], одного из тех кишащих случайным народом районов, которые кольцом окружают настоящий Париж, эти двое все время негромко переговаривались между собой, строя планы, словно влюбленные или беглецы.

Они вышли на станции в Ла Курнев, старомодном рабочем квартале. Он находился на расстоянии всего лишь нескольких миль от центра, но здесь был совсем другой мир — мир двухэтажных домов, непритязательных магазинов, в которых продавали вещи, необходимые для использования, а не для похвальбы. В окнах бистро и круглосуточных магазинчиков красовались плакаты “Ред стар”, футбольной команды, игравшей во втором дивизионе. Район Ла Курнев находился немного севернее Парижа, неподалеку от аэропорта Шарля де Голля, но они не намеревались отправляться туда.

Бен указал на ярко-красный “Ауди”, стоявший на противоположной стороне улицы.

— Как насчет этого?

Анна пожала плечами.

— Я думаю, что мы сможем найти что-то менее заметное.

Через несколько минут они наткнулись на синий “Рено”. Автомобиль был немного забрызган грязью, а на полу валялись желтые обертки от пищи из магазина быстрого питания и картонные кофейные чашки.

— Готов держать пари, что хозяин ночует дома, — сказал Бен. Анна вставила в замок отмычку, и уже через минуту дверь открылась. На то, чтобы отсоединить провода от замка зажигания, потребовалось немного больше времени, но вскоре двигатель зарокотал, и двое беглецов двинулись по улице, соблюдая установленную правилами скорость.

Еще через десять минут они оказались на шоссе А1, ведущем к аэропорту Лилль-Лескин в Hop-Па-де-Кале. Поездка могла занять несколько часов и была связана с известным риском, но риском вполне допустимым: угон автомобилей являлся в Ла Курнев совершенно обычным делом, и можно с уверенностью сказать, что полицейские начнут спустя рукава опрашивать тех местных жителей, которые известны своим пристрастием к подобным штучкам. Конечно же, информация о происшествии не дойдет до Police Nationale, патрулирующей главные магистрали.

С полчаса они ехали молча, погруженные в собственные мысли.

Наконец Анна нарушила молчание.

— То, о чем рассказывал Шардан... Это просто невозможно принять. Кто-то говорит вам, что все, известное о современной истории, сущая чепуха и дело было совсем не так. Разве такое возможно? — Ее глаза неподвижно смотрели на дорогу перед собой, и, судя по голосу, она была так же измучена, как Бен.

— Я не знаю, Анна. Все происходящее утратило для меня смысл в тот день, когда случился этот кошмар на Банхофштрассе. — Бен пытался преодолеть навалившуюся на него слабость. Нервный подъем, вызванный их удачным спасением, давно уступил всепоглощающему чувству страха, леденящего ужаса.

— Еще несколько дней назад я главным образом занималась расследованием убийств, а не анализом глубинных основ современного мира. Вы можете в это поверить?

Бен ответил не сразу: что на это можно было ответить?

— Убийства... — задумчиво произнес он. Он испытывал неопределенное беспокойство. — Вы сказали, что это началось с Мэйлхота, который жил в Новой Шотландии, человека, работавшего на Чарльза Хайсмита, одного из основателей “Сигмы”. А затем был Марсель Проспери, один из основателей. Как и Россиньоль.

— Три точки определяют плоскость, — сказала Анна. — Школьная геометрия.

Какие-то колесики в мыслях Бена сомкнулись между собой.

— Россиньоль был жив, когда вы вылетели, чтобы встретиться с ним, но умер к тому времени, когда вы до него добрались, верно?

— Верно, но...

— Как зовут человека, который дал вам это задание?

— Алан Бартлет, — после непродолжительного колебания ответила Анна.

— И когда вы вычислили место жительства Россиньоля в Цюрихе, вы доложили ему, правильно?

— Первым делом.

Во рту у Бена сразу пересохло.

— Да. Конечно, вы так и поступили. Именно поэтому в первую очередь он и поручил вам это дело.

— Что вы такое говорите? — Анна повернула затекшую шею и уставилась на Бена.

— Разве вы не видите? Анна, вы же были орудием в его руках. Он использовал вас.

— Использовал? Каким же образом? Последовательность событий окончательно оформилась в мозгу Бена.

