home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7

«Итак, теперь мы можем взяться за настоящую работу».

Камерон послал саламандру к Розе Хокинс с отобранными на этот вечер книгами и откинулся в кресле.

«У меня руки дрожат. Интересно, когда такое случалось в последний раз?»

Ясон с изумлением смотрел на свои трясущиеся лапы. Ему приходилось заключать сделки, которые, если бы что-то сорвалось, лишили его состояния, он прошел через ужасные испытания, прежде чем стал Повелителем Огня, его тело и душа подвергались опасностям, которые смогли бы пережить немногие, — но ничто не вызывало у него такой реакции. Он испытывал искушение сказать девушке, что освобождает ее от вечерней работы, но если она в силах спокойно сидеть, предложив продолжить занятия, то не признаваться же ему в слабости!

«Я чувствую себя так, словно безоружным повстречался с голодным тигром и сумел уговорить его съесть кого-то другого!»

Саламандра, которая явно была очень довольна событиями этого дня, открыла дверь в комнату Розалинды и положила на стол стопку книг. Девушка разглядывала ее пристально — как хищная птица разглядывает добычу — в поисках каких-нибудь признаков обмана. Но когда книги оказались на столе рядом с переговорной трубкой, а саламандра отправилась на свое обычное место у локтя хозяина, Роза встала и медленно подошла к привычному креслу.

— Вы обнаружите, что эти книги читать несколько труднее, чем те, что я присылал вам раньше, — сказал Камерон, наклоняясь к переговорной трубке. — Это по большей части рукописные манускрипты, копни еще более древних рукописей.

— Я вполне привычна к почерку средневековых писцов, мистер Камерон, — деловито ответила Роза, без колебаний беря первую книгу и открывая ее. — Как я вижу, вы не отметили никакого раздела. Нужно прочесть все от начала до конца?

— Именно, — холодно ответил он. — Можете начинать.

На самом деле ему не было нужды в данной книге, но он считал, что Розе она необходима. Имя автора на переплете отсутствовало, но это было произведение доктора Джона Ди — предка того самого Ди, чья книга послужила причиной сегодняшнего кризиса. Была определенная симметрия в том, чтобы начать настоящее обучение магии с руководства, предназначенного Джоном Ди своим подмастерьям. Придворный маг Елизаветы это бы оценил.

Роза прочла от начала до конца всю рукопись не поморщившись, хотя там встречались концепции, столь же странные для благовоспитанной дамы просвещенного века, как использование вилки — для африканского пигмея. Многое в писаниях Джона Ди было, конечно, полной чепухой; он часто получал потрясающие результаты и абсолютно верно определял причины некоторых явлений, но объяснял их немыслимыми способами. Например, его утверждение, что в целях борьбы с чумой следует избавиться от крыс, было, несомненно, верным, но обоснование — всего лишь красивой фразой. Ди полагал, что и чума, и крысы — порождения Луны; таким образом, крысы распространяли влияние Луны на внутренние помещения домов, куда лунный свет не мог проникнуть никаким иным способом.

Его соображения по поводу трансформаций были вполне разумны, хотя и ограниченны. Ди никогда не пытался осуществить превращение сам и лишь пересказывал то, что узнавал от коллег на Континенте. Он — как и полагалось Повелителю Воздуха — больше интересовался мистической стороной вопроса. Сильфы всегда были самыми слабыми из стихийных духов и к тому же самыми капризными. На них не следовало особенно полагаться, тем более что они были не в силах сосредоточить внимание на чем-либо больше, чем на час-другой. Из сильфов получались великолепные посланники и собиратели информации, они могли доставить что угодно из любого места в мгновение ока, но если с их Повелителем случалось несчастье и он посылал их за помощью, вполне могло случиться, что без присмотра они отвлекались в пути и оставляли своего Повелителя истекать кровью.

Да и безобидны они были не больше, чем торнадо или ураган. Ни одному претенденту на могущество Повелителя Воздуха не случалось повторить одну и ту же ошибку дважды. Неосмотрительным редко удавалось прожить достаточно, чтобы рассказать о своей ошибке. Впрочем, так было со всеми стихиями. Каждая имела свои сильные и слабые стороны и каждая была смертельно опасна.

В последнем разделе своей книги Ди описал первое испытание, которому подвергается подмастерье, прежде чем стать Мастером — Повелителем Воздуха, и Камерон счел, что Розе будет особенно полезно об этом прочесть.

«Пусть это послужит ей предостережением».

Он с интересом ждал, что будет, когда Роза дочитает книгу. Она закрыла фолиант и отложила в сторону, но не сразу взялась за следующий. Судя по выражению ее лица, она размышляла, можно ли задать вопрос. Наконец она смущенно кашлянула и сказала:

— Наверное, большая часть этого — чепуха?

— Действительно, многое тут выдумка, но любой мало-мальски образованный читатель сразу поймет, в чем нет смысла, — спокойно ответил Камерон.

— Однако последняя глава… — Роза не закончила фразу, но в ее голосе прозвучал вопрос.

— В последней главе все изложено точно, поскольку там описывается испытание, которому должен подвергнуться подмастерье, стремящийся стать Повелителем Воздуха, — сказал Камерон так прозаически, словно сообщал, что солнце встает на востоке. — Испытания, разумеется, отличаются друг от друга. Они определяются природой духов; единственное для всех общее — это высокая цена магической власти. Ничто не дается даром.

Роза ничего не сказала, да Камерон и не ждал, что она что-нибудь скажет. Вскоре она открыла вторую книгу и начала читать вслух.

Она закончила чтение около четырех утра, и Камерон сдался. Если Роза и могла с легкостью преодолеть стресс, пережитый накануне, то он не мог.

Когда Роза закрыла книгу, он откашлялся и сказал:

— На сегодня достаточно, мисс Хокинс…

— Раньше вы называли меня Розой, — перебила она. Он с досадой понял, что так и было.

— Действительно. Прошу меня простить.

— Не нужно извиняться, — к его удивлению, ответила Роза. — Употребление имени или даже прозвища может иметь разный смысл. Иногда это служит указанием на то, что один из собеседников много выше другого, но может говорить и о равенстве, если подобная вольность возможна для обеих сторон.

Камерон невольно улыбнулся, оценив разумность ее слов.

— Что ж, прекрасно. Я охотно разрешаю вам называть меня Ясоном. Что касается прозвища, у меня его никогда не было.

— Честно говоря, не могу себе представить, чтобы кто-то осмелился дать вам прозвище. — Голубые глаза за стеклами очков озорно блеснули. — Я тоже не возражаю, чтобы вы называли меня Розой, а не Розалиндой: я никогда не находила в себе особого сходства с героиней, в честь которой меня назвали.

— Вы имеете в виду шекспировскую Розалинду? — снова удивился он. — Но почему бы и нет?

— Потому что меня назвали не в честь шекспировской Розалинды, а в честь проказливой жены повесы из «Летучей мыши», — покраснев, призналась Роза. — Мой отец больше любил оперетту, чем драму. Камерон расхохотался:

— Ну, тут я могу его понять! Мы хорошо поработали сегодня, Роза, и многого достигли. Благодарю вас, и спокойной ночи.

— Доброй ночи, Ясон, — ответила она, поднимаясь и расправляя юбку. — Позвольте сказать, что, как ни странно, я искренне надеюсь: утром не обнаружится, что все это мне приснилось из-за слишком усердного чтения средневековых манускриптов и излишней живости воображения. Будь магия реальностью, жизнь была бы куда более интересна.

