home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3

После того, как Галкин, Астафьев и Кащей покинули лагерь, и до самого ужина мы все плотненько работали. Меня приставили к Синицыну, и я под его диктовку заносил в часто разлинованный журнал показания всевозможных датчиков. Эта работа мне быстро надоела. И я с завистью посматривал на остальных. Почему-то мне казалось, что их занятия были куда интереснее. К примеру, Журавлев и Стриж, натянув на себя водолазные костюмы, полезли в озеро. Дятлов снабжал их какими-то измерительными инструментами и принимал от них наполненные пробами склянки. Я мог себе представить, что и это его «принеси-подай» особым разнообразием от моего «слушай и пиши» не отличалось. Однако каждый раз, когда кто-либо из ныряющих появлялся на поверхности, Дятлов с видимым интересом его расспрашивал. И таким образом знал, что происходит там, под водой. А это уже не могло быть рутиной. Но все же самое лучшее времяпрепровождение нашли себе Щеглицкий и Воронян. Они удили рыбу и лазали по прибрежным кустам в поисках птичьих гнезд. Таким образом пытаясь создать себе впечатление о разнообразии фауны. То есть животных форм, так или иначе связанных с лесным водоемом.

— Ты бы сейчас, наверное, тоже лучше рыбки половил? — словно читая мои мысли, улыбнулся Синицын.

Его тон, словно в эти минуты он меня жалел, меня покоробил. Я пренебрежительно усмехнулся. Кроме всего прочего, мне стало несколько неудобно за то, что мои мысли в тот момент так легко читались чужими.

— Только ты не торопись им завидовать! — недовольный моей реакцией, продолжал он. — Все, что они наловят или найдут, им позже придется тщательно измерять. А затем еще и наносить на карту озера, которая, кстати сказать, пока не составлена. И это тоже предстоит делать им. Так что, если бы от того, насколько быстро они умудрятся все сделать, зависело, будут ли они сегодня ужинать или нет, я бы с ними не захотел меняться местами.

В тот вечер было холодно. Быстро покончив с едой, мы придвинулись ближе к огню.

— А все же… — прервав затянувшееся молчание, спросил я, — что это был за зверь?

Первые несколько минут все молчали.

Мой взгляд скользил по задумчивым лицам сослуживцев. И те, на ком он задерживался, лишь в неведении качали головой.

— Оборотень, — вдруг негромко произнес Стриж.

И все разом посмотрели на капитана.

— Здесь?

— Ага, — подавив зевок, подтвердил Стриж.

— Да ну!? — усмехнулся Журавлев, — Что ему тут делать? — И сразу осекся.

— Что и всегда, — взглянул на него капитан Стриж. — Рвать и метать.

— Да я, собственно, не об этом, — извиняющимся тоном произнес Журавлев. — Мне не совсем ясно, что он делает здесь, вдали от человеческого жилья?

— Не знаю… — пожал плечами капитан.

— А я вот читал, что оборотни не обязательно должны бродить вблизи жилища человека, — вставил свое слово я.

— Что, бывали исключения?

— Да сколько угодно.

— Мы его сами сюда привели… — прервал нас Стриж.

Такого поворота событий никто не ожидал. Мы молчали, словно пораженные громом. А Стриж, сделав паузу, добавил:

— Оборотень — один из нас!

Мне стало не по себе. Я попытался оценить свои ощущения по шкале «страшно — страшнее». У меня вышло «страшнее не бывает».

— Вот так дела-а-а!!! — протянул Дятлов.

Мне бросилось в глаза, что мои товарищи вдруг стараются избегать взаимных взглядов.

«Что это? — подумал я, — Неужели они чувствуют за собой какую-то вину? Или своим поведением не хотят вызвать нежелательную реакцию со стороны того единственного… из своих…? Ну, оборотня! Может, действительно боятся! Боятся вызвать своим пристальным взглядом его мгновенное превращение в огромного волка-людоеда!»

— А вдруг это Кащей? — предположил Дятлов. — Он — мужик со странностями…

— Оборотень — один из нас! — несогласно качая головой, повторился Стриж.

Кто-то из наших усмехнулся.

— Майзингер! — неожиданно прервал мои размышления капитан. — Ты там что-то говорил о тельняшке и штанах, не так ли?

Все, кроме Щеглицкого и меня, уставились на капитана. На их лицах читалось непонимание.

— Так точно! — подтвердил я.

— Кто имеет при себе тельняшку? — не давая людям опомниться, задал вопрос Стриж.

— Я, — спокойно ответил Воронян и при этом распахнул свой бушлат.

На его могучей груди, словно растянутая для просушки шкурка кролика, красовался черно-бело-полосатый тельник. В некоторых местах его пронизывали длиные черные волосины — неотъемлемая декорация груди, наверное, любого кавказца.

Я улыбнулся. Ибо с таким волосяным покровом он как нельзя лучше подходил на роль обросшего шерстью вервольфа. Однако тут же громко заявил: — Не такая! Та была с синими полосками. Как у десантников!

— У кого есть такая? — снова поинтересовался капитан Стриж.

— У меня их две, — признался Синицын. — Только обе на точке остались.

Остальные лишь отрицательно качали головой под внимательным взглядом капитана.

— У меня тоже нет, — заключил Стриж. — А Галкин, насколько мне известно, все свои раздарил племянникам.

— У Астафьева… есть, — негромко произнес Дятлов. И помолчав добавил: — Не хочу прослыть стукачом, но сегодня утром я видел его именно в таком тельнике… Он попросил меня принести ему воды из озера. Сказал, что бреется и не хочет, чтобы его видели с пеной на морде. Вот я и принес… А когда ему кружку в палатку подавал, то заметил, что тот в одном тельнике сидел.

— Значит, у Астафьева… — протянул лейтенант Синицын.

— Ладно, — вмешался Стриж, — это еще ничего не значит.

— Нам бы уже наверняка что-нибудь такое в его поведении бросилось в глаза, — заявил Щеглицкий.

— Какое такое? — тут же поинтересовался Синицын.

Мне показалось, или наш лейтенант Синицын почему-то действительно недолюбливал Астафьева?

— Ну там, повышенная лохматость, — гоготнул старший прапорщик. — Или, к примеру, отсутствие всякого аппетита… А Астафьев за обедом за троих лопал!

— Точно! — засмеялся Дятлов. — Что-что, а жрать наш новый товарищ мастак!

— Прекращайте, — еле скрывая улыбку, приказал Стриж. — Как вам не стыдно? У здорового организма и аппетит должен быть здоровым.

— Подождите, — вклинился я в их полемику. — Лейтенанта Астафьева сразу после обеда вырвало!

Стало тихо. И даже преспокойно ухающий до этого филин вдруг замолчал.

— А вот это уже серьезно! — строго произнес капитан Стриж, глядя поверх моей головы куда-то в поминутно сгущающуюся мглу у кромки леса. — Вы в этом уверены, рядовой?

— Так точно! Уверен! Да вы бы, товарищ капитан, сами посмотрели, как его там полоскало. Я думал, еще немного — и я увижу его желудок.

— Спасибо, Майзингер, такие пикантные подробности меня не интересуют, — все еще не глядя на меня, заявил он.

И снова возникла пауза.