— Думайте, черт возьми! Именно так натаскивают бладхаундов. Алан Бартлет сначала дал вам уловить запах. Он знает, как вы работаете. Он знал, что следующим, чего вы потребуете...

— Он знал, что я потребую у него показать мне список, — глухим голосом произнесла Анна. — Неужели такое возможно? И его упрямое нежелание — тоже часть спектакля, разыгранного в мою честь, поскольку он знал, что таким образом только укрепит мою решимость? То же самое и с поганым автомобилем в Галифаксе: вполне возможно, он знал, что от такого испуга я лишь сильнее разозлюсь.

— И таким образом вы получили список имен. Имена людей, связанных с “Сигмой”. Но не все и не случайные имена, а только тех, кто ушел в подполье. Люди, которых “Сигма” не могла найти — так найти, чтобы не встревожить их. Совершенно ясно, что никто из работающих на “Сигму” не мог разыскать этих людей. Иначе они были бы уже мертвы.

— Потому что... — медленно заговорила Анна, — потому что все жертвы были из числа angeli rebelli. Отступники, диссиденты. Люди, которым больше нельзя было доверять.

— А Шардан успел сказать нам, что “Сигма” находится на пороге какой-то важной переходной фазы и пребывает в состоянии наибольшей уязвимости. Поэтому им было необходимо устранить всех этих людей. Но вы смогли найти кого-то, вроде Россиньоля, именно потому, что вы на самом деле именно такая, какой себя описали мне. Вы совершенно искренне стремились спасти его жизнь. И ваши добрые намерения можно установить путем беспристрастной проверки. И все же вы, сами того не зная, были запрограммированы!

— Вот первая причина того, что Бартлет дал назначение именно мне! — воскликнула Анна; ее голос прозвучал громко и твердо — она вплотную приблизилась к полному осознанию ситуации. — Это было сделано для того, чтобы я раскопала укрытия оставшихся angeli rebelli. — Она стукнула кулаком по приборной панели.

— А затем Бартлет давал указания, и их убивали. Потому что Бартлет работает на “Сигму”. — Бен буквально ненавидел себя за то, что его слова не могли не причинить Анне сильную боль, но теперь абсолютно все события последнего времени становились на свои места в единой картине.

— И в результате — я тоже. Да провались оно к чертям со всеми потрохами! Я — тоже!

— Невольно — подчеркнул Бен. — Как слепое орудие. А когда он увидел, что вы не желаете слепо подчиняться его приказам, он попытался отвлечь вас от дела. Они уже нашли Россиньоля, и вы больше не были им нужны.

— Боже! — воскликнула Анна.

— Конечно, это всего лишь теория, — продолжал Бен хотя был совершенно уверен в том, что сказал чистую правду.

— Да, теория. Но в ней слишком уж много этого чертова смысла.

Бен не отвечал. Извечный постулат, согласно которому реальность должна быть осмысленной, казался ему теперь диковинной роскошью. Слова Шардана заполнили его сознание, и значение этих слов было столь же отвратительным, как и лицо человека, который произносил их. “Колеса, приводящие в движение другие колеса, — таким был наш образ действий... Стали органами “Сигмы”, которая оставалась невидимой... Все детали были продуманы нами... намного раньше... Даже мысли о том, что Запад оказался под управлением скрытого консорциума. А сообщению об этом никто не поверил бы. Потому что, окажись все истиной, это значило бы, что более половины планеты являлось эффективно работавшим филиалом единой мегакорпорации “Сигмы”.

Они замолчали еще на десять минут, а потом Бен категорически заявил:

— Мы должны выработать маршрут.

Анна еще раз просмотрела статью в “Геральд трибюн” и прочла вслух:

— Существуют подозрения, что он может путешествовать под именем Роберта Саймона и Джона Фридмана.

Значит, эти документы ни на что не годились.

Но почему так получилось? Бен вспомнил рассказ Лизл о том, какие меры принимались для сохранения открытого банковского счета, о том, как Питер пользовался помощью ее троюродного брата — кузена, как она называла его.

— Дешнер! — громко воскликнул он. — Судя по всему, они добрались до него. — И добавил, немного помолчав: — Я удивляюсь, почему они не назвали моего настоящего имени. Здесь указаны псевдонимы, но нигде не напечатано — Бенджамин Хартман.

