home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


* * *

За время полёта Джонатан восстановил силы. Как только самолёт оторвался от взлётной полосы, он закрыл глаза. Очнулся он только тогда, когда лайнер «Бритиш Эруэйз» выпустил посадочные шасси. Он взял в аренду автомобиль, выехал из Хитроу и помчался по автостраде. Увидев впереди приметный кабачок, он прибавил газу. Скоро перед ним выросла внушительная чёрная ограда. Ворота были широко распахнуты. Он въехал на территорию усадьбы, замедлил ход и затормозил перед террасой.

Фасад дома ярко освещало солнце. По стене карабкались вразнобой дикие розы пастельных расцветок. Посреди круглой лужайки шелестел на ветру высокий тополь, касавшийся длинными ветвями крыши. На террасу вышла Клара. Спустившись по ступенькам, она молвила:

— Ровно полдень. Вы вовремя, опоздание на сутки не в счёт.

— Простите меня. Это долгая история, — смущённо пробормотал он.

Клара остановилась на полпути и вернулась в дом. Джонатан немного постоял в растерянности и последовал за ней. В этом загородном доме любая вещь выглядела случайной, однако имела своё собственное место. Некоторые жилища непонятным образом сразу начинают навевать ощущение благополучия. Дом источал уют, казалось бы, благотворный.

— Идите за мной, — приказала Клара.

Они вошли в большую кухню с коричневым кафельным полом. Казалось, время здесь давно остановилось. В очаге камина пылали раскалённые угли. Клара нагнулась к корзине из ивовых прутьев, выбрала полено и бросила его в огонь. В камине ярко полыхнуло.

— Здесь такие толстые стены, что топить приходится и зимой и летом. Если бы вы заглянули сюда утром, то поёжились бы от холода.

Она расставила на широком столе тарелки.

— Хотите чаю?

Джонатан привалился к стене, не спуская с неё глаз. Даже самые простые движения Клары были образцом изящества.

— Выходит, вы не исполнили ни одного бабушкиного желания? — спросил Джонатан.

— Как раз наоборот!

— Разве это не её загородный дом?

— Она была тонким психологом. Лучшей гарантией того, что я исполню её истинный замысел, было взять с меня противоположное обещание.

В чайнике закипела вода. Клара разлила чай, Джонатан уселся за массивный деревянный стол.

— Провожая меня в пансион, она спросила, не забыла ли я скрестить за спиной пальцы, когда давала ей слово.

— Любопытный подход!

Клара села напротив него.

— Хотите, расскажу вам про Владимира и его галериста сэра Эдварда? — предложила Клара. — Постепенно они стали неразлучны, относились друг к другу, как родные братья. Говорят, Владимир умер у него на руках.

Её голос был полон радостного предвкушения. Джонатан наслаждался её обществом. Клара начала свой рассказ.

Сбежав из России в шестидесятых годах XIX века, Рацкин оказался в Англии. Лондон был тогда временным прибежищем всех изгнанников: греков и турок, французов и испанцев, шведов, даже китайцев. Старинный город был настолько космополитичен, что самое популярное спиртное здесь называли «напитком всех народов». Впрочем, Владимир не пил, у него не было ни гроша за душой. Он жил в гнусной комнатёнке отвратительного квартала Ламбет. Рацкин был человеком гордым и бесстрашным и, невзирая на свою нищету, предпочёл бы умереть от голода, чем протягивать руку за подаянием. Днём он отправлялся на рынок Ковент-Гарден с заточенными, как карандаши, угольками, чтобы рисовать лица прохожих.

Изредка продавая за бесценок свои наброски, он боролся с нищетой. Там, на рынке, он и повстречал в одно осеннее утро сэра Эдварда. Судьба явила свою непредсказуемость во всём блеске.

Сэр Эдвард был богатым и уважаемым торговцем живописью. Он бы никогда не оказался на рынке, если бы не болезнь одной из служанок и не желание его жены немедленно найти ей замену. Владимир Рацкин сунул сэру Эдварду под нос портрет, который успел нарисовать за те считаные мгновения, что тот провёл перед овощным прилавком. Владелец картинной галереи сразу угадал в этом жалком нищем большой талант. Он купил эскиз и весь вечер его изучал. На следующий день он приехал на рынок в коляске, в сопровождении дочери, и попросил художника нарисовать её. Но Владимир отказался, сказав, что не рисует женские лица. Ломаный английский не позволил ему толком объясниться. Сэр Эдвард вспылил. Первая встреча этих двух людей, которым суждено было никогда больше не расставаться, чуть не закончилась дракой. Но Владимир спокойно показал англичанину другой рисунок — портрет его самого, рке в полный рост, сделанный накануне по памяти, когда покупатель ушёл. Манера художника была поразительно реалистичной.