— А вам не кажется, что Галкин об этом догадывался? Или, может, даже знал! — подал голос Журавлев.

Стриж встретился глазами со старшим лейтенантом и молча кивнул.

— В таком случае он подвергает себя смертельной опасности, — не унимался Журавлев.

— Кто хорошо запомнил дорогу назад, в деревню? — быстро спросил капитан Стриж.

Синицын поднял руку.

— Уверен?

— У меня отец лесником был. Я, товарищ капитан, не одни летние каникулы в тайге провел.

— Журавлев, — повернулся к старшему лейтенанту Стриж, — остаешься здесь за старшего! Продолжайте наблюдение! Со мной пойдут Синицын и Майзингер. А ты распредели дежурство по новой! Если через два дня ни от нас, ни от Галкина ничего не будет слышно, свяжетесь с центром. А до тех пор — ни-ни! Все ясно?

— Так точно, товарищ капитан! — весь подобрался Журавлев.

Синицын подобно породистой ищейке отыскивал нужные тропинки и уверенно вел нас назад в селение. И было не совсем ясно, какими ориентирами пользовался этот замечательный человек. Я шел замыкающим, не спуская глаз с маячащих впереди меня спин офицеров. Шел и размышлял.

«Невероятно! — думал я про себя. — Как быстро может измениться жизнь человека! Нет, не всего человечества в целом. А именно одного, отдельно взятого человека. Человечишки! Казалось бы, ведь только вчера я заступал в памятное, новогоднее дежурство по подразделению. Памятным для меня оно являлось потому, что наутро выпал… снег. Да! Самый настоящий холодный и колючий первач. Скажи кому в средней полосе России или в Казахстане, что я распространяюсь о новогоднем снегопаде как о каком-то чуде, ведь засмеют же! Ну, в лучшем случае покрутят пальцем у виска. Однако мало кто знает, если вообще задумывается на эту тему, что для Самарканда, как и для Южного Узбекистана вообще, снег — это то еще исключеньице. Мне даже доводилось слышать о такой примете, что, мол, если встретил на юге Новый Год со снегом, то и будет у тебя в этом году все… Нет, не примороженное! А все, как в кино. То есть, в порядке. Так и сидел я — новогодний дневальный — на входе в казарму и зачарованно улыбался южному снегу… А теперь вот, вместо того, чтобы и дальше спокойно тянуть солдатскую лямку, тащусь ночью, по тайге, вслед своим товарищам в погоне за оборотнем! Во как! Скажи кому в средней полосе России… А, к черту! — Я в сердцах сплюнул. — Метаморфозы, блин!»

— Майзингер, не отставай! — донеслось спереди.

И я прибавил шагу.

Уже в нескольких километрах от деревни мы отчетливо слышали собачий лай. Это лишь засвидетельствовало тот факт, что мы движемся в правильном направлении. И все же вышли мы из лесу несколько в стороне от Кащеевой избушки на курьих ножках… Я бы даже сказал, мы зашли в деревню совершенно с другой стороны.

— Но это та самая деревня! Клянусь свой шпагой! — рассмеялся своей неожиданной ошибке в расчетах Синицын.

— Ладно, лейтенант, не напрягайся! — весело заметил Стриж. — Ты и вправду у нас молодец! Я, если признаться, сомневался, что мы так быстро управимся.

Мы остановились, чтобы перевести дух после быстрой ходьбы и сориентироваться. Пользуясь возможностью, офицеры закурили.

— Так, — выдохнул дым капитан. — В три часа ночи нам вряд ли кто-нибудь сможет подсказать дорогу к Кащею. Придется искать самим.

Я не удержался и смачно зевнул.

— Давай-ка, Синицын мы с тобой отойдем в сторонку, — шутливым тоном произнес Стриж. — А то, не ровен час, рядовой Майзингер нас проглотит…

И тут где-то на противоположной стороне деревни раздался хлопок, а несколькими секундами позже еще один. Мы замерли.

— Никак стреляют!? — встревожился капитан. И потом: — Где, лейтенант? Откуда слышались выстрелы?

— Там! — ответил голос Синицына.

— Майзингер, остаешься здесь! — сбрасывая на землю рюкзак, распорядился Стриж. — Синицын, за мной!

И они побежали. Когда же оба миновали крайние избы, послышался еще один выстрел. Теперь уже как будто чуть ближе. Я присел на корточки. Оружия у меня с собой не было. И от сознания полной беззащитности в случае чего у меня неприятно засосало под ложечкой. Прошло, может быть, минут пятнадцать, как Стриж и Синицын оставили меня одного, и я вдруг отчетливо услышал быстро приближающиеся шаги. Я до боли в глазах всматривался в темноту, пытаясь разглядеть бегущего. Что-то подсказывало мне, что им не могут быть ни капитан, ни лейтенант. Они просто физически не могли бы пробежать через всю деревеньку и, сделав петлю, возвращаться с этой стороны. Я ухватил рюкзаки своих спутников и сел, заслонив их спиной. Если бы кто-нибудь в этот момент спросил меня, зачем я это сделал, я бы, наверное, даже не смог ответить. Скорее всего, это произошло автоматически. При этом мне еще почему-то вспомнился один из прочитанных в детстве рассказов…

О героическом поступке нашего вождя. А именно то место, где на Володю Ульянова по дороге то ли в школу, то ли в библиотеку напали ужасные гуси. Которые, судя по их поведению, хотели съесть все его книжки. Однако Ленин уже в детстве отличался завидной сообразительностью. Он положил книги на землю, лег на них спиной и не позволил ненавистным и безграмотным тварям испортить источник знаний.

Вспомнив тот забавный сюжет, я улыбнулся. Звуки шагов стихли. Я ждал, что будет дальше. Но кругом снова было тихо. И только где-то на деревенских подворьях возилась скотина. Душераздирающий вой разорвал ночное спокойствие в клочья. Обожженный гремучей смесью неожиданности и страха, я словно бы провалился в небытие. Окружающее на какое-то время перестало для меня существовать. Темнота ночи померкла перед лицом дремавшего в подсознании старого, как мир, ужаса. Вой, мучительно протяжный, перешел в злое сопение. Выдержав короткую паузу, забрехали, казалось, все собаки на деревне. Где-то хлопнула дверь, заревел напуганный ребенок. Все это нарастающее оживление я воспринимал скорее зрительно… Меня крутило в водоворотах густого мрака, и необычная для этого времени суток деревенская какофония кружила вместе со мной. Когда я вновь пришел в себя, во многих избах зажегся свет. И ближайшие соседи, высыпав на улицу, уже вовсю соревновались между собой в матерщине. Я поднялся на ноги. Осмотрелся. И только здесь заметил свет, пробивающийся сквозь деревья в каких-нибудь трехстах метрах от меня. «Кащей!» — промелькнуло у меня в голове. Получается, что Синицын вывел нас все же правильно. Вот только из-за отделяющих сказочную избушку от села деревьев мои товарищи не смогли определить верное направление. А как только в ответ на деревенский переполох в окнах Кащеева дома загорелся свет, его жилье вновь обнаружило себя. Не помня себя от радости, что по меньшей мере мои ночные мытарства закончились, я подхватил весь наш скарб и бросился к приветливо светящимся окошкам.