— Магия — это реальность, Роза, — серьезно сказал Камерон ее отражению в зеркале. Сказал так тихо, что Роза не услышала его. — Она реальна настолько, что скорее похожа на ночной кошмар, чем на сладкие грезы. Молю Бога, чтобы вы никогда этого не узнали.

Утром Роза проснулась в полной уверенности, что все события вчерашнего вечера ей приснились. Они были настолько фантастичны, что поверить в них было бы просто смешно. Железнодорожный магнат, ведущий двойную жизнь… Маг, реально повелевающий духами стихий… Абсурд! Она посмеялась над собой, потянулась и приготовилась вставать…

Но как только она отдернула полог и протянула руку за очками, обнаружилось, что очки плавают в воздухе перед самым ее носом, а посреди комнаты висит мерцающий огненный шар.

Роза схватила очки и поспешно надела их. Расплывчатый огненный шар превратился в саламандру. Ошибки быть не могло: это то самое похожее на ящерицу, сияющее огненно-желтым светом создание с ярко-голубыми глазами, которое она помнила. Только непонятно, та же это саламандра, что и вчера, — никаких отличительных признаков заметить нельзя.

Но тут создание заговорило, и голос его оказался совсем другим — более высоким и пришепетывающим, как у застенчивого ребенка.

— Что ты желаешь сегодня надеть, госпожа? — почтительно спросила саламандра.

Роза заморгала и выпалила первое, что пришло в голову.

— Коричневый шерстяной костюм и кремовую шелковую блузку. — В конце концов, сейчас ноябрь, и лучше надеть что-нибудь теплое.

Саламандра начала вращаться, и дверца гардероба распахнулась.

Костюм выскользнул наружу — жакет и юбка, — как живой.

— Этот? — спросила саламандра, и костюм начал поворачиваться из стороны в сторону, демонстрируя себя Розе.

— Э-э… да, — ответила она, пытаясь прийти в себя.

Теперь открылся ящик комода, и из него выскользнула блузка. На глазах у Розы она развернулась, и складки, появившиеся на ней от лежания в ящике, исчезли.

— Эту? — вежливо поинтересовалась саламандра. — Или, может быть, другую?

Блузка была шелковой и кремовой — детали отделки сейчас значения не имели.

— Я… Да, эта прекрасно подойдет. — Роза с изумлением следила, как костюм повесил себя на спинку кресла, как за ним последовала блузка, нижние юбки и остальное белье. Уже не спрашивая указаний Розы, саламандра достала пару ботинок из тонкой коричневой замши: ботинки скользнули по полу к креслу, и весь ансамбль был в сборе.

— Не желаешь ли принять ванну? — пропищала саламандра. — Завтрак уже подан, я все приготовлю, пока ты будешь есть.

— Да, пожалуйста, — пробормотала Роза.

Саламандра, по-прежнему вращаясь, влетела в дверь ванной.

Роза накинула пеньюар, лежавший в изножий кровати, и прошла в гостиную. В камине горел огонь, в комнатах было тепло.

«Конечно, как же может огонь не гореть: ведь саламандра — дитя Огня. Может быть, она нуждается в близости огня».

На столе Розу, как обычно, ждал поднос с завтраком. Она села, все еще потрясенная, что, впрочем, не помешало ей отдать должное восхитительной еде. Не успела она доесть, как в дверь, теперь уже не вращаясь, снова влетела саламандра.

— Ванна готова, госпожа, — сказала она. — Не нужно ли тебе чего-нибудь еще?

— Нет… Сейчас ничего не нужно, — неуверенно ответила Роза.

— Ты только скажи, если тебе что-то понадобится, и это сразу появится. — Саламандра крутанулась в воздухе и исчезла.

Роза положила вилку, не сводя глаз с того места, где только что была саламандра.

«По крайней мере теперь я знаю, кто бывал в моих комнатах и как предметы появлялись и исчезали совершенно бесшумно. Все могло оказаться гораздо хуже: это мог быть Дюмон».

Одна только мысль о Дюмоне отбила у нее всяческий аппетит и вызвала озноб. Ванна сразу стала казаться очень желанной.

Новая ситуация определенно имела существенные преимущества. Саламандра не только приготовила для Розы ванну, пока та не спеша завтракала, но и нагревала полотенца, прежде чем их подать, а потом без напоминаний приносила по одному нужные детали туалета. Роза чувствовала себя французской королевой, которой прислуживают сотни служанок. К тому же ей не пришлось мучиться с корсетом: саламандра ловко зашнуровала его — не так туго, как того требовала мода, но и не настолько свободно, чтобы он перестал служить своей цели. Уже не в первый раз Роза пожалела о том, что вообще приходится носить этот дурацкий корсет, однако она не принадлежала к числу тех бунтарок, что отказывались от юбок и корсетов ради брюк и пиджаков и выходили на суфражистские демонстрации. Может быть, она по-своему и была не меньшей бунтаркой, однако предпочитала восставать лишь против академических ограничений. Солнечный свет манил на прогулку, и Роза поспешила спуститься вниз; к тому же ей было интересно узнать, как отразился ее новый статус на восприятии всего происходящего.

Перемены проявились не сразу, однако, выйдя в парк, она стала замечать вращающиеся огненные сферы у живой изгороди или над клумбой. Там, где они пролетали, все приходило в порядок. Дойдя до загона Заката, Роза увидела, что за жеребцом ухаживают сразу три саламандры: одна чистила его щеткой, другая полировала ему копыта, а третья старательно расчесывала хвост. Точнее, первая саламандра висела над конем, и щетка сама скользила по его бокам, вторая кружилась вокруг копыт и направляла тряпку, третья вращалась около хвоста, и гребень аккуратно расчесывал длинные пряди. Закат явно к этому привык и вел себя спокойно, что очень удивило Розу: она думала, что столь странные создания должны пугать жеребца.

«Но возможно, раз Закат — подарок друга Ясона, его прежний хозяин — тоже Повелитель Огня? Может быть, за конем всегда ухаживали не только люди, но и сверхъестественные существа, и потому они кажутся ему обыкновенными?»

Но даже если и так, жеребец проявлял удивительное добродушие: как ни мало было известно Розе о лошадях, она все же знала, что те бывают беспокойны, когда конюхи их обихаживают.

Дальше Роза пошла очень быстрым шагом: ей хотелось обойти как можно больше и как следует запомнить все дорожки. Она собиралась в скором будущем мысленно составить карту поместья. Срочное бегство все еще могло оказаться необходимостью; вчерашняя доброжелательность Ясона не поколебала ее мнения на этот счет. Скорее она теперь считала Ясона более опасным, хоть и не показывала виду. Если теперь ей больше не нужно беспокоиться о столкновении со слугами-людьми, то в случае чего предстоит иметь дело с куда более опасными саламандрами. Если придется бежать, нужно покинуть пределы поместья прежде, чем их пошлют по ее следам, — ведь скрыться от них невозможно.

Мысли Розы переключились на то, какой же именно несчастный случай сделал Ясона калекой.

«Может быть, он сильно обожжен? Это совпадало бы с тем, что я знаю о саламандрах, — с их помощью алхимики выплавляли металл, раскаляли тигли и получали самую твердую сталь».

Возможно, он проявил небрежность или чем-то их разозлил, а они в отместку обожгли его?

«Будь так, разве сохранилась бы его власть над саламандрами? Кажется, он сказал, что несчастье случилось с ним из-за попытки применить чары, противные его магической природе. Но трудно себе представить, чтобы сильфы или гномы могли что-то сделать Ясону — а об ундинах и говорить нечего».

