home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

Май 1989

Всем известно, что фотоаппарат «Зенит» — техника что надо. Надежная. Однако, проковырявшись с нашим все утро, старшина Дятлов засунул его обратно в футляр.

— Говно, — процедил он сквозь зубы.

— Ошибаешься, Дятлов! — подшивая свежий подворотничок и искоса наблюдая за стараниями сослуживца, возразил ему Синицын. — «Зенит» — это тебе, брат, не какой-нибудь там «Ломо».

— Те, кто производил «Ломо», по меньшей мере, не скрывали, что он может и ломаться. А тут, смотрите-ка, «Зенит»!

— А может, ты, старшина, просто в фототехнике ни черта не рубишь, только признаваться не хочешь? — откусил нитку лейтенант.

— Фи! — надменно усмехнулся Дятлов и вышел из вагончика.

К обеду появились Галкин со Стрижом.

— Журавлев, — обратился к старшему лейтенанту Галкин, — тебе что больше по душе: Астрахань или Алтай?

Журавлев, совершенно не догадываясь, куда клонит майор, почесал в затылке и, видно, решив вначале как можно деликатнее прощупать почву, произнес:

— Так это ж, товарищ майор, две совершенно разные вещи. Астрахань — это город. Он поменьше. А Алтай — это…

— Не тяни кота за хвост! — с наигранным нетерпением предупредил его Галкин.

— Астрахань, — тут же выпалил Журавлев.

Стриж гоготнул. Майор Галкин проследовал к окну, постоял там минуты две и потом, развернувшись на каблуках, поинтересовался:

— Интересно, а почему именно Астрахань?

— Так я же и говорю, товарищ майор, — его глаза смеялись, — Астрахань буде поменьше.

Мы заулыбались.

— Ну, если так, то лейтенант Синицын отправляется на Алтай.

У Синицына глаза полезли на лоб.

— Товарищ майор, а у меня что, нет выбора?

— А как же! — еле сдерживая смех, парировал Галкин. — Мы живем в свободной стране. Значит, у нас у каждого есть выбор.

— И между чем могу выбирать я? — довольно потер руки лейтенант Синицын.

— Либо Алтай, — торжественно растягивал самодовольный Галкин, — либо… Алтай.

Все заржали.

Галкин вытер глаза и уже серьезно сказал:

— Ладно, мужики, хорош дурачиться. Дело в следующем. Недалеко от Астрахани разбился военный самолет-спарка. Погибли оба пилота. Один — опытный инструктор, а второй — недавно прибывший на службу выпускник Харьковского летного училища. Обстоятельства катастрофы затерялись в массе предположений и расхожих свидетельств. Расследованием занялись военные, но вскоре поняли, что причины трагедии куда сложнее и запутаннее, чем было принято вначале. На сохранившихся записях из «черного ящика» в кабине отчетливо слышался посторонний голос. Женский. Притом обращался он только к стажеру. Женщина звала молодого летчика за собой. Судя по реакции инструктора, он ничего не слышал. Однако именно он передал, что отказала система управления самолетом. Случай казался более чем странным. Если еще и учесть то обстоятельство, что выпускник летного училища в свое время проходил свидетелем по одному запутанному делу. Делу о насильственной смерти одной молодой женщины, которое так до конца и не было раскрыто…

Что же касалось Алтая, то здесь все выглядит намного скучнее. С симптомами нервного срыва, явившегося следствием не указываемых пока событий, в районную больницу попал приезжий партийный работник. Вечером того же дня в состоянии глубокого шока была госпитализирована приставленная к нему секретарша.

Сообщив нам это, майор Галкин призадумался. Синицын тут же и воспользовался возникшей паузой.

— Товарищ майор, здесь для меня все ясно, — выпалил он. — Нам даже не стоит время на Алтай терять.

Галкин с нескрываемым удивлением посмотрел на говорящего.

— Слушаю.

— Я так думаю! Этот самый заезжий партийный работник наверняка приставал к дамочке… гм, простите, к секретарше. А она ему отказала. Он, видимо, человек к такого рода отказам не привыкший, тут же и срывается, значит… так сказать, нервно. А она…

— А она? — еле сдерживал улыбку Галкин.

— А она, товарищ майор, только на следующий день сообразила, что не тому отказала.

— Ну?!

— Отсюда и шок!

Мы покатились со смеху.