Добежав до с большим вкусом выполненного деревенским мастером частокола, с трех сторон опоясывающего участок Кащея, я остановился. От быстрого бега в груди бухало сорвавшееся с шестеренок сердце. Несколько раз глубоко вздохнув и с силой выдохнув, я постарался привести дыхание в порядок. И лишь только после этого толкнул калитку, инкрустированную совиными головками с выпученными глазищами. Последние поблескивали вставленными в них кусочками цветного стекла. Сделав несколько шагов, я замер на месте…

Вид избушки на курьих ножках в таинственном свете луны, наконец-то выкарабкавшейся из густых облаков, одновременно пугал и радовал. Пугал своей загадочной нереальностью. Казалось, вот сейчас со скрипом отворится дверь, и на крыльцо вывалится нечто костлявое в разноцветном отрепье да как засвистит, заулюлюкает. Но, с другой стороны, на истосковавшуюся по безвозвратно ушедшему детству душу изливалась радостная истома. Будто открыл заветную дверь в мир сказок, и теперь в твоей власти, возвращаться ли назад в мир взрослых глупостей, или навечно остаться в стране невинных чудес.

В доме нашего нового знакомого вдруг что-то с шумом упало.

— Кащей! — крикнул я.

В окнах метнулась тень, и свет в доме тут же погас. А совсем рядом со мной раздалось хлопанье сильных крыльев. Я резко повернулся в том направлении. Но успел заметить лишь нечеткий силуэт крупной птицы.

— Филя, это ты что ли?! — спросил я прежде чем успел подумать.

Из избушки снова донеслись звуки. На этот раз очень неясные. Будто что-то тащили через заставленную мебелью комнату. Вот загудел потревоженный толчком стол. Упал, уткнувшись в бревенчатую стену, стул. Что там происходило?

— Кащей! Принимай гостей! — уже громче крикнул я первое, что в ту минуту пришло на ум.

Звуки пропали. Я опустил рюкзаки на землю и стал медленно обходить избушку. В жилище Кащея творилось что-то непонятное. И это меня здорово беспокоило. Я продолжал осторожно двигаться, не спуская с крыльца внимательного взгляда. Мне померещилось, или входная дверь действительно приоткрылась. Я зашел за угол избы и сразу обратил внимание на форточку, в которую обычно вылетал на охоту Филя. Она была отворена. Я изловчился и, подпрыгнув, зацепился за нижнее бревно. Потом подтянулся и стал карабкаться к окну. К моему удивлению, одна из его створок тоже оказалась приоткрыта. Стараясь не производить шума, я отвел ее в сторону и осторожно заглянул внутрь. В это время луна снова зашла. Конечно, сравнение с анатомическими тонкостями тела негра здесь было неуместно, но темно стало по-настоящему, и в затылок по новой зашептал страх. Подул легкий ветерок. Листва деревьев зашумела, словно по лесу прокатилась волна предзнаменований. Собравшись с духом, я все же полез в дом. Окунувшись в звенящую тишину бревенчатого строения, я первым делом осмотрелся. Один из стульев замер на двух ножках, уткнувшись в стену своей деревянной спинкой. Стол был несколько развернут. Я был приятно удивлен. Ибо понял, что в определении некоторых действий исключительно на слух мог бы сам себе позавидовать. И тут мне бросилась в глаза широкая, темная полоса на полу. Она начиналась почти у самой печи, делала поворот, едва коснувшись ножек стола и, петляя из стороны в сторону, исчезала где-то во мраке у входной двери. Моей первой мыслью было, что Кащей затеял в доме ремонт. Но хорошенько прикинув, когда он вчера вернулся домой, я тут же и отмел эту версию. Наклонившись, я провел пальцем по полосе. Скользкое и липкое. Вполне может оказаться краской. Затем поднес палец поближе к глазам, и словно играющая со мной в прятки луна подсветила мне. Я почувствовал, как волосы у меня на голове подняли восстание. А к горлу подступила тошнота. Потому что мой палец оказался вымазанным в крови. А в следующий миг я зафиксировал какое-то движение в дальнем углу избы. Сердце дрогнуло и остановилось. Но не от нечего делать, а потому, что ушей моих коснулся громкий шепот…

— Вот ты и узнал мою тайну, солдат! — раздалось из темноты.

Это был жуткий голос. Но я мог бы поклясться, что знаком с его хозяином… Когда же мрак расступился и пропустил вперед отвратительнейшее во всех отношениях существо, я лишь успел подумать, что не ошибся в своих догадках. В нескольких метрах от меня возвышался оборотень… Я говорю «возвышался», потому что чудовище, сгорбившись, упиралось своими лохматыми лопатками в потолок избы. А высота комнаты была никак не меньше двух с половиной метров. Обливаясь холодным потом, я автоматически фиксировал страшные детали образа этого исчадия ада…

Крупные волчьи ноги, с сильно удлиненными человеческими ступнями и толстые икры. Бедра словно бычьи окорока. Превосходный, почему-то отливающий синевой, живот, на котором просматривалась, наверное, каждая отдельная мышца пресса. Массивная грудь, оканчивающаяся темными провалами на месте ключиц. Страшные, длинные и бесспорно обладающие жуткой силищей руки, с широкими, как лезвия ножей, когтями. Но самым неправдоподобным во всем его облике была голова. Размерами ее можно было сравнить разве что с головой белорусского зубра. Только вместо рогов на ней красовались по-волчьи вздернутые уши. Морда оборотня выдавалась вперед клыкастой пастью и поражала своими не к месту умными человеческими глазами.

Зверь резко бросился вперед. Наверное, это стало бы последним, что я видел в своей короткой жизни, если бы я так и остался стоять на одном месте. Однако провидение в очередной раз встало на мою защиту. Помню лишь, что я резко бросил свое тело в сторону и к стене. В качестве декорации там висела самая обычная крестьянская коса. Именно она и спасла мне жизнь в ту памятную ночь с 17-го на 18-е апреля. Падая, я сорвал косу вместе с удерживающими ее жестяными скобами. И уже лежа на разлетевшемся в куски стуле, рубанул ею наотмашь. Оглушенный последовавшим за этим страшным ревом, я закрыл глаза. В избе словно поднялся ураган. Все буквально заходило ходуном. Что-то огромное выкатилось наружу, сорвав с петель входную дверь. Было слышно, как, загромыхав по ступенькам лестницы, дверь свалилась на землю. Жуткие завывания еще несколько раз огласили окрестности Кащеева дома, и все стихло. Я подождал еще минуты две. Было по-прежнему тихо. Я открыл глаза. Оборотня нигде не было видно. Я приподнялся. Скатившись со лба, на щеку упало несколько капель. Я провел рукой по лицу и почувствовал, что это был не пот. Разводы на руке в полумраке зарождавшегося утра выглядели совсем черными. Покрутив головой, я задержался взглядом на каком-то крупном предмете, закатившемся под лавку у окна. На ум пришла мысль о большой деревянной скалке. Такою пользовалась в свое время моя бабушка. Я поднялся и пошатываясь приблизился к окну. Выглянул наружу и только потом наклонился, чтобы узнать, что же это там такое. Там лежала… отрубленная почти под локоть рука оборотня. Здесь я обратил внимание, что все еще крепко сжимаю в правой руке косу. С кривого лезвия капало. Я еще раз взглянул на ладонь левой. Да, это могла быть только кровь. Его кровь. Значит, я ему показал! Я его победил! Мне вдруг стало так радостно, что я громко расхохотался: «Я победил оборотня! Сам, без посторонней помощи!» Да мне теперь никто не был страшен. Сыпля по сторонам нервным смехом, я развернулся и шагнул к двери. Но не успел пройти и двух метров, как меня остановил громкий окрик:

— Стоять, тварь, и не двигаться! А то изрешечу, падаль!