— Тот самый портрет сэра Эдварда, что экспонируется в Сан-Франциско?

— Да, портрет написан на основании того наброска… — Клара прищурилась. — Боюсь, вы все это и так знаете. Я веду себя смешно, вы ведь крупнейший знаток этого художника, а я взялась вас просвещать, хотя все это можно найти в любой книжке про него…

Рука Джонатана оказалась рядом с рукой Клары. Ему хотелось накрыть её руку своей, но он сдержался.

— Во-первых, книжек о Рацкине одна-две и обчёлся. Уверяю вас, эту историю я не знал.

— Вы меня дразните?

— Нет. Скажите, где и как вы раздобыли эти сведения? Я включу их в монографию, которую готовлю.

Немного поколебавшись, Клара продолжила рассказ.

— Попробую вам поверить. — Она налила ему чаю. — Сэр Эдвард был недоверчив, поэтому потребовал, чтобы Владимир нарисовал при нём портрет кучера.

— Уж не оригинал ли это той картины, которую мы распаковали в среду? — воодушевился Джонатан.

— Он самый. Владимир и сэр Эдвард подружились, их объединяла общая страсть. Если вы надо мной насмехаетесь, если и без меня все это знаете, то я могу вам обещать…

— Ничего не обещайте, просто продолжайте.

В молодости Владимир был прекрасным всадником. Спустя много лет, когда любимая лошадь кучера пала посреди улицы, Владимир в утешение ему написал его портрет с лошадью перед конюшней. Кучер был уже стар, но Владимир воспользовался для портрета тем наброском, который сделал сырым осенним утром на открытом рынке Ковент-Гарден.

Джонатан не стал скрывать от Клары, что эта история существенно увеличивает ценность выставляемой на продажу картины. Клара ничего на это не ответила. Эксперт брал в Джонатане верх: он несколько раз интересовался, откуда она черпает свои сведения, пытаясь отделить правду в её рассказе от легенды. Весь день она проговорила о Владимире и сэре Эдварде.

Галерист почти ежедневно навещал художника, выпытывая его намерения. Через несколько недель он предложил ему бесплатное жильё — тёплую коморку в принадлежащем ему доме недалеко от рынка.

Рацкину не нужно было больше торопиться в утренних сумерках по грязным и небезопасным лондонским улицам и брести назад в вечерних потёмках. Жить бесплатно он отказался, предпочитая расплачиваться за крышу над головой своими рисунками. Когда он переселился, сэр Эдвард снабдил его высококачественными масляными красками и пигментами из Флоренции. Владимир сам смешивал краски; лишь только получив от сэра Эдварда холсты на рамах, он отложил угли и взялся за настоящую живопись. Так начался английский период его творчества, продолжавшийся все восемь лет, которые ему ещё было отведено прожить. Живя неподалёку от Ковент-Гарден, художник выполнял заказы владельца галереи. Тот сам доставлял ему всё необходимое для работы и раз за разом проводил с ним все больше времени. За считаные недели он сумел смирить гордыню живописца, которого решил взять под своё покровительство. За год его «русский друг» создал шесть крупных полотен. Клара перечислила их. Джонатан знал все и мог сказать, в каком уголке мира какая из них теперь находится.

Бегство из России и тяжёлые условия жизни в Ламбете подточили здоровье Владимира. Его часто мучили приступы страшного кашля, все больше страданий причиняли боли в суставах. В один из своих традиционных утренних визитов сэр Эдвард нашёл художника лежащим на полу скромной мастерской, которую он для него устроил. Ревматизм не позволил Владимиру самостоятельно встать с кровати, все, что он смог сделать, — это скатиться на пол…

Пришлось без промедления везти Рацкина в городской особняк галериста, который сам взялся его выхаживать. Услышав от своего личного врача, что его подопечный идёт на поправку, сэр Эдвард переправил его в своё загородное имение, набираться сил в комфорте, на свежем воздухе. Там Владимир выздоровел на диво быстро. Благодаря сэру Эдварду он самостоятельно побывал несколько раз во Флоренции, где сам покупал пигментные порошки для своих несравненных красок. Когда Владимир не путешествовал, он работал. Сэр Эдвард выставлял его творения в своей лондонской галерее. Картинами, не находившими покупателей, он украшал свои дома, расплачиваясь с художником так, словно работы проданы.

Через восемь лет Владимир опять слёг. В этот раз его состояние только ухудшалось, причём быстро.

— Он умер в начале июня, мирно сидя в кресле, в густой тени дерева, куда его усадил сэр Эдвард.

Свой рассказ Клара закончила погрустневшим голосом. Встав, она убрала со стола. Джонатан бросился ей помогать, не спрашивая разрешения. Клара собрала чашки, Джонатан схватил чайник, и оба направились к двойной потрескавшейся раковине под массивными медными кранами. Вода потекла длинной струёй. Под плеск воды Джонатан признался, что почти ничего не знал о загородной жизни Владимира. В свою очередь он поведал Кларе некоторые другие эпизоды из жизни художника, которому он посвятил всю жизнь.