— Вижу, лейтенант, что не хотите вы туда ехать. Вижу. Однако не все там так просто! Тонкостей этого дела мы пока не знаем. Впрочем, как и в случае с Астраханью. Но вот уже одно то, что во всей этой катавасии не самую последнюю роль играет Ленин, лично для меня является очень странным.

— Ленин!? — сразу произнесло несколько голосов.

— Да! Владимир Ильич. А точнее, его, якобы, говорящий мраморный бюст!

Возникла пауза.

А потом майор Галкин вдруг сказал:

— И прошу вас, лейтенант Синицын, постарайтесь не называть пострадавшего партийного работника заезжим. Заезжими бывают гастролеры. А он приезжий. К тому же, очень уважаемый пожилой дядечка. Ветеран КПСС. Понятно?

— Так точно, товарищ майор, — вздохнул Синицын.

— Кстати, с него и начнете свое расследование. Съездите к нему в больницу. Расспросите его обо всем осторожно. Ну а дальше действуйте по обстоятельствам. Вам это тоже ясно, Щеглицкий?

Старший прапорщик аж поперхнулся.

— А при чем здесь я, товарищ майор?

— А при том, что вы поедете с Синицыным в качестве фотографа. Будете самым тщательным образом все снимать на пленку. Возьмете «Зенит» Дятлова, а он — вашу камеру.

— Товарищ майор, разрешите доложить? — поднялся старшина.

— Чего тебе?

— «Зенит», товарищ майор в жо… в общем, накрылся фотоаппарат.

— Как так? — в один голос изумились Галикин и Стриж.

— Не выдержал последнего переезда. Надо в лабораторию отсылать. У них там ремонтная мастерская хорошая. А я сам починить не могу.

— Хм, — призадумался Галкин, — ну, если сам Дятлов сказал, что не может починить, значит, и вправду в ремонт сдавать нужно. Тогда придется внести изменения в состав твоей группы, Синицын.

Все молча ждали. На Алтай никому не хотелось ехать. Астраханское дело казалось куда как привлекательнее. Даже майор Галкин не скрывал своего несерьезного отношения к случаю с бюстом. Слишком часто подобные случаи оказывались пустышкой. То есть не имели под собой никакой реальной основы, а объяснялись игрой человеческой фантазии и всплеском эмоций не всегда психически устойчивых очевидцев.

— Решено, — наконец произнес майор. — На Алтай с лейтенантом Синицыным поедет рядовой Майзингер. Раз в нашем распоряжении осталась всего только одна камера, то мы берем ее с собой в Астрахань. А Майзингер у нас — не хуже любого «Зенита». Так что собирайтесь, орлы, завтра спозаранку, пока прохладно, и отправитесь.

«Так говорит, будто мы до Алтая пешком пойдем», — обиженно подумал я. Мне тоже хотелось ехать со всеми. Уже как-то привык. Толпой — оно всегда веселей.

— Да, — словно вспомнив что-то важное, посмотрел на нас с Синицыным майор, — собирайтесь с умом. Я сегодня, перед отбоем, ваши котомки обязательно проверю.

«Нет, ты посмотри, он нас точно туда пешедралом отправляет!» — пронеслось в голове.

Но здесь Стриж вынул из грудного кармана два билета на поезд, и все встало на свои места.

Перед отъездом Галкин еще раз проинструктировал нас насчет предстоящей операции. Кроме того, майор предупредил Синицына, что за меня лейтенант отвечает головой. В его словах проскальзывало что-то отеческое. Мне даже показалось, что Галкин действительно переживает за меня, и лишь неотложность предстоящего нам дела вынуждает его без боя уступить свое «опекунство» над самым юным представителем своей группы.

До Ташкента мы добирались в плацкартном вагоне. Мне досталось место на верхней полке. И я с интересом наблюдал за происходящим вокруг. Половину пассажиров составляли женщины-узбечки в пестрых, как павлиний хвост, платках и таких же шелковых платьях. В сравнении с ними мужчины были одеты куда как скромнее. Преобладал серый цвет. Если не считать расшитых белыми узорами тюбетеек и двух-трех цветных халатов. Женщины шумно переговаривались на манер базарных торговок, не обращая совершенно никакого внимания на галдеж их сопливой ребятни. В то время как мужчины, особенно старшего поколения, безучастно озирались вокруг или, время от времени, дремали. Еще на вокзале лейтенант Синицын приобрел несколько газет. Теперь же он упорно пытался вникнуть в смысл написанного там под аккомпанемент восточных языков. Я умудрился уже набросать на листке и уронившего свою седую голову на плечо соседа старика, и выглядывающую из-под полы его халата бестолковую мордочку ягненка, как Синицын постучал в мою полку. Я свесился вниз.