Я замер с открытым ртом.

В дверном проеме сначала показалось дуло пистолета. Затем сжимающие оружие руки. И лишь после этого в избу запрыгнул майор Галкин. Он бесцеремонно целился мне прямо в голову.

— Давай сюда, мужики! — прокричал он, не спуская с моего темного силуэта глаз.

Следующим появился капитан Стриж. Его пистолет смотрел в потолок. За ним показался лейтенант Синицын. Он тут же стал шарить по стене в поисках выключателя.

— Что за черт! — выругался он. — Где этот…?!

По мгновенному голубому всполоху я догадался, что лейтенанта здорово дернуло током.

Стриж метнулся к соседней стене и включил свет там. Мне еще в первое посещение Кащеева дома бросилось в глаза присутствие выключателей на каждой стене. Яркая вспышка ослепила, и я прикрыл глаза руками.

— Не двигаться! — тут же заорал Галкин. И потом: — Это ты, что ли, Майзингер?!

Я щурился из-под руки, пытаясь его разглядеть.

— Тьфу ты, черт! — произнес Стриж. — Прямо смерть с косой!

— Товарищ майор, — раздался взволнованный голос Синицына, — смотрите!

— Твою мать! — ругнулся Галкин. — Это же Кащей! Синицын, посмотри, он еще дышит?

— С такими повреждениями, товарищ майор, уже не дышат.

Весь этот диалог я услышал, еще не успев как следует проморгаться.

Кащея обнаружили в углу, за печью. К его телу тянулся широкий кровавый след. Хозяин избушки на курьих ножках был мертв.

— Я надеюсь, это не ты его? — строго взглянул на меня Галкин.

Еще не совсем понимая, что Кащея больше нет в живых, я только отрицательно покачал головой.

— Где Астафьев?

— Не знаю, — отозвался я. И, кивнув в сторону окна, сообщил: — Там, под лавкой, лежит его…

— Его что?

— Лапа.

Синицын метнулся в указанном направлении и извлек из-под скамьи отсеченную конечность.

— Он не должен был уйти далеко, — бросил Стриж и выскочил наружу.

Мы последовали его примеру. Медленно и все же неумолимо светало. Было тихо. Так тихо, как бывает только ранним утром.

— Стриж, Синицын…! — попытался отдать распоряжения майор, но тут же осекся.

Откуда-то из леса послышалось громкое всхлипывание. Мы замерли на месте и прислушались. Галкин поднял руку вверх, и когда послышался очередной не то стон, не то вздох, резко выбросил ее в сторону:

— Там!

Все трое как по команде бросились в лес. А я вдруг почувствовал, что силы оставляют меня. В глазах потемнело. И если бы не коса, на которую я опирался, я так бы, наверное, и свалился. Легкий ветерок донес до моих ушей очередное всхлипывание. Этот звук отдаленно напоминал крики о помощи упавшего в водосточную трубу и застрявшего там котенка. Я, с трудом передвигая ноги, двинулся вслед моим товарищам.

Метрах в ста от избушки, уткнувшись лицом в кучу валежника, лежал и громко стонал лейтенант Астафьев. Стоны эти сопровождались скрипом зубов и протяжным поскуливанием. Он был босиком, а его обнаженная спина покрылась гусиной кожей. Лейтенант резко вздрагивал и медленно двигал обнаженными ступнями. Из вытекающей из-под него крови образовалась вязкая лужица. Синицын приблизился к раненому и бесцеремонно перевернул его на спину. Левая рука Астафьева отсутствовала, а источающую кровь культю туго перетягивала разорванная на полосы тельняшка. Лейтенант находился без сознания. Его как полотно белое лицо с посиневшими губами было просто ужасным. Не приходилось сомневаться, что если в самое короткое время ему не будет оказана помощь, живым его уже никто больше не увидит.

— Теперь он не опасен… — покачал головой майор Галкин и, помолчав, добавил: — и, видимо, уже не жилец.

— Что будем делать? — спросил командира Стриж.

— Надо бежать в село и вызывать наших, — ответил Галкин. Он тяжко вздохнул и произнес: Майзингер! — Но обернувшись ко мне и увидев, каково мое состояние, тут же изменил свое мнение: — Отставить, рядовой! Лейтенант Синицын, давай дуй в деревню! Там должен быть телефон. Вызывай вертолет! И давай побыстрее!

Синицын убежал. Майор Галкин и капитан Стриж, взвалив Астафьева себе на плечи, понесли его в дом Кащея. Я же, продолжая опираться на косу как на костыль, заковылял за ними.

Галкин улетел вместе с Астафьевым. Труп Кащея опустили в свинцовый гроб с крохотным стеклянным окошком на уровне лица и тоже погрузили в вертолет. И все это под плач неизвестной мне молодой еще женщины.

Я лежал на печи и без интереса наблюдал за тем, что происходило во враз осиротевшей избе. Здесь работала группа незнакомых мне людей. Скорее всего, криминалисты и судмедэксперты. Они прибыли с вертолетом и теперь все внимательно изучали и фотографировали. Один из них, мужчина лет тридцати, не торопясь двигался по комнате. Иногда он на несколько минут останавливался в определенных местах и что-то спешно заносил в свою записную книжку. Задержавшись у окна, через которое я прошлой ночью проник в дом, он задумался. Затем, бегло прочитав что-то в книжке, сделал два шага в сторону и снова замер. Потом резко прыгнул к стене, подняв при этом обе руки и сделав ими взмах, как если бы собирался косить. Я догадался, что он пытается представить себе, как все было. Ту т он поднял голову. Его умные глаза встретились с моими. Я ждал, что будет, а он вдруг мигнул мне и по-дружески улыбнулся.

— Вот силища-то! Он его, видимо, одним взмахом смел, — донесся от двери голос лейтенанта Синицына.

Я взглянул туда. У входа возились двое. Один из них что-то осторожно извлекал из древесины маленьким металлическим пинцетом. Другой измерял рулеткой повреждения на бревне. На том самом месте, где должен был находиться выключатель. Сейчас там можно было видеть крупную выемку с рваными краями. Словно бы там кто-то усердно поработал стамеской, не особо заботясь об эстетическом виде странного «шедевра». Лейтенант стоял чуть в стороне. И задумчиво разминал пальцы левой руки. Именно по ним пришелся удар тока при соприкосновении с торчащей из стены проводкой.

— Я могу вам сообщить лишь то, что услышал от майора Галкина, — эти слова, сказанные Стрижом, проникли в дом через распахнутое настежь окно.

Я поменял положение на печи и теперь лежал головой в противоположную сторону. Отсюда я мог не только хорошо видеть, что происходило на другой половине дома, но и лучше слышать слова капитана. Он и его собеседник стояли снаружи, под самым окном. Стриж курил. Это я понял по поднимающемуся сизоватому дымку. А что это курил именно капитан — по недовольному покашливанию незнакомого мне человека.