— Нет, это как раз блестящий ход. Посудите сами, они знают, что вы путешествуете не под своим настоящим именем. А объявление вашего настоящего имени только замутило бы воду. Вы могли бы обратиться к вашей учительнице английского языка из Дирфилда, которая под присягой заявила бы, что Бенни, которого она отлично знала, никогда не сделал бы такой вещи. Плюс к тому, у швейцарцев имеются результаты криминологической экспертизы после стрельбы, которые полностью обеляют вас — но все это зарегистрировано за Бенджамином Хартманом. А тем, кто ведет облаву, нужно, чтобы картина была как можно более простой.

Около города Круазийе они увидели вывеску мотеля и подъехали к современному приземистому бетонному зданию.

Бен давно называл про себя этот стиль “интернациональным уродством”.

— Только на одну ночь, — сказал Бен, отсчитав несколько сотен франков.

— Документы? — поинтересовался стоявший с каменным лицом клерк.

— Они у нас в багаже, — извиняющимся тоном произнес Бен. — Я принесу их позже.

— Вы сказали, только на одну ночь?

— Ну да, — поддакнул Бен, смерив Анну с головы до ног театрально похотливым взглядом. — Мы приехали во Францию, чтобы провести медовый месяц.

Анна переступила через порог, прижалась к Бену и склонила голову ему на плечо.

— Это такая красивая страна, — сказала она клерку. — И такая мудрая. Я не в состоянии постичь ее.

— Медовый месяц, — повторил клерк и впервые улыбнулся.

— Если вы не возражаете, нам хотелось бы поскорее попасть в номер, — подал голос Бен. — Мы ехали несколько часов подряд. Нам очень нужно отдохнуть. — Он выразительно подмигнул.

Клерк вручил ему ключ с прицепленной тяжелой прорезиненной гирькой.

— Прямо в конце коридора. Номер 125. Если вам что-нибудь понадобится — позвоните.

Комната была скудно обставлена, пол покрывал унылый зеленый ковролин, испещренный множеством разноцветных пятен, а резкий запах освежителя воздуха не мог скрыть легкий, но безошибочно угадываемый дух плесени.

Закрыв за собой дверь, они сразу же высыпали на кровать содержимое пакета, который дал им Оскар, и свои недавние покупки. Анна раскрыла паспорт Европейского сообщества. Фотография была ее, но в нее были внесены при помощи компьютера кое-какие небольшие изменения. Анна несколько раз произнесла вслух свое новое имя, чтобы запомнить его и привыкнуть к незнакомому звучанию.

— Я все же не понимаю, чем это нам поможет, — сказал Бен.

— Как намекнул ваш Оскар, полицейские относят людей к различным категориям, даже не присматриваясь к ним по-настоящему. На профессиональном языке это называется профилированием. Если вы не кажетесь подозрительным, то вас беспрепятственно пропускают. — Анна взяла тюбик губной помады и, глядя в зеркало, принялась тщательно красить губы. Она несколько раз стирала помаду, пока не решила, что все сделано правильно.

К тому времени Бен уже ушел в ванную и принялся наносить на волосы густой пенистый краситель, выделявший резкий аммиачный запах. В инструкции было сказано, что следует подождать двадцать минут, а потом смыть краску. Там также предостерегли, что не следует красить брови, так как это грозит слепотой. Бен все же решил пойти на такой риск. При помощи кисточки он нанес вязкую жидкость на брови и застыл на месте, прижимая к векам скрученные бумажные салфетки, чтобы едкая краска не попала в глаза.

Ему показалось, что эти двадцать минут тянулись не менее двух часов. С трудом вытерпев положенное время, он встал под душ, сильно пустив воду, и открыл глаза лишь тогда, когда у него не осталось никаких сомнений, что вся перекись водорода смыта без остатка.

Выйдя из-под душа, он посмотрел на себя в зеркало и увидел вполне правдоподобного блондина.

— Поздоровайтесь с Дэвидом Пэйном, — обратился он к Анне.

Анна помотала головой.

— Слишком длинные волосы. — Она помахала электрической машинкой для стрижки, сверкавшей хромированным покрытием везде, кроме небольшой обтянутой пластиком части, за которую ее следовало держать. — Именно для этого нам и нужна эта игрушка.