— Галкин выделил нам с тобой деньги на покупку одежды, — сообщил он.

— Гражданки, что ли? — не поверил я своим ушам.

Лейтенант улыбнулся. Я спустился на его полку, сообразив, что Синицын изнывает от скуки.

— Ты размеры-то свои вспомнишь? — поинтересовался Синицын.

Я призадумался.

— А, не ломай себе голову, — успокоил он меня. — Я думаю, в ташкентских магазинах обслуживание лучше, чем в глубинке. А если нет, то будем мерить до тех пор, пока не подойдет.

Я согласно кивнул. В этот момент ягненок жалобно заблеял.

— Видишь, и барашек со мной согласен, — быстро отреагировал лейтенант.

Старик-узбек беззлобно хлопнул по ушастой голове своей морщинистой ладонью, от чего ягненок тут же и спрятался.

Мы посмотрели на дремавшего старика и продолжили беседу.

— Интересно, а почему мы не можем заниматься этим делом в форме? — спросил я.

— Ну, вот ты сам подумай… — он запнулся. — Слушай, тебя же вроде Вячеславом зовут?

— Да.

— Давай хотя бы на время этой поездки перейдем со званий на имена, — неожиданно предложил он. И потом добавил: — Меня Алексеем кличут.

Он протянул мне руку. Я с готовностью ее пожал.

— Так вот, Вячеслав, ты сам подумай, если мы к тому партийному чину в его больничную палату в форме нагрянем, так сказать, в кирзовом грохоте, как он на это отреагирует?

Я пожал плечами.

— Да его же кондратий хватит.

— Почему?

— Потому что все партийные, особенно ветераны КПСС, ужасно боятся людей в форме.

— Почему это? — снова не понял я.

— Как бы это тебе получше объяснить? В момент становления коммунистической партии ее членам приходилось переживать многочисленные трудные этапы. Они подвергались частым проверкам. Ведь КП нуждалась в убежденных и надежных приверженцах своим идеалам. Потому, особенно в ее ветеранах, крепко засело чувство страха. Страха за возможные сделанные ими ошибки, а также за ошибки, которых они не сделали, но еще могут сделать, даже сами того не осознавая.

— Какое же это отношение может иметь к партийному работнику, с которым нам предстоит познакомиться?

— Самое непосредственное. Пока мы еще не знаем тонкостей, но тот факт, что человек с партбилетом попадает в сомнительную ситуацию с участием бюста вождя пролетариата… в который, возможно, вселилась нечистая сила… может даже в наше время потянуть на путевку в психиатрическое заведение.

— Но нам ведь еще даже не известно, что здесь замешана нечистая сила.

— А это, поверь мне, уже не столь важно. Люди, отвечающие за чистоту репутации как всей организации, так и ее отдельно взятых членов, не потерпели бы даже намека на что-то подобное.

— Подождите, товарищ лейтенант…

— Вячеслав, мы ведь договорились. Называй меня Алексеем.

— Прошу прощения. Я хотел все же выяснить вопрос с нечистой силой.

— Продолжай.

— Я не помню, чтобы майор Галкин хоть словом упомянул об этом. Он лишь произнес слово «катавасия».

— Нет. Он не просто сказал «катавасия». Галкин сказал, что «во всей этой катавасии не последнюю роль играет… бюст Ленина».

Мне пришлось согласиться с лейтенантом и даже позавидовать его памяти.

— Пусть так! Однако из этого не следует, что здесь замешана нечистая сила, — не унимался я.

— Во-первых, Вячеслав, мы с тобой не члены родительского комитета, которых послали разобраться, почему Петя Иванов опять не появился в школе. Так? Так! И поверь мне, что если бы ветерану партии бюст Ильича просто упал бы на ногу, навсегда изменив размер его обуви, или разбил ему нос, когда старичок, задремав, уронил голову на стол, нас бы по таким пустякам не стали бы привлекать. Согласен?

Мне не оставалось ничего другого, как признать его правоту.