— И что же сообщил вам майор Галкин?

— Почему бы вам не поговорить об этом с ним самим? — тянул резину Стриж.

— Поверьте мне, капитан, с вашим Галкиным мы еще успеем поговорить. А если возникнет необходимость, то и с его мамой, бабушкой и даже кошкой, — судя по интонации неизвестного, его раздражала манера Стрижа уходить от прямого ответа.

— У Галкина нет кошки, — просто сказал капитан.

Я улыбнулся.

— Что? — не понял его собеседник. И тут же добавил: — Прекратите валять дурака, капитан! И давайте говорить по существу. Итак! Что вам сообщил майор Галкин?

Стриж глубоко вздохнул и лишь после этого стал рассказывать…

Астафьев нервничал. День шел на убыль, а он еще совершенно ничего не знал о той миссии, ради которой они с Галкиным покинули лагерь. Каждая ветка, которая норовила хлестнуть его по глазам, каждый поваленный ствол дерева, грозящий поломать ему ноги, раздражал лейтенанта. Поэтому всякий раз, когда Астафьев вынужден был наклоняться или подпрыгивать, он изрыгал проклятия. Конечно, делал он это тихо. Чтобы, не дай бог, никто из его спутников их не услышал, но Галкин слышал все. Слышал и понимал. Понимал, что догадывается Астафьев о приближающейся развязке, а посему так нервничает, прямо из кожи лезет. Это сравнение не понравилось майору. Вышли они из лесу уже в десятом часу. Кащей не больно-то и торопился, а Галкин не хотел выдавать своего стремления поскорее внести ясность в события прошлой ночи, и, безусловно, того, что было раньше… С того самого момента, как все трое покинули царство деревьев, майор ни на минуту не выпускал Астафьева из виду, и от этого Астафьев нервничал еще больше. Поддавшись уговорам Кащея остаться этой ночью у него, Галкин, однако, чувствовал, что делает непростительную ошибку, но удерживать ситуацию под контролем в темное время суток, да еще и в неизвестном месте, казалось ему в тот момент не совсем разумным. Кащей сходил в деревню и договорился, что к девяти утра из районного центра к его дому прибудет машина. Таким образом, Галкин с Астафьевым уже к вечеру следующего дня могли быть на ближайшей железнодорожной станции. Что они станут делать дальше, знал только майор. Пока Кащей отсутствовал, офицеры перекидывались в карты и молчали. В какой-то момент Астафьев вдруг спросил:

— Товарищ майор, мне это кажется, или мы уже виделись с вами раньше?

Галкин в упор посмотрел на Астафьева и, выдержав паузу, ответил:

— Ташкент. Восемьдесят пятый год. Смотр войск специального назначения. Ваша десантно-штурмовая бригада «Витязь» только что прибыла из Афганистана…

Лейтенант не мигая смотрел в лицо Галкину. Уголки его губ дрогнули, и он улыбнулся:

— Мы еще как следует не пришли в себя от перелета…

Майор молча слушал.

— … вдруг подбегает какой-то прапорщик и заявляет, что нам необходимо срочно прибыть в такую-то часть. Вы бы только видели, товарищ майор, с каким гонором все это было сказано. Наша форма не имела знаков отличия, и бедолага, видимо, принял нас за солдат-отпускников. А в моем подразделении… меньше старшего прапорщика никого не было. Ну мы и покатились со смеху. Просто не ожидали такого веселенького приема, а этот сопливый штабист вместо того, чтобы насторожиться и изменить тактику, начал нас по матери костерить…

— Вы ведь тогда только с задания вернулись…?

Астафьев согласно кивнул:

— Можно сказать, из самого пекла… Из всего состава только тридцать процентов уцелело… Вот я и не сдержался… Треснул этой штабной крысе по ее наглой морде.

— Я на трибуне стоял, — поменял тему Галкин, — мне вас сразу показали.

— Что ж в этом странного? — усмехнулся Астафьев. — Мой батя, поди, на той же самой трибуне был. Еще и в числе почетных гостей, которые должны были нас приветствовать.

— Нет, лейтенант, — вздохнул Галкин, — не поэтому.

— Да!? А почему же тогда?

— Как вас тогда величали? «Витязь в тигровой шкуре»!

— А-а-а! Вон вы о чем… — кисло улыбнулся Астафьев. — Было дело. Это прозвище я получил в восемьдесят третьем… вместе с погонами капитана.

— И Рустама мне тоже показали… — медленно произнес майор.

После этих слов Астафьев резко изменился. Его глаза стали злыми, а взгляд колючим.

— Он ведь вашим лучшим другом был… и единственным конкурентом?

— Почему же «был»? — резко спросил лейтенант. — Если он пропал без вести, это еще не должно означать, что он погиб.

— Да погиб он, лейтенант! Погиб! Спустя два месяца после того самого смотра. Кстати, какой орден ему тогда вручили?

— Его тела… не нашли, — буквально прошипел Астафьев.

— Тела? — переспросил майор Галкин. — Тела не нашли. Это верно. Но вот то, что от него осталось, все же обнаружили.

Внутри лейтенанта все кипело. Однако он совладал со своими эмоциями и даже скривил губы в подобии улыбки. Хотя и была эта улыбка совсем не к месту.

— Мы нашли его голову и несколько обглоданных ребер, — в час по чайной ложке выдавал Галкин.

— В изысканности казней душманам можно позавидовать, товарищ майор, — негромко произнес Астафьев. — Думаю, что вам это известно не хуже меня. Что же касается обглоданных костей, то это наверняка работа шакалов…

— Знаете, лейтенант, где мы нашли Рустама? — совершенно спокойно спросил Галкин.

Астафьев молчал.

— В маках… И не душманы повинны в его ужасной смерти. И даже не шакалы… А огромный волк. Волк-оборотень.

— И что же они, капитан, делали, когда вышли из леса? — раздраженно переспросил голос.

— Не нужно меня торопить, уважаемый, — съехидничал Стриж, — а то, не ровен час, что-нибудь напутаю. Короче, вышли они из чащи. Было уже поздно.

— Вы это уже сказали.

Если бы я не боялся чего-нибудь пропустить, я бы, наверное, уже катался по печке от смеха. Вот уж никогда не думал, что капитан Стриж так умеет валять ваньку.

— Совершенно верно. Было поздно. И они решили остаться ночевать у Кащея.

— Простите, у кого? — поднял голос говорящий. — Вы что же это, капитан, меня совсем за дурака принимаете! Какой еще к черту Кащей?

Я давился от смеха, при этом еще и вытирая слезы.

— Может, еще тот самый Кащей, у которого смерть в яйце?

— Нет! — вдруг строгим тоном заявил Стриж. — У этого в яйцах была вся сила!

Я не выдержал и заржал во весь голос. Однако, как выяснилось, я был не единственным, кто вот уже добрые двадцать минут прислушивался к тому, как наш капитан дурачит приезжего. Сгрудившись на скамейке у окошка, веселились все находившиеся в доме.