Роза продолжала размышлять над задачей, осматривая обширные сады. Они были весьма разнообразны: в одной части — симметрично разбитые клумбы, кусты, подстриженные в форме геометрических фигур, и обязательный лабиринт, который Роза сразу опознала как творение в стиле Фибоначчи ; выход из него она нашла с первой попытки. Вокруг цвело множество роз, были и рододендроны и другие благоухающие кустарники. Другую часть парка Роза обозначила для себя как «Сад удовольствий» по аналогии с поэмой «Кубла-Хан» Колриджа. Здесь было множество укромных уголков, уединенных беседок, искусственных гротов, окруженных густыми деревьями и увитых лозой, словно предназначенных для романтических свиданий.

Дальше шли пруды с водопадами и фонтанами, на водной глади плавали лилии, в прозрачной воде грациозно двигались огромные золотые, белые, черные рыбины.

Роза обнаружила огород, по-видимому, снабжавший поместье зеленью и овощами, и даже небольшой яблоневый сад. Однако большая часть территории была умелой имитацией первозданного леса с искусно созданными руинами башни, деревенскими качелями на лужайке, прелестными лесными избушками, где можно укрыться от непогоды, скамейками, вырубленными из цельных бревен, в тени развесистых деревьев. Здесь поработал искусный мастер, оставив нетронутыми самые живописные уголки (так что создавалось впечатление дикости) и в то же время сделав лес уютным и привлекательным, а не пугающим.

Различные части парка отделялись друг от друга стенами, но стены эти были чисто декоративными. Конец владений Камерона обозначался просто натянутой проволокой — даже не колючей. Поблизости не было ни соседей, ни опасных диких зверей. Таким образом, «изгородь» чисто символически отмечала границу поместья. Добравшись досюда — если придется бежать, — можно идти вдоль берега в сторону Сан-Франциско или двинуться в другую сторону, вдоль железнодорожной ветки, пока не выйдешь к основной линии. В любом направлении дорога будет долгой и трудной и займет два-три дня, однако Роза не сомневалась, что сможет преодолеть все препятствия, если только удастся избежать погони.

Может быть, и глупо думать о том, что придется бежать из этого мирного уголка… «Но ведь еще недавно смешно было бы представить себе, что Ясон Камерон — маг, — напомнила себе Роза, возвращаясь к дому. — Нужно будет в ближайшие дни постараться выяснить, где поместье пересекает железнодорожная ветка».

Даже если это не принесет другой пользы, такие прогулки помогут сохранить хорошую физическую форму.


— Ты сегодня собираешься попробовать снова? — спросила саламандра, наблюдая, как Камерон чертит на полу своей рабочей комнаты специальным мелом магическую пентаграмму. Ему пришлось вставить кусочек мела в картофелину, иначе его лапы не могли четко проводить линии.

— Да, — хрипло ответил он. Тело волка не умело наклоняться, и это причиняло массу неудобств. Но он не рисковал принимать наркотики, чтобы облегчить боль: нельзя позволить себе сделать ошибку в чертеже.

— Ты уверен, что это хорошая мысль? — продолжала саламандра. — Ты ведь не узнал ничего нового из тех книг, что тебе читала девушка.

— Мне кажется… У меня появилась… удачная догадка, — прокряхтел Камерон. Читая днем свои записи, он иначе стал смотреть на то заклинание, которое должно было вернуть ему человеческий облик. Показалось, что существует возможность восстановить часть заклинания, намеренно пропущенную в древнем манускрипте. Если он окажется прав, при помощи нового заклинания удастся достичь того, к чему он стремится.

Главный вопрос, который занимал его сейчас, заключался в следующем: подействуют ли чары на его смешанную — получеловеческую-полуволчью — природу. Возможно, единственный способ добиться цели — полностью превратиться в волка и лишь потом стать человеком. В этом случае задача становилась трудной вдвойне: требовалось сначала выяснить, почему не получилась трансформация в волка, потом внести в заклинание соответствующие изменения и лишь затем совершить оба ритуала.

«Должно быть, я лишился рассудка».

Средневековые сказания часто упоминали луп-гару — волков-оборотней, — но лишь в единственном манускрипте Камерону удалось найти соответствующее заклинание. Одно это должно было бы заставить его соблюдать чрезвычайную осторожность. Он ведь знал, что большинство средневековых магов не все свои знания доверяли бумаге и держали в секрете самые важные моменты: это позволяло им сохранять власть над подмастерьями. Он должен был предположить, что и этот манускрипт — не исключение.

И уж тем более нельзя доверять записям Повелителя Земли, вздумавшего создать подобное заклинание. Какая от него могла быть польза — разве что пугать соседей или шпионить за ними? Если маг желал испытать жизнь волка, существовало много способов проникнуть в разум настоящего волка и ощутить его чувства. Повелители Земли были, как правило, существами кроткими, интересовавшимися в основном процветанием и плодородием тех районов, где они жили, изучением флоры и фауны и отличавшимися в своей магии консерватизмом. А значит, автор манускрипта был кем-то вроде вундеркинда, отличался необычными интересами и своеобразным подходом к магии Земли. Теперь Камерон понимал, что все это должно было послужить ему предостережением.

Однако тогда он ощутил бесшабашное родство с тем давно умершим магом и уверенность в собственном даре.

Глупость, неосмотрительность, самоуверенность… Все это, как прекрасно осознавал Камерон, относилось к нему. В конце концов, именно излишняя самоуверенность заставила его взять в подмастерья Поля Дюмона: Камерон не сомневался, что сумеет превратить эту медную монету в золото. Никогда еще не оказывался он в трудном положении, из которого не мог бы с честью выйти.

«До сих пор… В конце концов фортуна от меня отвернулась, а гордыня ведет к падению».

Камерон завершил последний магический знак и со стоном выпрямился. Кости болели от любого движения, и когда он медленно двинулся к столу, чтобы положить мелок, в суставах раздался треск. Мышцы шеи были так напряжены, что было трудно держать голову прямо.

К счастью, он скоро — не пройдет и получаса — узнает, сработало ли новое заклинание.

— Охраняй меня, — коротко бросил он саламандре. — Если чары развеются, это случится мгновенно, и каков бы ни был исход, ритуал не займет много времени.

— Если все совершится быстро, это потребует от тебя напряжения всех сил. — Голос саламандры звучал неодобрительно. — А сил у тебя и так немного, ты не можешь тратить их

Попусту.

— Решать мне. — Камерон взглянул на нее из-под полуопущенных век. — Ведь ты и твои родичи давно уже мне не слуги, а союзники. Мне больше не нужно опасаться, что вы восстанете, не нужно силой заставлять вас повиноваться. Я уже много лет не использую свою власть; вы подчиняетесь мне потому, что таково ваше желание, а не потому, что я принуждаю вас. В отличие от Саймона.

— Да, в отличие от Саймона, — подтвердила саламандра. — И все же твоя сила небезгранична, и у тебя есть враги. Есть угрозы, от которых ты должен искать защиты, и Саймон — одна из них.

— В этом я отчасти полагаюсь на тебя, — ответил Камерон. — Защищай меня сейчас. Обряд потребует не более получаса твоего и моего времени.

Он вошел в центр пентаграммы — очень осторожно, следя за тем, чтобы не стереть ни одной линии.

Черед полчаса он вышел за пределы магической фигуры обессиленный настолько, что с трудом волочил ноги. Часть линий стерлась, но теперь это уже не имело значения.