— А во-вторых, я уже не первый год знаю майора Галкина. И научился, так сказать, читать между строк. То есть понимать скрытый смысл им сказанного. Если Галкин говорит «катавасия», то это может означать только одно…

Я весь превратился в слух. Хотя мне это и стоило огромных усилий в окружающем нас шуме.

— … чертовщину!

Из глубин халата старика-узбека снова послышалось блеянье.

Синицын указал ладонью в сторону старика и совершенно серьезно добавил:

— Вот! И барашек не даст соврать.

Я засмеялся, но споткнувшись о колючий взгляд старика из-под прикрытых век, тут же и прекратил веселье.

Лейтенант промокнул платком вспотевший лоб и произнес:

— Эх, Вячеслав, сейчас бы холодненького пивка. — И вдруг, вернувшись к теме, добавил: — Галкин еще и упомянул, что бюст тот не простой, а говорящий…

Я призадумался. О вселении духов в тела душевно больных или подверженных большим психическим нагрузкам людей, я уже кое-что слышал. Однако бюст Ленина, да и кого бы там ни было еще, предметом одушевленным не является. В физике я особо не рубил, и все же никак не мог себе представить, как такое возможно…

— О чем размышляешь, профессор? — шутливым тоном поинтересовался Синицын.

— А возможно ли такое вообще, Алексей? — впервые за все время обратился я к лейтенанту по имени.

— Вселение нечистой силы в бюст Ле… в неодушевленные предметы?

Я кивнул.

— Вы ведь в школе, наверное, Шекспира проходили. Так вот, у него хорошие слова на этот самый счет имеются: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

— А вам, я имею в виду вашему подразделению, уже приходилось сталкиваться с подобным раньше?

— Да, — просто ответил он. — Правда, что касается случаев подобного рода, очень трудно определить, где мы действительно имеем дело с феноменом, а где его нам только пытаются разыграть.

— Как это? — не понял я.

— Пример. Однажды нас вызвали к одному мужику, у которого на даче, якобы, росло говорящее дерево. Представь себе! Если я не ошибаюсь, это была старая груша. Хозяин данного чуда вел себя как заправский артист. Как если бы он играл мага на сцене театра. Прежде чем приблизиться к дереву, он, например, делал непонятные пассы, что-то там нашептывал. У нас уже сразу закрались подозрения, что там не все чисто. В смысле, что этот мужик просто-напросто жульничает. А потом мы и вправду услышали низкий, какой-то прямо-таки утробный голос. Груша, представляешь, заговорила.

— Ага, — отреагировал я. — И что же она сказала?

— Что-то про свои корни, которыми она, якобы, соприкасается с костями почивших в той земле древних воинов. В общем, чушь несусветную. А также про некое проклятие, которое ляжет на всякого, кто возьмется это проверить.

— Да ну, на фиг! — не поверил я. — Прямо так и сказала? Я бы в такое тоже никогда не поверил.

— Почему? — вдруг удивился Синицын.

— Это ж явная лажа, товарищ лей… Алексей! — воскликнул я. — Сначала оно, это дерево, значит, раскрывает какую-то свою тайну, а уже в следующую минуту запрещает проверить достоверность сообщенного.

— Вот и нам это показалось подозрительным, — как-то совсем уж отрешенно заявил лейтенант Синицын. — Хотя о проклятии сказано было довольно ненавязчиво… — И потом добавил: — А ты молодец, соображаешь!

— Так ведь это ж настолько явно…

— Ну, явно — неявно… короче, если уж мы туда приехали, пришлось нам провести некоторые замеры, взять пробы, — продолжал он.

— И что?

— Безрезультатно. А через полчаса мужик уже выпроваживал нас со своего участка. Сказал, что он еще и общается с деревом каким-то одному ему известным способом. И что дерево требует, чтобы мы удалились.

— Вот те на!

— Ага, — согласился Алексей. — Той же ночью мы, без ведома хозяина (к тому времени он уже крепко спал), пробрались к нему на дачу. Хотели без его участия взглянуть на «чудо». А если честно, мы уже на следующее утро собирались покинуть тот населенный пункт. Потому как все сводилось к тому, что мужик, демонстрировавший нам говорящую грушу, являлся шарлатаном. Оказалось, что он сразу, как только о чудо-дереве разнеслась по округе весть, перебрался жить в свой дачный домик. И со всех любопытствующих за показ удивительного растения брал деньги. Кроме того, мы успели навести справки о прежней деятельности счастливого обладателя чудо-груши. А посему выяснилось, что еще годом раньше он мотался по странам и весям, выступая в основном в провинциальных клубах как… чревовещатель.