В лагерь мы вернулись только утром следующего дня. Как нам стало известно, за время нашего отсутствия ничего необычного и нового там не произошло. Таежная «Несси» наотрез отказывалась всплывать. Тем сильнее было нетерпение сослуживцев услышать наши новости. Конечно, никто из них даже не мог и предполагать, что эти новости могут быть такими трагическими. Кащей успел полюбиться всем, и его потеря была невосполнимой. Всегда тяжело, когда уходит из жизни хороший человек. Вдвойне тяжело, когда гибнет талантливая личность. Капитан Стриж, на этот раз по-деловому и без отступлений пересказал все, что услышал от Галкина об исчезновении Астафьева в памятный вечер.

Со слов майора, они играли с лейтенантом в карты до тех пор, пока не вернулся из деревни Кащей. Галкин не выпускал Астафьева из виду даже в том случае, когда последний выходил на крыльцо покурить. Однако сопровождать его повсюду он все же не мог. И поэтому, когда лейтенант изъявил желание сходить по нужде, был вынужден положиться на волю рока. Астафьев долго не возвращался, а потом стало ясно, что он исчез. Идти и искать его одному, да еще и ночью, было, по меньшей мере, не совсем разумно. И все-таки, если учесть, что пока лейтенант мог свободно перемещаться, и ничто не было в силах его остановить, Галкин решился отправиться на поиски. Нехорошее предчувствие и страх за возможные жертвы среди местного населения не давали ему покоя. Посоветовав Кащею запереться в своей избушке, Галкин ушел в темноту. Несколько раз майору казалось, что он слышит крадущиеся шаги. И он останавливался, чтобы определить направление, откуда они слышались, но всякий раз убеждался, что виной всему было, скорее всего, его расшалившееся воображение. Через час поисков Галкин вышел к крайним домам на востоке села. От избушки Кащея теперь его отделяла не только сама деревня, но еще и неширокий массив леса, словно длинный язык выдающийся вперед. Так что между крайними деревенскими огородами, с их покосившимися и почерневшими от времени заборами, оставалось достаточно места лишь для протоптанной скотиной дорожки. Галкин присел на корточки и стал размышлять. И тут он услышал шум. Кто-то с большой скоростью бежал в его направлении. Галкин резко развернулся и громко крикнул «Стоять! Буду стрелять!» Но так как шум быстро приближался, и это было единственной реакцией на его окрик, Галкин открыл огонь. После первых двух выстрелов навалилась тишина. А потом что-то огромное метнулось в сторону буквально в нескольких шагах от замершего майора. Тот снова выстрелил. А десятью минутами позже Галкин услышал приближающиеся голоса Синицына и Стрижа.

Потом несколько нескладно о своих переживаниях поведал я. И закончил повествования о наших похождениях лейтенант Синицын. Он почему-то особенно задержался на описании сорванного со стены выключателя.

Вся последующая неделя прошла в терпеливом наблюдении за озером, однако в раскрытии его тайны мы не продвинулись ни на шаг. Оно все так же мерцало по ночам и радовало нас своей чистой улыбкой в светлое время суток. Но, за исключением четырех довольно крупных щук, мы так и не смогли извлечь из его глубин что-либо действительно стоящее. На восьмой день из лесу вышел майор Галкин. Он пожелал нам всем доброго дня и коротко справился, все ли в порядке. После чего прямиком отправился в свою палатку. Мне он показался уставшим, а поэтому меня бы ничуть не удивило, если бы наш командир просто завалился спать. Видимо, так оно и было, ибо, когда Галкин появился снова, что-то около четырех часов дня, выглядел он посвежевшим. Он самодовольно потирал руки и поминутно осматривался по сторонам. Потом быстро перелистал книги, в которые заносились замеры и показания со всех приборов. Затем недолго побеседовал со Стрижом, Журавлевым, Синицыным и только после этого заговорил во всеуслышанье:

— Ну что, друзья-товарищи, работой я вашей доволен, — сказал он и, помолчав, добавил с усмешкой: — Хотя результаты хреновые. Но, видимо, в этой луже и вправду ничего нет. А если так, то завтра нас здесь уже не будет.

— Товарищ майор, — обратился к нему Щеглицкий, — уж очень срок маленький. После неполных двух недель изучения объекта трудно утверждать, что сделано все возможное. Мы вон даже запланированных исследований еще не закончили.

Старшему прапорщику явно нравилось здесь, на природе.

— Все верно. Однако новое задание не может ждать. Если у нас вновь появится время, мы всегда сможем сюда вернуться и продолжить. Кстати, товарищ старший прапорщик, — хитро прищурился Галкин, — почему бы вам не приехать сюда на время отпуска?

По лагерю прокатилась волна смеха.

— Увольте, товарищ майор, — в тон командиру возразил Щеглицкий, — отпуск — это святое.

— Вот и я говорю, завтра же снимаемся отсюда. А пока давайте-ка все к костру. У меня есть что вам рассказать.

Мы не заставили себя ждать. И вот мы уже все семеро расселись на разложенных вокруг тлеющих углей березовых чурбаках. Майор Галкин сделал какую-то запись в синей тетрадке, нашем «судовом журнале», и только после этого подсел к нам.

— А что, сержант, не попить ли нам чайку? — обратился к Вороняну капитан Стриж.

— Запросто, — отозвался тот и, повесив над костром чайник, стал раздувать огонь.

— Вам всем, конечно же, не терпится узнать, кто же такой лейтенант Астафьев, — без предисловия начал Галкин.

Мы все дружно закивали головами.

— Ну так слушайте…

Гроза проходила стороной. И словно в погоне за стихией туда же улетал самолет. Вот он превратился в маленькую точку, последний раз сверкнул в лучах заходящего солнца и растаял в замызганной палитре облаков. Десантники, словно призраки, по одному выныривали из зарослей фисташковых деревьев и, как сомнамбулы, устремлялись к месту сбора. Последним подошел Рустам, здоровенный киевлянин.

— Там, — указал он рукой, ни к кому персонально не обращаясь, — нужное нам ущелье. За ним долина, где их высадили.

— Вперед! — коротко выдал капитан Астафьев.

Командование в очередной раз тормознуло, и на поиски пропавших рязанцев людей выслали только неделей позже. Но в этом ли заключалась действительная проблема? Черта с два! Проблема была совершенно в другом. А именно в том, что, по идиотской ошибке, подразделение спецназа, набранное в основном из рязанских десантников, высадили не там, где нужно. Всего в каких-нибудь ста пятидесяти километрах дальше на юго-восток. На территории Пакистана. Вот здорово! Да ладно бы еще опытных бойцов. А то ведь молодых, еще ни разу не нюхнувших в бою пороха пацанов. Правда, с ними были двое «наставников». Однако, случись что с этими двумя, и ребята могли оказаться в серьезной ситуации. Группа капитана Астафьева, которая вот уже несколько лет воевала в Афганистане, как нельзя лучше подходила для поиска потерявшихся новичков. И все же командиру группы многое в данной операции не нравилось. Ну, к примеру, то обстоятельство, что рязанцев было шестьдесят человек. А это целая армия. А армию спрятать труднее, чем его двадцать бойцов. Нет, не бойцов, а, скорее, их теней.