Измененное заклинание оказалось бесполезным, и, как и предостерегала саламандра, Камерон испытывал после него ужасную боль и такой упадок сил, что даже дышать было трудно.

У него болел каждый сустав, каждый мускул, его, словно в лихорадке, бил озноб. Рот его открылся, сухой язык вывалился, как у собаки. Легкие разрывались, желудок бунтовал, ноги гудели при каждом шаге, голова, казалось, вот-вот расколется. Он с трудом добрался до своего кресла и рухнул в него, ухватившись за подлокотники. Больше всего на свете ему хотелось закрыть глаза, но он понимал: стоит это сделать, и он тут же потеряет сознание.

Саламандра мгновенно оказалась рядом с ним. Стакан с отваром трав, куда был добавлен опиум, скользнул ему в лапу прежде, чем он попросил. С огромным усилием он поднес стакан к губам и жадно выпил содержимое.

Он откинулся в кресле, а стакан из его упавшей лапы подхватила саламандра. Напиток был горьким, но он немного унял боль в пересохшем горле. К Камерону снова подплыл полный стакан — на этот раз с молоком. Молоко было едва ли не единственной жидкостью, кроме воды, которую он в своем полуволчьем виде мог выносить. Изнеможение понемногу проходило, и этот стакан он поднял уже с меньшим трудом и выпил медленнее, без такой жадности, почувствовав, что теплое молоко в сочетании с целебными травами уменьшило тошноту.

Пустой стакан саламандра тут же забрала. Камерон снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Ты сможешь поесть? — спросила саламандра. Камерон с трудом разлепил веки и посмотрел на нее. Саламандра больше не вращалась, она замерла на куске асбеста, который специально для нее Камерон положил на свой письменный стол.

— Скоро придется — но еще не сейчас. — Голос Камерона прозвучал более хрипло, чем всегда. — Пусть сначала подействует лекарство.

— Да. — Саламандра склонила голову набок и внимательно посмотрела на Камерона. — Пока еще оно не представляет для тебя опасности.

— Но скоро начнет, если не соблюдать осторожность, — закончил за нее Камерон. — В том-то и заключается дилемма, верно? Принимать опиум, чтобы облегчить боль, рискуя сделаться наркоманом и потерять ясность рассудка, или терпеть боль, которая не дает думать и порождает слабость? И то, и другое опасно, что бы ни выбрать.

— Да, тут есть трудность, — согласилась саламандра. Больше она ничего не сказала, и Камерон был ей благодарен. Настроение у него было не из лучших, и снова выслушивать критику от огненного создания не хотелось.

Камерон постарался поудобнее устроиться на подушках кресла и расслабить напряженные мышцы. Постепенно резь, сконцентрировавшаяся где-то между глаз, начала отступать, опиум уменьшил ломоту в суставах. Наконец боль ушла совсем. Он открыл глаза, внимательно оценивая свое физическое состояние.

Он чувствовал легкое головокружение, но не большее, чем от стакана вина. Саламандра очень точно оценивала его потребности и количество снадобий, необходимых для восстановления сил.

И еще она безошибочно определяла, когда лекарство подействует. Буквально через секунду перед Камероном стояла тарелка с чуть обжаренными кусками мяса и еще один стакан молока Саламандра явно была намерена присмотреть за тем, чтобы Камерон как следует поел.

Она позаботилась о том, чтобы фитили ламп не коптили; свет, проникавший сквозь янтарные абажуры, не резал чувствительные волчьи глаза. Камерон хорошо знал действие лекарств: такое знание обязательно Повелителю любой стихии — и для тех редких случаев, когда снадобья могут понадобиться ему самому, и чтобы заметить, если к наркотикам начнут прибегать подмастерья, восполняя этим недостаток природных способностей. Камерону было известно, что от опиума зрачки расширяются и что если он сейчас посмотрит на себя в зеркало, то увидит лишь тонкую коричневую полоску радужки вокруг огромных темных зрачков. Это делало его еще более чувствительным к свету, чем обычно.

Он проглотил оставшиеся на тарелке куски мяса, не жуя, и заглушил солено-сладкий привкус крови глотком молока. Пока он ел, саламандра молчала, но убрала тарелку и стакан сразу же, как они опустели.

Камерон зевнул и почувствовал, как челюсть его отвисла, а язык высунулся, как ни старался он этому помешать.

— Как я рад, что Поль при этом не присутствовал, — сказал он.

Саламандра беспокойно зашевелилась.

— Ты уверен, что можно доверять ему настолько, чтобы отпустить одного в город на целую неделю?

Камерон подумал, что эта его помощница с каждым днем разговаривает все разумнее, словно постоянное общение с Мастером делало саламандру похожей на человека.

«Что ж, это и к лучшему. Мне определенно необходим умный помощник, и какая разница, если это окажется создание Огня?»

Камерон попытался пожать плечами.

— Я в общем-то уверен, что доверять ему нельзя, хотя и думаю, что мои приказания он выполнит. Однако прикосновения к нему Саймона Белтайра я пока не чувствую, так что, каковы бы ни были его происки, скорее всего они — попытка нажиться за мой счет. — После паузы Камерон добавил:

— Или за счет кого-то еще. Поль теперь знает о магии достаточно, чтобы выигрывать в любые азартные игры. Не сомневаюсь, что, чем бы он ни занимался, он не забывает незаконными способами набивать карман, хоть я многократно предупреждал его, что это опасно.

— Он никогда не поверит, что его могут поймать за руку, — заметила саламандра.

— И в этом он, возможно, прав, — задумчиво пробормотал Камерон. — Кто может разоблачить его, кроме Повелителя или другого подмастерья, а среди них едва ли найдется тот, кто пожелает снизойти до жульничества в игре, когда есть гораздо более надежные способы составить состояние, приложив чуть больше усилий.

Камерон подумал о собственном богатстве: он обрел его благодаря растущей магической силе и знаниям, которые позволяли ему точно предвидеть, где и когда общество станет испытывать потребность в определенной продукции или услуге. Благодаря такому предвидению и способности с помощью саламандр обеспечить непревзойденное качество своих товаров небольшая сумма, которой он изначально располагал, удвоилась, потом удвоилась еще раз, и так далее. Через год Камерон стал обеспеченным человеком; через два — богатым; через пять занял недосягаемое для конкурентов положение. После этого нужно было только найти компетентных помощников, и стало возможным отойти от дел и сосредоточиться на магии. Так он и сделал.

Всего этого значительно легче было добиться здесь, на Западе, где состояния приобретались и терялись за один вечер, где положение в обществе определялось лишь количеством денег и никто не интересовался прошлым человека, если он вел себя как джентльмен и вращался в приличном обществе. В восточных штатах Камерон мог бы столкнуться с трудностями, не в последнюю очередь из-за того, что Повелителей стихий там было гораздо больше. Здесь же у него не было соперников, кроме Саймона Белтайра; Повелители других стихий не имели причин вмешиваться в его дела, поскольку всем хватало места. Местные Повелители Воды становились судовладельцами, поскольку могли обеспечить своим кораблям безопасность и непревзойденную скорость. Повелители Земли составляли себе состояния на добыче золота и серебра: кто лучше них мог знать, где следует заложить шахту? А Повелители Воздуха создавали индустрию развлечений, поскольку нигде в мире люди так не любили удовольствия, как на Западном побережье, а Повелители Воздуха были мастерами управлять эмоциями толпы.