— Круто!

— Не говори! Но это лишь начало, — рассмеялся лейтенант. — В какой-то момент ему надоело дурачить людей и просто сшибать за это деньги. Он решил еще и иметь за свои старания чисто физическое удовлетворение. Присматривал в толпе зрителей какую-нибудь деревенскую красотку. Понятно, что из не больно сообразительных, и предлагал ей эксклюзивные сеансы прямо на дому. Чем они заканчивались, думаю, тебе понятно?

— Нет, — скривил я душой.

— Сексом, Вячеслав, — попался на моей хорошо сыгранной простоте Синицын.

— Что-то мне во все это верится с трудом, — возразил я.

— Почему? — поперхнулся мой собеседник.

— Согласен, что в деревнях хватает дурех. Но ведь у таких недалеких, как вы сами, Алексей, выразились, красоток, и ухажеров, наверное, хватает. А насколько мне известно, в деревне из-за девки по репе схлопотать даже проще, чем в коровье дерьмо наступить, — откровенно засомневался я.

— И получал он по репе, Вячеслав, получал, — успокоил меня Синицын. — Ну, как в анекдоте с поручиком Ржевским! Однако своего добивался чаще.

— Что же произошло потом?

— А дальше стали на него жалобы поступать. Одна за одной. Что мол, уже за старшеклассниц, подлец, взялся. Ну, и бежал наш члено… прошу прощения, чревовещатель. Вот!

— А что же с деревом?

— Ах, да! Значит, пробрались мы на его участок ночью. Окружили ту грушу и ждем. Сам, наверное, уже догадываешься, что ничего не происходит. Как сейчас помню, твой предшественник еще предположил, что, мол, груша, видимо, спит. Стриж с издевкой заметил, что если это и так, то спит она довольно крепко. А Дятлов ее еще возьми да пни. А она молчит себе, и хоть ты что! — Синицын самозабвенно рассказывал об этом приключении, а его глаза блестели как у малолетнего шкодника. — Галкин тогда здорово нас всех рассмешил. Майор, борясь со смехом, во всеуслышанье предупредил грушу, что если она сейчас же не начнет с нами беседовать, то он из нее Буратину сделает. А из хозяина ее — Мальвину… Только… как же майор выразился? — Синицын на мгновенье призадумался. — А! Вот! Только будут у этой Мальвины не голубые глаза, а просто… ну очень большие!

Мы с Алексеем рассмеялись. И словно вторя нашему веселью, халат узбека вновь шелохнулся, а потом заблеял.

— Уже вконец убедившись, что никакой такой говорящей груши на участке и в помине нет, мы подняли такой шум, что хозяин дачи очень быстро нарисовался на крыльце. Сообразив, что происходит, этот мошенник еще и попытался спасти ситуацию. Он уже у домика стал вещать нам «голосом дерева», что страшная кара упадет на наши головы. А уже на следующем предложении сдал себя с потрохами.

— Что же он сказал?

— То ли спросонья, а то ли из-за того, что с вечера здорово перебрал, но он заявил: «Я — говорящая вишня…» и так далее. Не поверишь, но мы просто попадали со смеху. А чуть позже нам стало известно, что бедолаге пришлось не только раздербанить свою сберкнижку, но и продать участок с пресловутой говорящей грушей.

— И что же так? — поинтересовался я.

— Все очень просто, Вячеслав, ему срочно понадобились деньги для уплаты алиментов. Чревовещатель даже не мог предполагать, что в течение всего лишь одного месяца станет папашей, да еще и трижды.

В Ташкент мы прибыли рано утром. Столица Узбекской ССР встретила нас щебетом купающихся в лучах солнца воробьев, скрывающими зевоту воинскими патрулями и хлопотливо раскладывающими свой товар торговцами выпечки. Синицын, вернувшись с вокзала, сообщил:

— Свободного времени у нас — целые сутки. Так что подумай хорошенько, что бы ты хотел посмотреть в Ташкенте особенно. А для начала мы возьмем такси и отправимся в центр. Пока магазины еще не открылись, у нас имеется прекрасная возможность прокатиться по самому большому городу Средней Азии.