Спустя десять минут его кудри оказались на полу, и он был готов надеть аккуратно сложенную форму армии США, которую подготовил для него Оскар Пейо. Превратившись в стриженого ежиком блондина, он сделался очень похожим на офицера, каким и являлся, если судить по знакам различия на зеленом форменном кителе. Он знал, что офицеры армии США обязаны носить знаки различия при воздушных перелетах. Это отнюдь не являлось самым незаметным способом путешествовать, но быть заметным так, как надо, могло оказаться самым верным средством сохранить жизнь.

— А сейчас лучше всего уносить отсюда ноги, — сказала Анна. — Чем быстрее мы уберемся из этой страны, тем меньше будет опасность. Время играет не на нас, а на них.

Взяв вещи, они прошли по коридору и вышли на стоянку автомобилей.

Дорожную сумку Анны они бросили на заднее сиденье синего “Рено”. Туда же положили и пластиковый пакет, полученный от Оскара. Там лежала пустая бутылка краски для волос, остриженные волосы и прочий мусор, который они не хотели оставлять. В сложившемся положении любая, самая жалкая мелочь могла погубить их.

— Я бы сказала, что мы разыгрываем последние оставшиеся карты, — заявила Анна, когда машина снова выехала на шоссе, ведущее на север. — Штрассер был одним из основателей. Мы найдем его.

— При условии, что он еще жив.

— А есть ли хоть какие-нибудь намеки на это в досье, собранном Зонненфельдом?

— Я перечитывал его сегодня утром, — ответил Бен. — Если быть честным, то нет. А сам Зонненфельд думал, что Штрассер умер, возможно, даже несколько лет назад.

— То ли умер, то ли нет.

— Возможно, что и нет. Вы неисправимая оптимистка. Но почему вы думаете, что нас не сцапают в Буэнос-Айресе?

— Черт возьми, вы же сами говорили, что нацисты, пользующиеся всемирной дурной славой, открыто живут там уже десятки лет. От местной полиции нам следует меньше всего ожидать неприятностей.

— А как насчет Интерпола?

— Я о них подумала — они могли бы помочь нам отыскать Штрассера.

— Вы что, и впрямь спятили? Предлагаете прямиком впереться в логово льва! У них же обязательно есть ориентировка на разыскиваемых преступников, в которой проставлено ваше имя. Скажете, нет?

— Вы, судя по всему, ничего не знаете о том, какие порядки в учреждениях Интерпола. Никто не проверяет ваши документы. Вас считают тем, за кого вы себя выдаете. Я бы сказала, что иметь с ними дело, это не самая сложная операция. А у вас есть предложение получше?

— Зонненфельд сказал, что вдова Герхарда Ленца, вероятно, еще жива, — задумчиво проговорил Бен. — Почему бы не допустить, что ей может быть что-то известно?

— Все возможно.

— Я постараюсь не забыть об этом, — сказал Бен. — Вы что, серьезно считаете, будто у нас есть шансы выбраться из этой страны неопознанными?

— Из этого аэропорта нет ни одного трансатлантического рейса. Но мы можем добраться до какой-нибудь из европейских столиц. Я предлагаю разделиться. Вполне вероятно, что они разыскивают мужчину и женщину, путешествующих вместе.

— Конечно, вы правы, — согласился он. — Я полечу через Мадрид, а вы отправляйтесь через Амстердам.

Они снова погрузились в молчание; на сей раз не столь напряженное и более приятельское. Бен несколько раз ловил себя на том, что его взгляд перескакивает с дороги на Анну. Несмотря на все то, что им пришлось сегодня перенести, она была потрясающе красива. Как-то раз их взгляды встретились. Анна постаралась скрыть смущение за немного кривой усмешкой.

— Извините. Я все время пытаюсь привыкнуть к вашему новому арийскому офицерскому облику, — сказала она.

Еще через несколько минут Анна извлекла из сумочки свой сотовый телефон и, резко нажимая на кнопки, набрала номер.

Голос Дэвида Деннина казался жестяным, неестественно четким, что служило безошибочным признаком цифровой шифрованной связи.

— Анна! — воскликнул он. — С вами все в порядке?

— Дэвид, послушайте. Вы должны помочь мне — вы единственный, кому я могу доверять.

— Я вас слушаю.

— Дэвид, мне нужно все, что вы сумеете раздобыть на Йозефа Штрассера. Он был чем-то вроде старшего и еще более жуткого братца доктора Менгеле.