Камерон закрыл глаза; под действием наркотика он, казалось, плавал в воздухе. Теперь это ощущение было для него почти удовольствием — миг, когда он позволял себе роскошь избавиться от боли ценой утраты остроты ума. Он не мог, конечно, позволить себе уснуть — маг его уровня был вполне способен настолько контролировать себя, — но расслабиться он себе разрешил, и мысли его странствовали по собственной воле.

Он не стал противиться действию снадобья. Последний раз он так чувствовал себя, когда метался в жару…

«Брюшной тиф… Такая средневековая болезнь. Удивительно, что я тогда выжил».

Опиум притупил остроту воспоминаний о тяжелом детстве, и Камерону казалось, что все это было с кем-то другим. Картины прошлого проплывали перед его умственным взором, и он смотрел на них словно со стороны.

«Все было не так уж трагично. По крайней мере ранняя смерть пощадила меня. На улицах больших городов каждый день разыгрываются куда более страшные трагедии».

Какая ирония судьбы, что и он, и эта девушка Хокинс родом из одного и того же города! Впрочем, юная Хокинс родилась на пятнадцать лет позже и вряд ли когда-нибудь задумывалась о событии, сыгравшем такую большую роль в его жизни и жизни других жителей Чикаго, родившихся до 1871 года.

И снова ирония судьбы — он стал Повелителем Огня, а ведь именно огонь стер его прошлое и изменил будущее. Да, Великий пожар был делом рук двоих — ныне покойных — Повелителей Огня…

Ему было всего четыре года, когда Великий пожар в Чикаго погубил его мать и уничтожил и дом, и бизнес его отца. Так по крайней мере говорил отец — в тех редких случаях, когда напивался не до такой степени, чтобы лишиться способности говорить. Сам Камерон не помнил ни матери, ни жизни до пожара: смутные ощущения, еще более смутные образы — и никаких воспоминаний. Что же касается самого пожара…

Даже опиум не мог смягчить воспоминаний, и Камерон, как всегда, поспешно прогнал их прочь.

Они с отцом скитались много дней, а потом кто-то отвел их в приют, существовавший на благотворительные пожертвования какой-то церкви. Когда отец начал пить, их оттуда выгнали. После смерти матери у отца ни к чему не лежала душа; несмотря на щедрую помощь, которую ему предлагали многие, он не искал утешения ни в чем, кроме бутылки.

Камерон мог теперь, если пожелал бы, при помощи магии вызвать образ отца, каким тот был когда-то, но отец остался в его памяти как вечный пьяница.

«Я даже не могу думать о нем с теплым чувством: он всегда оставался для меня только кем-то, кого надо слушаться и о ком часто приходилось заботиться».

Рональд Камерон не был пьян только тогда, когда страдал от похмелья или наскребал медяки на новую бутылку дешевого виски. Он перебивался случайными заработками, таская за собой маленького сына как ненужный обременительный багаж.

Это была жизнь на грани, но дети ко всему приспосабливаются, и Ясон терпел ее, потому что другой не знал. Так не могло продолжаться долго, однако даже немногих месяцев хватило, чтобы отец докатился до совершенно скотского состояния: для него теперь важна была только следующая порции выпивки.

Два года скитаний с отцом могли бы быть столетнем: так много они вместили страданий. Вечный холод, голод, грязь, вечные драки с бродягами за те крохи, что перепадали им с отцом; Ясон даже не мог себе позволить крепко уснуть — все время приходилось ждать неприятностей. Не было ничего удивительного, что он заболел.

«И неудивительно, что, как только я стал настоящей обузой, отец бросил меня».

Воспоминания о болезни были отрывочными, но очень яркими. Он помнил предрассветный час, помнил, как отец привязал его к калитке какого-то кирпичного дома, чтобы мальчик не смог последовать за ним или в бреду забрести куда-нибудь в глушь. Помнил, что ему было ужасно холодно, но голова оставалась ясной — совсем как сейчас. Его бил озноб, но от слабости он не мог и пальцем пошевелить. Следующим воспоминанием было чье-то ужасно уродливое лицо, склонившееся над ним, а потом повернувшееся к кому-то, кого он не видел.

— Совсем больной мальчишка, сэр. — И добавил с иронией в голосе:

— Кто-то, должно быть, принял этот дом за приют для бездомных. Я позову полисмена.

Второй голос:

— Подожди минутку. — В поле зрения появилось второе лицо, худое и аскетическое. Незнакомец внимательно смотрит на него сквозь стекла пенсне. — Нет, отнеси его в дом, вымой и пошли за врачом. Мальчишка может мне пригодиться.

Это и был его спаситель. Камерон саркастически улыбнулся. Неудивительно, что приказание «вымой» предшествовало словам «пошли за врачом». Алан Риджуэй не был жесток, но сострадание ему было чуждо. Он мог бы стать идеальной моделью для того, кто пожелал бы изучить мораль и манеры чистого интеллектуала. По иронии судьбы этот самый могущественный Повелитель Огня в Чикаго совсем не обладал душевным теплом.

Алана Риджуэя не было в городе во время Великого пожара; в противном случае огонь, возможно, не смог бы так разгуляться.

«Кто знает… Может быть, Алан Риджуэй сумел бы разнять противников, прежде чем они сожгли половину города и тысячи акров окрестных лесов».

Один Повелитель Огня жил в Пештиго, маленьком окруженном лесами висконсинском городке, а другой — в Чикаго, в южных районах. Они всегда были соперниками, но в один октябрьский день случилось что-то, что сделало их смертельными врагами. Через несколько дней началась битва, стоившая жизни тысяче двумстам жителям Висконсина и еще тремстам чикагцам.

Единственными Повелителями, кроме них, в городе в это время были Повелители Земли и Воздуха, которые оказались практически бессильны перед лицом огненного ада; в лесах Висконсина Повелителей не было вовсе. А когда Великий пожар кончился, оба его виновника были мертвы.

Маги из Бостона пришли в ужас, узнав о разрушениях и жертвах, и проявили не свойственную им обычно заботу об общественном благе: Повелители Огня постановили, что один из них должен перебраться в Чикаго и позаботиться, чтобы не было новых очагов пожара из-за вырвавшихся на свободу саламандр. Впоследствии Камерон узнал, что Повелители Воды из Нью-Йорка приняли подобное решение: они направили своего представителя, чтобы противодействовать бесчинствам саламандр. Повелители Огня бросили жребий, чтобы определить, кому из них переселяться в Чикаго, и Алан Риджуэй проиграл.

Риджуэй по происхождению был настоящим бостонским аристократом и, сделавшись Повелителем, был вынужден сменить имя и порвать все связи с семьей, настаивавшей на выполнении им определенных обязанностей, которые он теперь не мог или не хотел исполнять. Магия была его возлюбленной, его супругой, и ни одна женщина не способна была увлечь его настолько, чтобы он сделал хотя бы символическую попытку вступить в брак. Такое не было принято в его кругу, и Риджуэй предпочел исчезнуть.

Для него не имело значения, что тем самым он лишился права наследовать семейное состояние, поскольку ни один владыка долго не оставался беден. Вскоре Риджуэй обзавелся скромным капиталом — ничего больше ему не требовалось, — и когда судьба распорядилась так, что ему пришлось отправиться в Чикаго, сделал это без особых возражений.