Астафьев довольно улыбнулся. Они двигались очень быстро. Иной раз, если на пути попадались отдельно стоящие деревца или крупные валуны, приходилось перебегать свободные пространства. В ущелье зашли затемно, а когда оно, словно книга, открылось в широкую долину, была глубокая ночь. Перед людьми капитана Астафьева расстилалось огромное маковое поле. Мак стоял в самом цвету. Над плантацией вовсю благоухало.

— Я надеюсь, они не додумались здесь заночевать, — прошептал Рустам.

Но не успел Астафьев ответить на шутку своего друга, как его ослепила яркая вспышка. Граната взорвалась слишком близко, и друзей отшвырнуло назад в ущелье. За первой гранатой разорвалась вторая, а чуть позже — третья. Когда Астафьев пришел в себя и, выглядывая из-за обломка скалы, осмотрелся, то понял, что более серьезной ситуации, наверное, нельзя было себе и представить. У выхода из ущелья лежало шестеро убитых. А еще трое из его бойцов корчились на земле от боли. Остальные ждали его команды. Астафьев сделал им пару быстрых знаков, и вниз, в долину, метнулось несколько теней. Раздались короткие очереди. Громыхнули взрывы, и все стихло. Астафьев и Рустам, чудом уцелевшие после первой гранаты, спустились к самому полю. Подбежавший десантник коротко сообщил, что нападавших было от силы десять человек. Судя по одежде и вооружению — духи. Семерых они убили. А трое спрятались в маках. Судя по всему, группу Астафьева здесь ждали. У одного из убитых обнаружили ладанку с выгравированным на ней именем «Сережа». Другой имел при себе автомат с насечкой «Вепрь».

— Слушай, а ведь такое прозвище имел один из рязанских офицеров, — сообщил Рустам.

— Значит, мы опоздали, — покачал головой капитан. — Мало того, духи еще и устроили нам здесь засаду.

— Да разве ж это засада? — усмехнулся Рустам.

— Можешь называть это как хочешь, а шестерых наших уже нет, — зло процедил Астафьев. Потом кивком подозвал к себе остальных и распорядился: — Ты и ты, обходите поле с двух сторон! Рустам, берешь еще двоих и давайте к противоположной стороне. Только быстро. Заляжете там и будете ждать. А мы, — при этом он кивнул на оставшихся бойцов, — пойдем цепью через поле. Наша задача — постараться взять живым хотя бы одного душмана!

Озябшая луна натянула покрывало из облаков до самых глаз. А потом и вовсе накрылось с головой. И стало по-настоящему темно. Тугие, как струна, стебли мака хлестали бойцов по бедрам, а дурманящий запах мешал сконцентрироваться. «Мы чужие на этой земле, — думал Астафьев, — поэтому не стоит удивляться, что она показывает нам свое недовольство». В десяти метрах слева метнулась тень. Ее тут же прошила автоматная очередь.

— Еще один отмучился, — раздался довольный возглас меткого стрелка.

Но тут произошло что-то непонятное. Сразу с двух сторон раздались крики ужаса. И началась беспорядочная стрельба. То, что стреляли скорее наугад, чем прицельно, Астафьев убедился, когда просвистевшие пули срезали маковые соцветия прямо перед ним. Капитан кинулся было к одному из бойцов слева, но тут же и остановился. Потому как перед ним возник темный силуэт.

— Не двигаться! — рявкнул Астафьев по-афгански.

Капитан включил фонарик и осветил испуганное лицо совсем еще юного аборигена. Пуштунская шапка сползла ему на затылок, а зубы отбивали мелкую дрожь, однако смотрел молодой вояка вовсе не на капитана, а куда-то ему за спину. Долей секунды позже Астафьев уже сделал кувырок в сторону и направил луч фонарика в том направлении. И почувствовал, как внутри его все похолодело. Там, слегка покачиваясь вперед-назад, стояла невиданная им доселе тварь. Огромное жуткое создание с мордой волко-человека. В тот же миг оно бросилось вперед и сшибло с ног окаменевшего от страха юношу. Астафьев увидел, как разлетаются в стороны окровавленные куски плоти, и, недолго раздумывая, стал палить в страшного зверя. Вопли чудовища сплились с предсмертными криками бойцов спецназа в единое целое. Прежде чем зверь, погребя под своим уродливым телом останки юноши, затих, капитан умудрился выпустить в него половину магазина. Приблизившись к все еще вздрагивающей горе мяса, Астафьев не верил своим глазам. Что это было за чудовище, он не знал. Пальба и крики к этому времени переместились к дальнему краю поля. Надеясь застать там хоть кого-нибудь из своих людей живыми, капитан бросился бежать. Словно разбуженная шумом на земле, из облаков выглянула луна. И сразу все окрасилось в серебристый цвет. В двигающемся ему навстречу образе Астафьев без труда опознал своего боевого друга. Лицо Рустама было забрызгано кровью. С кончика носа капало.

— Что это за твари, командир? — отдуваясь и рыская глазами по сторонам, спросил он.

Капитан молчал.

— Мы там двоих уложили. Правда, из наших уцелел только я…

Он хотел еще что-то добавить, но не успел. Выбросив в сторону автомат на вытянутой руке, Рустам нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Рожок оказался пуст. А дальше для Астафьева все происходило словно в кошмарном сне. Мускулистая рука его друга, крепко сжимавшая Калашников, срезанная будто бритвой, с шумом отлетела в темноту. А на его могучую грудь вскочила еще более безобразная тварь, чем та, которую капитан видел пятью минутами раньше. Это чудище имело на голове длинные черные волосы, и было чуть меньше размером. Однако силищей своей вряд ли уступало прежнему экземпляру. Резким взмахом лапы с огромными лезвие-подобными когтями оно снесло Рустаму голову. И, словно ожидая оваций со стороны его друга, повернуло морду к Астафьеву. Капитан мог бы поклясться, что эта тварь была женского пола. Если данные существа вообще можно было различать по половой принадлежности. Обезглавленное тело Рустама заваливалось в маки, а мерзкая образина, казалось, даже и не думала от него отступаться. Изрыгая проклятия, Астафьев открыл огонь на поражение. Дикий визг, в котором было больше женского, нежели звериного, заставил его вздрогнуть. А потом он снова увидел эту оскаленную морду. Совсем близко. Почувствовал на своем лице горячее дыхание бестии и безумную боль в груди. Он все еще продолжал стрелять, а его сознание уже оставляло его.

— Значит, в смерти Рустама он не виноват, — воспользовавшись тем, что майор сделал паузу, подвел итог услышанному Стриж.

— Нет, до тех пор Астафьев был образцовым солдатом. Для него военная карьера вообще означала все. Он ведь и на войну-то сбежал втайне от отца. Даже его инструкторы о поданном заявлении ничего не ведали.

— Заявлении?

— Ну как же, капитан! — удивленно воскликнул Галкин. — Тогда ведь в Афган официально только по личной просьбе брали.

Стриж скривил недоверчивую мину.