— Я сделаю все, что смогу, — немного неуверенно, расстроенным тоном ответил Деннин. — Не сомневайтесь. А куда мне отправить материал?

— Бэ-А.

Он сразу понял, что речь шла о Буэнос-Айресе.

— Но ведь мне, конечно, не следует посылать файл в посольство, не так ли?

— Как насчет отделения “Америкен Экспресс”? — Анна назвала ему имя, на которое нужно будет отправить материалы.

— Правильно. Чем меньше высовываешься, тем лучше.

— Да, мне тоже об этом говорили. Насколько плохо обстоят дела?

— Великая страна, великие люди. Но у некоторых довольно хорошая память. Почаще оглядывайтесь, Анна, прошу вас. А я немедленно займусь вашей просьбой. — Этими словами Деннин закончил разговор.

Главное помещение службы безопасности и пограничного контроля аэропорта Лилль-Лескин представляло собой большую серую лишенную окон комнату с низкими потолками, оклеенными шумопоглощающей плиткой. Одну стену почти полностью занимал белый киноэкран. Цветные фотографии преступников, находящихся в международном розыске, висели под черно-белой надписью “DEFENSE DE FUMER”[55]. Девять сотрудников иммиграционной службы и пограничного контроля границы сидели на складных стульях из хромированных металлических трубок и бежевой пластмассы, а их босс Бруно Паньоль, директор службы безопасности, давал наставления новой смене. Среди заступавших на дежурство был Марк Сюлли, и он изо всех сил старался не показать, насколько ему все это надоело. Он не питал ни малейшей любви к своей работе, но в то же время нисколько не хотел потерять ее.

Только на прошлой неделе, напомнил своим подчиненным Паньоль, они арестовали семь молодых турчанок, прилетевших из Берлина с контрабандным грузом в животах. Их наняли для использования в качестве “мулов”: они глотали презервативы, заполненные “белым китайским порошком”. Обнаружение этих семи наркокурьерш было отчасти делом случая, но все же необходимо отметить Жана-Дэниела Ру (когда босс указал на Ру, тот привстал и поклонился, окинув товарищей по работе быстрым взглядом; он был польщен, но не хотел этого показать), который оказался достаточно внимательным для того, чтобы заметить первую из них. Поведение женщины показалось ему явно странным. Позже они узнали, что из одного плохо завязанного презерватива, находившегося в ее кишках, начало просачиваться содержимое. Фактически женщина получила чрезмерную дозу контрабандного наркотика. В больнице из ее кишечника извлекли пятнадцать шариков, завернутых в двойной слой латекса и перевязанных рыболовной леской. Каждый из этих шариков содержал несколько граммов чистого героина.

— А как их потом вынимают? — спросил один из офицеров.

— Выковыривают из задницы, — негромко, но внятно произнес Марк Сюлли, сидевший в заднем ряду.

Все остальные расхохотались.

Багроволицый директор службы безопасности аэропорта нахмурился. Он не видел в том, о чем рассказывал, ничего смешного.

— Курьерша чуть не умерла. Это отчаянные женщины. Они готовы на все. Сколько, по вашему мнению, ей заплатили? Всего лишь тысячу франков, жалкую тысячу франков, и за них она чуть не умерла. Теперь ей предстоит отбыть очень длительное тюремное заключение. Эти женщины все равно что ходячие чемоданы. Прятать наркотики в своем собственном дерьме! А наша работа — не допустить яд в страну. Вы что, хотите, чтобы ваши родные дети подсели на это? И чтобы какой-нибудь толстож...ый азиат на этом разбогател? Они думают, что могут спокойненько таскать свой груз у нас под носом. А вы, надеюсь, сумеете их проучить?

Марк Сюлли уже четыре года служил в police aux frontieres и отсидел сотни таких утренних пятиминуток. Каждый год лицо Паньоля становилось все багровее, а воротничок все туже сдавливал шею. Сюлли никогда не был тем человеком, о котором часто упоминали. Он и сам был о себе не слишком высокого мнения и нисколько не стыдился этого. Время от времени он принимался грызть ногти, но тут же одергивал себя. Босс однажды сказал ему, что он выглядит “неряхой”, но когда Марк спросил его, в чем же это проявляется, тот только пожал плечами. В общем, никто и никогда не подумает поместить его на рекламный плакат в качестве идеального таможенника.