Однако среди жертв пожара оказалось непропорционально много обладателей огненной магической природы, в результате чего за целый год Алан Риджуэй не смог найти себе в городе подмастерья. Для многих магов это не было бы поводом для беспокойства, но Алана, воспитанного в почтении к строгому соблюдению правил, весьма смущало. Он был Повелителем — Мастером, а Мастеру положено иметь подмастерье. Своего прежнего ученика ему пришлось передать другому наставнику, поскольку мальчик не мог отправиться с ним вместе в Чикаго. А Алан Риджуэй в отличие от многих мастеров обожал учить. Без подмастерья он чувствовал себя обделенным.

Поэтому, когда грязный, больной нищий мальчишка — обладающий, однако, самой чистой огненной природой, какую только Риджуэй когда-нибудь встречал, — оказался подброшен к его воротам, маг воспринял это как дар судьбы. Благосклонность Провидения.

Впрочем, в Провидение Риджуэй не верил. Истинный последователь учения циников, он не верил ни во что, чего не мог увидеть или испытать сам. Может быть, в этом крылась причина того, что магия завладела им столь безраздельно: несмотря на свою мистическую сущность, магия была чем-то, что Риджуэй мог видеть, измерять, контролировать,

«Старый добрый Риджуэй… Как только меня отмыли и я перестал позорить своим видом его безупречный дом, он сделал для меня все, что мог».

Повелителю Огня было нетрудно помочь медицине в излечении мальчика. Жар, по замыслу природы, должен выжечь в организме болезнь, и если магическая природа больного содержит хоть немного Огня, с его помощью можно легко и быстро уничтожить болезнь — при условии, что человек еще не слишком ослаб. Ребенка с таким магическим даром, какой был у Ясона, Риджуэй вылечил столь быстро, что приглашенный к больному врач назвал это чудом: ведь обычно в таком возрасте брюшной тиф смертелен.

Ясон проснулся в месте, которое в первый момент показалось ему лихорадочным видением, — в дубовой кровати, на чистых, свежих простынях, в уютной комнате. Рядом с ним в кресле сидел тот урод, которого он видел раньше.

Урод был доверенным слугой Риджуэя Барнсом. Устрашающая внешность скрывала гранитное сердце: в кресле он сидел и за мальчиком ухаживал потому, что ему так было приказано, а вовсе не из человеческого сочувствия.

Барнс никогда не выказывал симпатии никому и ничему; его едкое остроумие обжигало, как прикосновение саламандры, и не щадило никого, даже его самого. С Ясоном он с самого начала обращался как со взрослым, поскольку терпеть не мог детей и полагал, что от такого обращения мальчик быстро повзрослеет. Если Ясон позволял себе какую-нибудь детскую шалость, Барнс издевался над ним так ядовито, что мальчик часто думал: порка была бы предпочтительнее.

«Впрочем, пока я вел себя как осмотрительный взрослый, мне не на что было жаловаться. Все мои физические и интеллектуальные нужды удовлетворялись».

Риджуэй ничего не знал ни о детях, ни об их потребностях, а потому полностью поручил уход за Ясоном Барнсу. Что же касается обучения, то тут Риджуэй проявлял горячий интерес. У него были собственные теории о правильном обучении, и он неуклонно осуществлял их на практике.

«Мне повезло, что болезнь не отразилась на моих умственных способностях».

Ясону потребовалась и недюжинная сообразительность, и прекрасная память. Педагогические установки Риджуэя сводились к как можно более быстрому обучению письму, чтению и счету, после чего начиналась настоящая наука — знакомство с греческими и римскими классиками. Риджуэй был сведущ в истории и не видел причин, почему современный ребенок должен уступать ребенку елизаветинской эпохи: ведь могла же леди Джейн Грей в девять лет вести переписку со взрослыми на нескольких языках.

«Будь я тупицей, это стало бы для него ужасным разочарованием».

Этого, правда, можно было не опасаться: Ясон обладал слишком большим магическим даром. Из таких детей обычно вырастают блестящие ученые.

Риджуэй заставлял его заниматься от рассвета до заката, делая перерывы только для удовлетворения другой своей страсти: гимнастических упражнений по классическому греческому образцу.

Камерону очень нравились попытки Риджуэя воспроизвести упражнения древнегреческих атлетов. К ним добавлялась верховая езда: Риджуэй обожал лошадей, и не было коня, на котором он не смог бы удержаться.

«В здоровом теле — здоровый дух, и все такое прочее…»

Эти занятия были единственным намеком на игру в жизни мальчика. Когда Ясон раз или два робко попытался возражать против безжалостного режима обучения, и Риджуэй, и Барнс в один голос заявили ему, что его взяли в дом из милости, а потому никаких прав он не имеет. Если он желает вернуться в ту сточную канаву, откуда пришел, он может сделать это в любой момент.

Воспоминания о голодной нищенской жизни были весьма веским доводом против дальнейших возражений.

Риджуэй был даже по-своему добр к Ясону. Никогда не упрекал его незаслуженно и, хоть и не проявлял особой привязанности к ученику, всегда хвалил за достижения. Ясону понадобилось немного времени, чтобы полностью забыть свою прошлую жизнь.

Риджуэй почти сразу начал обращаться к Ясону как к своему подмастерью, хотя реально он не мог стать подмастерьем еще лет до восемнадцати, когда его магическая сила получила полное развитие. Это, в частности, означало односторонние «дискуссии» по поводу воззрений Риджуэя.

— Что ты думаешь о людях, мой мальчик? — Повелитель Огня, попыхивая трубкой, задумчиво смотрел на Ясона.

— Людях как о человечестве, сэр? Обычных людях, вы хотите сказать? — Риджуэй кивнул, и мальчик пожал плечами. — Я не особенно о них задумываюсь, сэр. Я хочу сказать: мы так от них отличны, что незачем тратить время на такие размышления.

— Люди — овцы, мой мальчик. — Повелитель Огня констатировал это как непреложный физический закон. — Однако в наших интересах заботиться о стаде. Если мы этого не сделаем, овец съедят волки, и нам ничего не останется. Из того, что люди — просто овцы, не следует, что они не представляют ценности. Всегда об этом помни, мой мальчик. Мы — не волки, мы пастухи, и овцы могут принести нам большую выгоду.

За все прошедшие годы Камерон не встретил ничего, что могло бы опровергнуть слова учителя. Риджуэй часто пользовался данной аналогией.

Как-то раз он заговорил об этом в довольно странных обстоятельствах. Повелитель Огня обратил внимание на витраж в церкви, изображающий Христа в виде пастыря с посохом и агнцем на плечах. Риджуэй начал смеяться.

Ясона озадачила такая реакция, и Риджуэй снизошел до того, чтобы объяснить:

— Мне всегда бывает смешно, когда «овцы» называют Иисуса добрым пастырем, не задумываясь о том, какой это содержит смысл. Ведь что делает пастух? — Риджуэй, улыбаясь, ждал очевидного ответа.

— Заботится об овцах, — не задумываясь, ответил Ясон.

— А зачем? — усмехнулся Риджуэй. — Чтобы стричь их дважды в год, доить, а также резать, когда стадо станет достаточно большим и ему захочется мяса. Как ты думаешь, именно так эти добрые люди представляют себе своего Бога?

Даже в десять лет Ясон гораздо отчетливее сознавал, чем большинство взрослых, насколько люди склонны питать иллюзии.

— Нет, — ответил он тут же, — они предпочитают не думать так о своем Боге.

— Однако это более верный взгляд, чем они полагают, — цинично заметил Риджуэй. — Такой образ Бога гораздо более точен. — Он хмыкнул. — Барнс часто спрашивает меня, правильно ли переведена строка Библии «кормите агнцев Моих» и не следует ли читать ее как «стригите агнцев Моих».