Я и не ожидал, что лейтенант Синицын так хорошо ориентируется в Ташкенте. Казалось, он знаком с этим городом с самого детства. Будь то памятник Алишеру Навои, или четырнадцати ташкентским комиссарам, огромная статуя вождя пролетариата на площади его же имени, или прекрасная башня с часами в парке Горького — мой спутник с завидной легкостью ориентировался в их архитектурных особенностях и именах их создателей.

— А вот, обрати внимание на это сооружение! Очень оригинально, не так ли? — И он указал на памятник жертвам Великого Ташкентского землетрясения 1966 года. — Кстати, вон в том кафе «Ширин» можно недурно позавтракать. Хотя в городе очень много заведений, прославившихся своей замечательной кухней.

— А что, сильное землетрясение было? — поинтересовался я, впервые услышав о Великом Ташкентском. — Много народу погибло?

— Землетрясение было ужасным. Разрушения в городе — просто катастрофическими! Что-то около сорока одного процента всех построек канули в Лету. А вот людей, слава богу, погибло не так много. Произошло оно ночью. Время было жаркое, а потому большинство жителей спало снаружи. Таким образом многие избежали участи быть погребенными под стенами своих же домов.

Мы еще проехались по проспекту Навои и по идущей паралельно ему Узбекистанской улице, когда лейтенант Синицын дал таксисту указание ехать прямиком к ЦУМу. Когда мы выбрались из машины у входа в один из крупнейших магазинов города, было уже откровенно жарко. Солнце, отражаясь в многочисленных окнах гостиницы «Ташкент», слепило глаза, не давая как следует осмотреться. Шофер согласился нас подождать, и мы спокойно отправились за покупками. Из ЦУМа я вышел уже в голубой рубашке и клетчатых, под «бананы», синих брюках. На лейтенанте красовалась желтая футболка с какими-то белыми разводами и легкие серые штаны. Через его правое плечо была перекинута темно-серая ветровка. Наши ноги были обуты в тогда еще только входящие в моду кроссовки.

— Так, — довольно потер руки Алексей, — сейчас еще сбегаем в ГУМ. И если там не найдем тебе какой-нибудь куртки или олимпийки, то отправимся на базар. Как у них здесь самый большой-то называется? По-моему, «Колхозный».

Обедали мы в, пожалуй, самом известном кафе узбекской столицы, в «Голубых куполах». Оно располагалось на тенистом зеленом островке между проспектом Ленина и одноименной улицей. Для себя Синицын заказал шашлык. И к нему различных соусов. Я долго рассматривал меню, никак не решаясь что-либо выбрать.

— Бери что хочешь, — позволил мне лейтенант, — о деньгах не беспокойся.

— Ну коли так, — осмелел я, — то возьму-ка я себе манты. Уж очень они их вкусно делают.

Официант принес и поставил нам на стол бутылку красного. От приглашения выпить я отказался. Да Синицын и не настаивал. Видимо, хорошо понимал, что всему есть свои границы. Наверное, и предлагал-то чисто из вежливости, а когда я отказался, как будто даже расслабился. Я взял себе полуторалитровую бутылку сока и убедился, что мой выбор оказался верным. Так и сидели мы под сенью деревьев, наслаждаясь тем, что нам некуда было спешить.

— У-у-у! — протянул мой спутник. — Замечательное вино. А известно ли тебе, Вячеслав, что Узбекистан может похвастать солидной палитрой алкогольных напитков?

— Я не пью, Алексей, а потому, если честно, такие тонкости меня никогда не интересовали, — скромно ответил я.

— А зря. Нет, я, конечно же, не имею в виду, что обязательно нужно пить. Нет! Но думаю, что интересная информация никогда не помешает.

С таким доводом нельзя было не согласиться. И я приготовился слушать.

— Представь себе, в Узбекистане производятся сорок четыре сорта вина, пять сортов коньяка и четыре — водки. А? Впечатляет?!

— Мне лишь известно, что виноделие в Азии имеет давнюю традицию, — чтобы только не молчать, сообщил я.

— Иначе оно и быть не может. При таком-то количестве солнца! Во все времена вино считалось даром богов. Им платили выкуп, его сдавали в государственную казну, передавали в наследство связанные с его производством тайны. Вино пил Македонский и Дарий, Тимур Тамерлан и его внук Улугбек, эмиры и калифы, ну и, конечно, простой народ. Для которого это удовольствие было порой единственным в жизни. Его крепость и аромат воспевали Омар Хайам, Низами Гянджеви, Алишер Навои, Хафиза Хорезми.