Марк знал, что он не нравится некоторым из его молодых коллег, тем, которые считали необходимым мыться с ног до головы каждый день, боясь, что от них будет пахнуть, как от нормального человека, а не как от ходячего куска ароматизированного мыла. Они щеголяли промытыми шампунем коротко остриженными волосами и мило улыбались симпатичным пассажиркам, как будто собирались назначить им свидание. Марк считал их дураками. Из этого ни в коем случае ничего не вышло бы. Предпосадочный осмотр был верным способом чего-нибудь нанюхаться, особенно в том случае, когда лезешь на дно чемодана какого-нибудь выходца из “третьего мира”, но заманить таким образом кого-нибудь к себе домой просто невозможно.

— А теперь две новые ориентировки, поступившие из DCPAF. — Direction centrale de la police aux frontiere[56] являлась национальным бюро, от которого они получали приказы. Паньоль пощелкал выключателями, и на экране появились фотографии, спроектированные прямо из компьютера. — Высший приоритет. Это американка. Мексиканского происхождения. Она профессионал. Если заметите ее, ведите себя с предельной осторожностью, будто имеете дело со скорпионом, понятно?

Понимающее хмыканье.

Сюлли, прищурившись, всмотрелся в изображение. Да, он не отказался бы дать ей пососать.

— Еще один, — продолжал директор службы безопасности. — Белый мужчина лет тридцати пяти. Вьющиеся каштановые волосы, зеленые или светло-карие глаза, рост приблизительно метр семьдесят пять. Возможно, что он серийный убийца. Скорее всего тоже американец. Очень опасен. Есть основания считать, что еще сегодня он находился в стране и что он попытается выбраться за границу. Мы раздадим фотографии на все ваши посты, но мне хотелось бы, чтобы вы как следует пригляделись к ним прямо сейчас. Если окажется, что они вылетели из Лилль-Лескина и что наши люди позволили им ускользнуть, то отвечать за это буду не только я. Всем понятно?

Все закивали, и Сюлли вместе с ними. Его раздражало, что Ру, этот краснощекий выскочка, так выехал благодаря случайной удаче с этой шлюхой из гастарбайтеров. Но кто знает? Может быть, сегодня наступит звездный час Сюлли. Он еще раз всмотрелся в фотографии.

Бен высадил Анну на остановке автобуса, привозившего пассажиров в аэропорт, а затем поставил синий “Рено” на долгосрочную автомобильную стоянку при аэропорте Лилль-Лескин. Они должны были войти в аэропорт порознь и вылететь различными рейсами.

Они договорились встретиться в Буэнос-Айресе часов через десять.

При условии, что не произойдет никаких накладок.

Анна посмотрела на светловолосого коротко стриженного американского армейского офицера и почувствовала уверен ность в том, что ему удастся остаться незамеченным. Но, несмотря на все слова, которыми она ободряла Бена, она вовсе не была уверена в том, что это удастся ей. Она не подстригла и не покрасила волосы. Конечно, она изменила прическу и подобрала себе другую одежду, но, как бы то ни было, ее маскировка была очень слабой и примитивной. Она ощущала где-то пониже желудка ледяной ком — это был страх, который сам поддерживал себя, так как Анна хорошо понимала, что ничто не выдаст ее так окончательно и бесповоротно, как проявление этого самого страха. Ей следовало сосредоточиться. Ее обычная повышенная внимательность к окружающему могла теперь погубить ее. Прежде чем войти в терминал, ей было необходимо полностью избавиться от страха и беспокойства. Она представила себе, будто идет по лугу, заросшему бермудской травкой и одуванчиками. Она вообразила, будто держит за руку кого-то сильного и надежного. Это мог быть кто угодно — ведь она отлично сознавала, что всего-навсего выполняет мысленное упражнение, — но человеком, которого она представляла себе, был Бен.

Сюлли пристально рассматривал пассажиров, проходивших через его пост, высматривая признаки излишней нервозности или чрезмерной сдержанности, а также тех, у кого было слишком много или слишком мало вещей, и, конечно же, клиентов, имевших сходство с фотографиями, полученными из DCPAF.