Ясон усмехнулся, вспомнив о том разговоре. Если бы кто-то тогда подслушал их разговор, Риджуэй, несомненно, подвергся бы публичному осуждению, может быть, был бы даже изгнан из города.

Впрочем, Риджуэй был слишком умен, чтобы говорить подобные вещи там, где их могли услышать. Он приложил все старания к тому, чтобы выглядеть в глазах окружающих добропорядочным ученым мужем. Он щедро жертвовал на благотворительность: отчасти потому, что «овец» следовало кормить, отчасти — чтобы избежать волнений и насилия, к которым склонны голодные толпы. Как Повелитель Огня он уберег жителей Чикаго от повторения Великого пожара, хотя об этой его заслуге никто и не знал. Риджуэя считали почтенным джентльменом и образцовым гражданином, и он позаботился, чтобы и Ясон приобрел такую же репутацию, — как позаботился и о том, чтобы воспитанник точно знал, для чего это нужно. Когда Ясон выдержал все испытания и сам стал Повелителем Огня, Риджуэй по праву гордился его успехом. Риджуэй и Барнс никогда не пытались стать для Ясона приемными родителями, но и не притворялись, будто претендуют на эту роль.

Ясону не удалось отыскать своего отца. Он неоднократно предпринимал такие попытки, но все безуспешно. Да и что он стал бы делать, если бы нашел? Привести пьяницу в дом своего наставника он не мог: Риджуэй вполне справедливо отказался бы иметь с ним дело, а то и вышвырнул бы вон обоих. А деньги, которые Ясон мог бы дать отцу, очень скоро превратились бы в бутылки виски.

По крайней мере Риджуэй и Барнс были рады Ясону. Риджуэй — из-за его успехов в обучении, а Барнс — потому что присутствие мальчика радовало хозяина; к тому же Ясон взял на себя часть его обязанностей. Они не питали к нему любви, но разве это так уж важно? Терпимости и доброжелательства вполне достаточно.

«Что ж, это и правда было не так уж важно, и сказать тут больше нечего. Родной отец от меня отказался, так что мне повезло: я нашел место, где был нужен».

Однако когда Камерон сам стал Мастером, все изменилось, как это и предвидел Риджуэй. Двоим Повелителям такой беспокойной стихии, как Огонь, оказалось трудно жить в близком соседстве, тем более что один прежде был подмастерьем другого. Взаимное уважение и гордость не позволяли им стать врагами, поэтому один должен был уехать — и Ясон как младший решил оставить Чикаго. К тому же он обнаружил, каким великолепным источником богатства могут стать железные дороги, и счел, что глупо сражаться за территорию, когда есть огромный неосвоенный Запад. Риджуэй снабдил его небольшой суммой, которая и послужила основой его будущего состояния, и Камерон начал играть на чикагской бирже. Очень скоро в его распоряжении оказался капитал, достаточный для вложения в серьезный проект. Тогда он покинул Иллинойс и основал железнодорожную компанию, которая начала процветать, как это мог обеспечить только Повелитель Огня.

— Роза вернулась к себе в комнату, — сообщила саламандра, прервав его размышления. — Она как раз заканчивает ужин. Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы слушать сегодня ее чтение?

Камерон с усилием поднял веки и неуклюже махнул лапой в сторону обсидианового зеркала. В нем тут же возникло отражение смеющейся над чем-то Розы.

— Она только что узнала, откуда появляется еда, — объяснила саламандра. — Спросила об этом свою служанку и нашла ответ чрезвычайно забавным.

По-видимому, Роза начинала привыкать к странной ситуации, в которой оказалась, и Камерон вздохнул с облегчением.

— Куда она сегодня ходила? — спросил он. — И чем занималась?

Саламандра не могла пожать плечами, но как-то сумела передать безразличие.

— Гуляла по парку.

Такое безобидное занятие вызвало у саламандры только скуку. Однако эта девушка определенно больше склонна к прогулкам, чем любая известная ему женщина! Даже те, кто зарабатывает себе на жизнь на городских улицах, не проходят таких больших расстояний.

— Должно быть, она привыкла много ходить, — продолжала саламандра. — В Чикаго она тоже много гуляла.

Так вот в чем дело… Судя по ее убогой одежде, девушка, наверное, часто просто не могла себе позволить даже поездку на трамвае.

Камерон придвинул к себе переговорную трубку и сказал.

— Если вы готовы, мисс Хокинс…

— Роза, — перебила она. — Мы ведь договорились обращаться друг к другу по имени.

— Верно. — Камерону понравилась ее решительность. — Прекрасно, Роза. Мы можем начать с того, на чем остановились вчера.

Он обращал больше внимания на звучание ее голоса, чем на содержание книги. Удобно устроившись в кресле, Камерон смотрел на отражение в обсидиановом зеркале. Роза медленно преодолевала сложные немецкие грамматические конструкции первого из приготовленных на этот день томов. Это была очень нелегкая задача, и на Камерона произвела впечатление беглость, с которой Роза переводила.

Помедлив, чтобы разобрать одно особенно трудное место, девушка, не поднимая глаз от книги, шутливо произнесла:

— Прошу прощения за задержку. Надеюсь, что автор владел магией Огня лучше, чем пером, иначе можно опасаться, что его очень припекло.

Камерон от неожиданности рассмеялся.

— На этот счет можете не беспокоиться. Насколько мне известно, он умер в своей постели в преклонном возрасте.

Роза читала еще некоторое время, потом, хмурясь, просмотрела раздел до конца и наконец сказала:

— Простите меня, Ясон, но, как мне кажется, вы хотите, чтобы я прочла эту главу для собственного образования, а не ради ваших целей.

Камерон снова поразился ее проницательности.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Я ничего не имею против самой идеи, но почерк этого человека ужасен, с правописанием он не в ладах, а грамматика даже для немца совершенно невозможна. — Роза взглянула на переговорную трубку, словно обращаясь непосредственно к Камерону. — Думаю, ваши уши и мои глаза не будут так страдать, если вы скажете мне, что думаете о магической природе человека, поскольку данная глава, по-видимому, посвящена именно этой теме.

— Здравое замечание, — хихикнула саламандра. — Ты тоже ненавидел эту книгу, когда Риджуэй заставлял тебя ее читать, — по тем же самым причинам.

«Истинная правда».

Камерон на минуту задумался. В состоянии ли он сейчас что-то кому-то объяснять?

«Возможно, хоть и не наверняка».

— Я попытаюсь, Роза, — ответил он. — Однако имейте в виду, что мои взгляды современны и рациональны, насколько магия может быть таковой. Решение проблемы, которое я ищу, может лежать в более мистических областях, и тогда, если ваше понимание окажется чисто научным, вы можете при переводе других текстов не уловить нужного направления.

— Тогда стоит отложить эту книгу и прочесть ее позднее, — предложила Роза и пометила место, на котором остановилась. Потом она выпрямилась в кресле, но вместо того, чтобы просто сложить руки на коленях, взяла со стола записную книжку в кожаном переплете н карандаш, приготовившись делать заметки.

Он чуть не высказал удивления вслух, но вовремя спохватился. Нельзя открывать ей, что он наблюдает, — это может ее обидеть. Хуже того, она может разозлиться и даже потребовать расчета.

«Я нуждаюсь в ее умениях: с этим фактом спорить не приходится».

— Ну что ж, если вы готовы… — Камерон откашлялся, чувствуя некоторое смущение.

«Не смогу же я заставить ее скучать сильнее, чем те древние профессора, чьи лекции она слушала в университете».