Синицын на мгновенье задумался и потом продекламировал:

Если выпьет гора — в пляс пойдет и она. Жалок тот, кто не любит хмельного вина. К черту ваши запреты! Вино — это благо. Доброта человека вином рождена.

В этом было что-то нереальное. Неземное. Сейчас мне не хотелось ничего больше. Только бы вот так и дальше сидеть в тени пронизанных солнечным светом крон деревьев. Вдыхать теплый, замешанный на запахах цветов и пыли воздух, и слушать Хайама. А лейтенант продолжал:

Ты перестань себя держать в такой чести, О бренности того, что дышит, не грусти! Пей! Жизнь, которая идет навстречу смерти, Не лучше ли во сне иль в пьянстве провести?

На противоположной улице и несколько наискосок от кафе, в котором мы сидели, располагался магазин для иностранцев «Березка». Там, у входа, без видимых причин слонялось несколько молодых людей. Они то и дело приставали к приближающимся менее чем на пять метров к магазину прохожим. Те шарахались от одетых в джинсу парней, как от прокаженных. А потом еще долго оглядывались на последних. Перехватив мой заинтересованный взгляд, Синицын объяснил:

— Это фарцовщики. Цепляются к иностранцам в надежде приобрести что-нибудь западное, капиталистическое. Однако эти, видимо, из начинающих.

— Почему? — удивился я.

— Потому как опытные уже давно просекли, что эта «Березка» у фирмачей особым спросом не пользуется. В Ташкенте практически в каждой гостинице для иностранных граждан имеется своя такая. Какой им резон сюда-то заходить?

— Откуда вы так здорово знаете город, Алексей? — не сдержал я любопытства.

— Когда я еще пацаном был, здесь жила моя тетка. Родители несколько раз на зимние каникулы отправляли меня к ней. Уже в первый приезд у меня появились друзья. С ними мы и излазали весь Ташкент.

Я внимательно слушал лейтенанта, и то и дело бросал заинтересованные взгляды в сторону «Березки». В какой-то момент там вдруг появился нетипично для Средней Азии одетый гражданин. В кремовом костюме и темной рубашке со светлым галстуком, в лакированных черных туфлях и лимонного цвета шляпе, он мог быть только иностранцем. Молодые люди тут же и осадили потенциального «клиента». Однако как-то очень уж быстро потеряли к нему всякий интерес. Гражданин решительно шагнул к магазину и исчез за приветливо отворившейся дверью.

— Ну что, Вячеслав, куда отправимся после обеда? Есть какие-то особенные пожелания? — спросил Синицын.

— Да я же ведь здесь ничего не знаю.

— Может, в музей?

— А какие здесь есть? — поинтересовался я.

— О! В Ташкенте выбор музеев солидный. Есть музей декоративного и прикладного искусства. Там на первом этаже, кстати, сразу бросается в глаза большой настенный ковер, на котором изображены восемь змей, образующие круг. Этот круг должен был, якобы, оберегать от всего злого. Есть музеи Ленина и Алишера Навои. Очень интересная экспозиция имеется в государственном музее народов Узбекистана. Именно там можно посмотреть небезызвестный Османов коран, на котором, вроде бы, даже видны следы крови третьего калифа Османа.

Синицын сказал это и сразу осекся:

— Подожди, а какой у нас сегодня день недели?

— Должен быть понедельник.

— Тьфу ты, черт! — расстроился лейтенант. — Именно по понедельникам эти музеи и не работают!

— Значит, не судьба, — пожал я плечами.

— А вот музей искусств, по-моему, и в понедельник открыт, — встрепенулся он. — Там, кстати, можно посмотреть собрание картин Романова, брата Николая II. В ней довольно много работ времен Екатерины. Может, туда поедем?