— А кровавый след потянулся за Астафьевым позже, — продолжал майор Галкин. — После тех событий он очнулся в плену. Пакистанские контрабандисты уже успели продать его душманам. Капитан неплохо говорил по-афгански и, конечно, без особого труда понимал их разговоры. Духи часто пересказывали истории, которые им поведали пакистанцы. И истории эти были одна страшнее другой. Они не знали, что русский спецназовец их понимает. А потому и не скрывали своих эмоций. С их слов, капитана нашли крестьяне. На нем покоилось тело обнаженной женщины. Все в пулевых ранениях. Вытащили они с поля и остальные трупы. Сообщать властям никто и не подумал. Сдавать свою маковую плантацию они не собирались. А потому изуродованные трупы просто свалили в кучу и сожгли. Видимо, та же участь ожидала и капитана Астафьева, если бы местные ребятишки не заметили, что он еще дышит.

— Стало быть, все это рассказал сам Астафьев? — задал вопрос Журавлев. — Так ведь он, наверное, и придумать все это мог. Ведь доказательств нет. Все ж сожгли.

— В том-то и дело, что не все, — отозвался майор. — Уже позже обнаружились останки друга Астафьева — Рустама. Их принадлежность подтвердила экспертиза.

— Что же потом?

— В плену капитан Астафьев впервые и почувствовал, что с ним происходит что-то неладное. Мало того, что страшные раны на его груди долго не заживали, так еще и стал он периодически сознание терять. А когда в себя приходил, то замечал, что духи на него иначе смотреть стали. Со страхом… Нам не известно, как он из плена бежал. Этого Астафьев так и не рассказал. Но, видимо, охранники стали его первыми жертвами.

Галкин снова остановился. Молчали и мы. Командир смотрел завороженным взглядом в огонь костра. Кто знает, что мерещилось ему в эти минуты в таинственной пляске языков пламени. Прошло минут пять, и он, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Астафьева долго мытарили комитетчики и военная прокуратура, почему-то решив, что он сам сдался в плен. Это был страшный удар по самолюбию капитана. Именно тогда он и возненавидел людей. Видимо, потому, что сам уже перестал быть человеком. А потом потянулась череда необъяснимых смертельных случаев в различных воинских подразделениях ТуркВО. Но всегда там, где все с меньшими успехами проходила служба сначала капитана Астафьева, а затем и… Как вам известно, к нам он прибыл уже просто лейтенантом. В мае восемьдесят седьмого в Москве обнаружили до неузнаваемости изувеченный труп мужчины. Однако это произошло в преддверии праздников, и информацию о страшной находке скрыли. Лишь совсем недавно стало известно, что в то время в Москве проводил свой отпуск и Астафьев. А потом была Западная группа советских войск в Германии. Там произошло сразу два убийства, а почерк один и тот же. И опять Астафьев. Только после Германии его след ненадолго затерялся. Предполагаю, что он все время находился под специальным наблюдением в какой-нибудь военной клинике.

— Товарищ майор, — видя, что Галкин закончил, дал о себе знать Дятлов, — а как же он к нам-то попал?

Галкин ответил не сразу:

— Я хорошо знаю его отца… Ну и о похождениях самого лейтенанта мне тоже кое-что было известно. В общем, меня попросили… проверить.

Мы переглянулись.

«Ничего себе проверочка, — подумал я. — А что, если бы…? Ведь вон как оно вышло!»

— Мне очень трудно об этом говорить… — снова начал майор, — но…

— Кащея жалко! — заметил Стриж.

— Я знаю, капитан, что его смерть на моей совести, — резко оборвал его Галкин. — И я готов нести на себе этот камень. Однако это не было просто моей прихотью. К тому же, поплатиться своей головой мог и я.

— Товарищ майор, — впервые за время всего разговора подал голос сержант Воронян, — а что же общего со всем этим имеет окаменевшая одежда?

— О-о-о! — На глазах переменился Галкин. — А вот это действительно интересно. Последние три дня я почти безвылазно провел в библиотеке. Именно превращающаяся в камень одежда не давала мне покоя. Я переворошил, наверное, все, что можно было там найти об оборотнях. Нигде абсолютно ничего не говорилось об этом феномене. А потом мне помог случай. Одна девушка-студентка сдавала при мне свои книги. И вот представьте себе, одна из них выскальзывает у нее из рук и падает мне прямо под ноги. Я наклоняюсь, чтобы ее поднять, и на глаза мне попадается заголовок на раскрывшейся странице — «Вервольф». Автор данной короткой истории — античный писатель Петроний, царедворец Нерона. И вот именно там я нахожу ответ на твой, Воронян, вопрос. Оказывается, еще в Древней Греции было известно об одном очень оригинальном ритуале, который устраивал человек, прежде чем превратиться в волка. Достаточно было сложить свою одежду в укромном месте, где ее никто бы не нашел. Потом помочиться так, чтобы образовавшийся круг заключал в себе сброшенные тряпки. Одежда превращалась в камень и в таком виде ждала возвращения своего хозяина. А вот если лишить оборотня возможности в очередной раз воспользоваться своей одеждой, то он так навсегда и останется в зверином обличии.

— Можно еще один вопрос, товарищ майор? — решил оторваться сержант.

— Валяй!

— Я читал про оборотней в средневековой Европе, на Руси, в Африке и даже на Суматре. Но вот про афгано-пакистанских до сих пор ничего не слышал. Чем это объяснить?

Галкин пожал плечами и, открыв было рот, так и замер без ответа.

— Век живи, век учись, сержант! — пришел на помощь майору Стриж.

— А может быть, все не так уж и сложно, — робко вмешался в их разговор я.

Взгляды моих товарищей обратились к мне. И в них, в этих самых взглядах, читалось любопытство вперемешку с наигранным восхищением. Мол, ну если ты, Майзингер, сейчас ответишь нам на этот вопрос, это будет ващеее…!

А я вот взял, да и ответил:

— Значит, этот самый Петрович…

— Петроний, — хохотнув, поправил меня Галкин. При этом, наверное, только висевший над костром чайник не попытался скрыть своей улыбки.

— … Спасибо! Петроний утверждал, что странный обряд пришел к ним из Греции. А в армии Александра Великого было много греков, — развивал я тему.

— Ну и что из этого? Он и сам был грек, — непонимающе уставился на меня Щеглицкий.

— Он был македонянин, а не грек, — поправил его я.

— А ты молодчина, Майзингер! — Вдруг хлопнул меня по плечу Стриж. — Ну прямо Змей Премудрый!

Остальные молча ждали разъяснений.

— Ну, давай, рядовой, развивай свою теорию дальше! — Видимо, тоже сообразив, поддержал меня майор Галкин.

— Так вот, в своем азиатском походе армия Македонского не только прошлась по территории Афганистана, Пакистана и Ирана, но и разбавила кровь завоеванных народов греческой.

Теперь уже все понятливо закивали головами.

— Красиво сказал, — поднял в мою честь чашку крепкого чая благодарный кавказец.

А ночью мне приснился лейтенант Астафьев. Он лежал на тех самых армейских носилках, на которых его загружали в вертолет. Его лицо посерело, а рот оскалился. Из-под покрывала вывалилась крепко забинтованная культя. На снежно-белой перевязке проступали розовые пятна. Вдруг они стали на глазах увеличиваться, и вскоре кроме густой розовой пелены я больше ничего не мог видеть… Говорят, что сны бывают вещими. В это я никогда не верил. И лишь спустя пятнадцать лет, когда снова, нос к носу, встретился с Астафьевым, мне пришлось изменить свое отношение к вещим снам…


Глава 2 | Секрет рисовальщика | Часть 4 Здрасьте, я — медиум