— В соответствии с той системой, которой все мы придерживаемся вслед за Пифагором, магическая сила сосредоточена в созданиях четырех стихий. Если человек — или, возможно, иное материальное существо, но в данный момент мы будем говорить только о людях, — пожелает приобщиться к магии, сделать это он может только через посредство духов той стихии, которая ему подчиняется.

Роза, делая записи, кивнула.

— А можно поинтересоваться: есть другие существа, которым доступна магия?

— Наверняка я знаю только о дельфинах и китах — среди них встречаются маги. Им, конечно, доступна лишь магия Воды. Ходят слухи еще о некоторых видах: например, снежном человеке Гималаев или лесных людях Северо-Запада, но тут я ничего не могу утверждать. Если они и существуют, то ведут очень скрытный образ жизни и почти никому не попадаются на глаза. Считается, что они всячески стараются избегать контактов с людьми.

— Мне кажется, — сказала Роза, задумчиво покусывая кончик карандаша, — что если они и пользуются магией, то именно с целью скрыться от людей. Поэтому о них и нельзя ничего точно узнать, правда?

Камерон кашлянул.

— В этом что-то есть, безусловно. Впрочем, вернемся к теме, которую рассматривает repp Александр Метцигер, чей почерк вы так осудили. — Роза очень мило покраснела. — В магической природе каждого человека обычно смешаны все четыре стихии. В большинстве случаев их пропорция бывает абсолютно одинаковой; такие люди не обладают магическими способностями. Человек может использовать магию, только когда в нем нарушается равновесие, потому что только тогда он оказывается достаточно близок к духам стихий, чтобы общаться с ними и ими повелевать.

Роза быстро записывала все это в своей маленькой книжечке, и Камерон сделал паузу, что дать ей время.

— Может быть, это своего рода компенсация — вроде острого слуха, которым обладают слепые? — неуверенно проговорила Роза.

— Великолепно! Да, очень подходящая аналогия. Вполне возможно, что из-за недостатка в его магической природе одной стихии маг делается особенно чувствителен к другой. С таким нарушением равновесия связана определенная опасность: вы оказываетесь уязвимы для духов стихии, которой в наибольшей мере лишены. Чаще всего это бывает та из них, которая противоположна вашей собственной.

— В какой мере равновесие может нарушаться? — спросила Роза. — Насколько… насколько чувствителен к одной стихии может оказаться человек?

— Очень сильно — настолько, что лишь Мастер бывает способен найти в маге — или потенциальном маге — следы других стихий, — ответил Камерон. — В этом-то и состоит причина того, что никто не может повелевать больше чем одной стихией. Если у вас оказывается избыток чего-то одного, остальные составляющие не достигают уровня даже среднего человека. — Камерон нахмурил брови и попробовал найти аналогию. — Представьте себе квадратный стол, на котором лежат мраморные шарики. Если наклонить его в одну сторону, шарики скатятся только к этому краю. Примерно так же, к счастью, устроена магическая природа человека.

— Почему «к счастью»? — спросила Роза. Камерон ожидал такого вопроса.

— Потому что духи стихий — ревнивые создания. Они никогда не потерпели бы необходимости делить мага с другими. Даже если бы нашелся человек, избыточно одаренный в двух сферах, ему следовало бы посоветовать избрать одну, иначе духи двух стихий постоянно ссорились бы друг с другом, бесполезно тратя время и энергию и постоянно нарушая его планы.

— Кажется, духи похожи на капризных детей, — заметила Роза с улыбкой; она, конечно, и не подозревала, что Камерон видит выражение ее лица.

Он фыркнул.

— Именно такие они и есть. — Ему на ум пришло другое сравнение, гораздо менее вежливое. — Вот, собственно, и все, о чем пишет repp Метцигер в том разделе, который вы пожелали пока пропустить.

Роза состроила гримасу.

— И для этого ему понадобилось сорок страниц? — недоверчиво переспросила она.

— Он излагает все более подробно — можете прочесть сами, если захотите. В частности, он перечисляет свойства каждой стихии, сообщает, как можно определить, есть ли в магической природе ребенка то нарушение равновесия, которое сделает его подходящим подмастерьем, и как магическая природа человека отражается на его личности. — Камерон помолчал, выжидая, пока пройдет головокружение. — Все это полезно знать. Если вы станете внимательно наблюдать за человеком, то сможете определить его магическую природу, не прибегая к другим средствам, кроме собственного разума и пяти чувств.

— Вы так и поступаете? — дерзко поинтересовалась Роза. Камерон коротко рассмеялся.

— Нет, — вполне правдиво ответил он. — Мне это не нужно. Я — Повелитель Огня, и такие вещи для меня делают саламандры. Чтобы определить магическую природу человека, им достаточно одного взгляда.

Лицо Розы снова сделалось задумчивым.

«Она о чем-то размышляет. Это может оказаться интересным. Не собирается ли она спросить меня, какова ее магическая природа и может ли она стать магом?»

Но Роза задала совсем другой вопрос:

— Может ли Мастер-Повелитель одной стихии быть наставником подмастерья, в магической природе которого преобладает другая?

— Да, это интересный вопрос. — Камерон некоторое время его обдумывал. — В теории… Не вижу, почему бы и нет. Более того, вы узнаете из книг, которые будете читать, что в прошлом некоторые великие маги так и поступали. Предмет один и тот же, разные только заклинания и испытания. Единственное неудобство заключается в том, что, если подмастерье попадет в беду, Мастер не сможет приказать духам его стихии вернуться на место.

— Вы подчеркнули «не сможет приказать». А сможет ли он сделать что-то другое, чтобы избавить подмастерье от последствий ошибки?

Боже, как быстро она все схватывает!

— Если его власть над духами собственной стихии достаточно велика, возможно, ему удастся с их помощью принудить духов стихни подмастерья оставить того в покое. — Камерон покачал головой, забыв, что девушка его не видит. — Впрочем, я не стал бы пытаться проделать такое с любыми духами, кроме сильфов. Они — самые покладистые и снисходительные и реже остальных впадают в ярость. Гномов разозлить трудно, но в гневе они неумолимы, а с ундинами я, по очевидным причинам, и вовсе не мог бы справиться.

— Понятно. — Роза снова взялась за книгу. — Спасибо, Ясон. Вы избавили мои глаза от большой нагрузки. Что же до остальных перлов мудрости герра Метцигера… Как бы мерзко они ни были написаны, я справлюсь.

Камерон снова откинулся в кресле, а Роза возобновила чтение; однако Повелитель Огня продолжал обдумывать вопрос, который она задала.

Стихией Розы был Воздух; саламандра не стала бы говорить об этом, если бы в ней не было заметного магического потенциала. Не провести ли ему эксперимент, который упомянула Роза, и не попытаться ли обучить ее самому? Это, безусловно, сняло бы проблему, встающую, когда подмастерье становится Мастером и или учителю, или ученику приходится искать себе новый дом. Повелитель Огня и Повелитель Воздуха вполне могли бы жить в одном доме без всяких осложнений.

«Могу ли я это сделать? И следует ли? Кто может от такого пострадать? Думаю, она не настолько глупа, чтобы впутаться в настоящие неприятности. Единственная проблема — сможет ли она пройти испытания, поскольку в этом я не смогу помочь ей, как помог бы, будь ее стихией Огонь».

Этот вопрос занимал Камерона весь вечер и даже наполнил собой его сны в ту ночь.


Глава 6 | Роза огня | Глава 8