Она поманила его за собой и вывела из кухни и из дома. Они пересекли двор и остановились перед огромной хозяйственной постройкой. Пока Клара поворачивала в скважине ключ, Джонатан пытался обуздать сердцебиение. Она энергично толкнула две высокие дверные створки. Их встретил блеском хрома древний «морган». Клара села за старомодный деревянный руль, мотор взревел.

— Что за удивлённая гримаса? Садитесь, мне надо в деревню за покупками. Когда мы вернёмся, вы увидите то, ради чего явились сюда. Разве вы уже не позволили себе суточное опоздание? — добавила она с хитрым блеском в глазах.

Джонатан сел рядом с Кларой, и они лихо сорвались с места.

Кабриолет выказал неожиданную бойкость. Они остановились перед бакалейной лавкой. Клара накупила снеди для ужина, Джонатан вынес из магазина и поставил на заднее сиденье полную коробку. На обратном пути Клара уступила ему баранку. От волнения он ошибся передачей, и двигатель заглох.

— Не привыкли переключать сцепление? — поддела она американского гостя.

Джонатан не стал задираться, он старался скрыть своё нетерпение. К дому он подъехал почти спокойным. Отнеся на кухню покупки, Клара повела его в глубь дома. Длинный коридор привёл их в большую библиотеку. Видавшие виды деревянные стены покрывала выцветшая ткань. Большие часы над камином давно не шли: они постоянно показывали шесть часов, и никто уже не мог сказать, утром они остановились или вечером и сколько лет с тех пор прошло. На столе красного дерева, стоявшем посередине комнаты, лежали в беспорядке несколько книг в потрёпанных обложках. За окнами из мелких стеклышек заходило солнце. Джонатан увидел в стене маленькую дверь, к ней Клара и направилась. Он пропустил её немного вперёд. Она взялась за дверную ручку, их тела соприкоснулись, и у Джонатана снова начался приступ странной дурноты.

Небо молниеносно заволокло тяжёлыми тучами. День померк, пошёл вечерний дождь. Порывом ветра распахнуло библиотечное окошко. Джонатан подбежал к нему с намерением захлопнуть, но рука не желала повиноваться. Все мышцы тела отяжелели и отказывались работать. Он хотел позвать Клару, но изо рта не вылетело ни звука. Снаружи тоже происходили стремительные перемены. Побеги диких роз на стене дома превратились в буйные заросли. Облупившиеся ставни скрипели на ветру, грозя сорваться с гнилых петель. Несколько черепичных плиток сорвало с крыши и швырнуло вниз. Джонатану казалось, что он задыхается, его лёгкие разрывались, по гцекам хлестали дождевые струи. Перед домом стоял обветшалый фиакр. Лошадь в испуганном нетерпении перебирала копытами, кучер в цилиндре изо всех сил натягивал вожжи, стараясь её удержать. В берлине угадывался силуэт молодой дамы в сером плаще, с опущенным на глаза капюшоном. Из дома торопливо вышла пожилая пара. Осанистый мужчина подсадил женщину в экипаж, залез туда сам, захлопнул дверцу и, высунувшись в окно, крикнул:

— Лесом, скорее! Они уже близко!

Кучер щёлкнул кнутом, экипаж объехал дерево. На тополе не было ни одного листочка. Лето умерло, едва родившись. До слуха Джонатана донёсся сквозь шум ливня незнакомый голос: «Скорее, поторопитесь!»

Джонатан с трудом оторвал взгляд от двора. В библиотеке тоже всё стало совершенно по-другому. Дальняя дверь, выходящая в коридор, резко распахнулась, Джонатан увидел две фигуры, бегущие на второй этаж. Одна держала под мышкой большой свёрток. Джонатан знал, что через несколько секунд ему станет нечем дышать. Он сделал глубокий вдох, изо всех сил борясь с растущим оцепенением. Отступил всего на шаг — и дурнота тут же прекратилась. Перед ним по-прежнему стояла Клара, он находился в нише, у дверцы.

— Опять началось, да? — спросила она.

— Да, — кивнул Джонатан, восстанавливая дыхание.

— Со мной тоже так бывает. Какие-то видения… — пробормотала она. — Это происходит, когда мы с вами касаемся друг друга.

От этого признания непонятность происходящего только усугубилась. Пристально на него посмотрев, она ничего больше не сказала и вошла в маленький кабинет.

В центре комнаты стоял мольберт. Клара сдёрнула с холста покрывало — и настало мгновение, о котором столько грезил Джонатан. Глядя на картину, он не верил собственным глазам.


предыдущая глава | Следующий раз | cледующая глава