Его внимание привлек мужчина, стоявший третьим. Он был примерно такого же роста, что и подозреваемый, имел курчавые каштановые волосы и все время позвякивал мелочью в кармане — нечто вроде нервного тика. Судя по одежде, он был, несомненно, американцем. Возможно, у него имелись основания для нервозности.

Он дождался, пока человек предъявит билет и паспорт офицеру охраны авиалинии, а затем вышел вперед.

— Всего несколько вопросов, сэр, — сказал Сюлли, прожигая подозрительного пассажира взглядом.

— Да, конечно, — отозвался тот.

— Прошу вас пройти со мной. — Сюлли подвел пассажира к своему посту возле билетной стойки. — Итак, что привело вас во Францию?

— Медицинская конференция.

— Вы врач?

Вздох.

— Я торговый агент фармацевтической компании.

— То есть торговец наркотиками! — Сюлли улыбнулся, хотя его взгляд остался настороженным.

— В каком-то смысле, — неохотно, словно не желая поддерживать шутку, ответил человек. На лице у него было такое выражение, будто он почувствовал дурной запах.

Американцы с их одержимостью гигиеной. Сюлли еще несколько секунд присматривался к пассажиру. У того было такое же угловатое лицо, квадратный подбородок, вьющиеся волосы. Но черты лица казались не совсем такими — слишком мелкими. К тому же Сюлли не заметил в голосе человека, когда тот отвечал на вопросы, настоящего напряжения. Сюлли попусту тратил время.

— Хорошо, — сказал он. — Желаю вам приятного полета.

Сюлли снова вернулся к очереди пассажиров, дожидавшихся регистрации, и тут же заметил белокурую женщину со смуглой кожей. Подозреваемая вполне могла покрасить волосы; все остальные приметы, кажется, подходили. Он направился к ней.

— Могу я взглянуть на ваш паспорт, мадам? — сказал он. Женщина непонимающе уставилась на него.

— Votre passeport, s'il vous plaot, madame, — повторил он по-французски.

— Bien sur. Vous me croyez ktre anglaise? Je suis italienne, mais tous mes amis pensent que je suis allemande ou anglaise ou n'importe quoi[57].

Судя по паспорту, она проживала в Милане, и Сюлли подумал, что вряд ли американка могла говорить по-французски с таким вопиющим итальянским акцентом.

Больше в очереди не оказалось никого, кто выглядел бы хоть сколько-нибудь подозрительно. Перед белокурой итальянкой стояла баба с пятнышком на лбу и с двумя ревущими детьми. Насколько понимал Сюлли, такие не торопятся покидать его страну. Судя по тем темпам, с какими они переселяются во Францию, цыпленок-виндалу скоро перестанет считаться экзотическим блюдом. Хуже мусульман, конечно, никого нет, но и пятнистые лбы с их непроизносимыми именами тоже очень небольшая радость. В прошлом году, когда он вывихнул руку, доктор-индус в клинике категорически отказался дать ему хорошее, настоящее болеутоляющее. Наверно, считал, что он должен владеть какой-нибудь из тех штучек, которые показывают их фокусники-йоги. Если бы рука у него не выскочила из плеча, он разорвал бы этого парня в клочья.

Сюлли без интереса взглянул на паспорт женщины и махнул рукой, чтобы она проходила вместе со своим сопливым выводком. От этой шлюхи с пятнистым лбом смердело шафраном.

Молодой прыщавый русский. Фамилия немецкая, значит, скорее всего еврей. Мафия? Сейчас это не его проблемы.

Кристально честный француз и его жена, отправляющиеся на каникулы.

Еще одна одетая в сари баба с пятнышком на лбу. Имя Гайатри, а дальше следует нечто, совсем уже непроизносимое. Перченая ж...а.

Больше никто не подходил под описание: один слишком старый, другой слишком жирный, третий слишком молодой, четвертый слишком короткий.

Совсем погано. Похоже, что его звездный час наступит не сегодня.

Анна устроилась на своем месте в салоне туристского класса, оправила сари и еще несколько раз мысленно повторила свое имя: Гайатри Чандрагупта. Если кто-нибудь спросит, она должна произнести его без запинки. Свои длинные черные волосы она закинула за спину и, увидев свое отражение в стекле иллюминатора, с трудом узнала себя.


Глава 32 | Протокол «Сигма» | Глава 34