Я не ответил, потому как напротив «Березки» остановился желтый милицейский УАЗик. Молодых людей в джинсе будто корова языком слизала. Из машина выскочили три милиционера и бросились к магазину. Синицын перехватил мой заинтригованный взгляд и теперь тоже следил за происходящим. Дверь «Березки» распахнулась, и на тротуар высыпали блюстители порядка, держа под руки гражданина в кремовом костюме. Тот громко возмущался и прилагал все усилия, чтобы вырваться из крепких рук сотрудников правопорядка. Но вместо того, чтобы запихнуть в чем-то проштрафившегося гражданина в машину, милиционеры лишь оттащили его подальше от входа в магазин. В дверях «Березки» появилась пестро одетая дамочка, видимо продавец, и насмешливо помахала вслед неудачнику сверкнувшей кольцами ручкой. Поддав мужику под зад, люди в форме оставили его в покое. Правда, машина не уехала сразу. Милиционеры явно ждали, когда обладатель лимонного цвета шляпы удалится. А десятью минутами позже вышвырнутый из магазина для иностранцев тип уже сидел за соседним с нашим столиком, в «Голубых куполах», и как ни в чем не бывало обмахивался своей шляпой.

— Принесите-ка мне пивка, любезнейший! Да похолодней! — громко обратил на себя внимание официанта гражданин.

Синицын, сидевший к нему спиной, сначала удивленно взглянул на меня, а уже потом обернулся. Я, если честно, не понял, что так поразило моего спутника.

— Простите, так вы никакой не иностранец? — поинтересовался лейтенант.

Мужик тут же встрепенулся и с вызовом отреагировал:

— А что, это кафе тоже только для гостей из-за рубежа?!

— Нет, что вы, — попытался исправить ситуацию Синицын. — Просто мне показалось, что я видел как вас… как вы покидали «Березку» на другой стороне улицы.

Тем временем я хорошо рассмотрел человека в костюме и со шляпой. На вид ему было около шестидесяти. Темные, поблескивающие сединой волосы, и такая же коротко постриженная бородка «а ля Феликс». Серые живые глаза, прямой нос и крупные губы. В общем, довольно симпатичное лицо интеллигентного человека. Он мог бы быть профессором на кафедре какого-нибудь института.

— Да, представьте себе, меня вышвырнули оттуда, как бездомного котенка. — Его щеки покрылись румянцем. — А я — уважаемый человек. У меня два диплома.

Синицын повернул свой стул так, чтобы и ко мне, и к нашему новому знакомому сидеть вполоборота.

— Вы простите мне мое любопытство, но неужели вам не известно, что в магазине типа «Березка» все это не играет совершенно никакой роли? — серьезно спросил лейтенант. — Там интересуются лишь иностранными деньгами.

— Именно их-то у меня и не оказалось, — уже спокойнее ответил тот. Официант как раз принес ему пива. Отхлебнув из кружки, он продолжал: — Однако вы должны были бы видеть, как эта размалеванная пустышка клюнула на мое знание иностранных языков.

Синицын незаметно для говорящего подмигнул мне. Мол, видал, какой самовлюбленный.

— И все же, если не секрет, что вам там было нужно? — не отступался Алексей.

— Хотел посмотреть, чем же представлено наше отечество в этих… витринах, обращенных, так сказать, к западу.

— И чем же?

— Стыдно! — возмутился он. — Сплошь и рядом матрешки, икра да водка! А, каково?! Ну вот скажите мне, что могут подумать о нас туристы из-за бугра? Что-о-о?! То, что граждане Советского Союза мал мала меньше и такие же деревянные, как их матрешки? Кроме того, они жрут водку и мечут икру! Вот замечательно!

Синицын хмыкнул.

Обиженый за отечество снова отхлебнул.

— У нас такая богатая история! Такая многогранная культура! А как следует показать все это, мы, выходит, не умеем.

— Здесь я с вами не согласен, — возразил лейтенант Синицын. — Я думаю, мы можем показать, и периодически показываем, какие мы на самом деле. Только вот хотят ли нас такими видеть на Западе? Это уже другой вопрос.

— Молодой человек! — с пафосом зашептал мужчина. — О чем вы говорите?! Что мы показываем этим…? — Говоря так, он махнул рукой в сторону «Березки». И не найдя нужного слова, а может, просто потеряв от нахлынувшего возмущения нить разговора, заключил: — Великий и могучий! Вот то, что мы им постоянно показываем…

— Что-то я вас не совсем понимаю, — улыбнулся Синицын и взглянул на меня.

В ответ я лишь пожал плечами.

Мужчина махнул рукой. Наверное с досады, что остался не понятым. Синицын заплатил за еду, и мы, не попрощавшись со странным человеком в шляпе, покинули «Голубые купола».

На автобусе мы доехали до старого города. И до ужина бродили по его узким улочкам, иногда задерживаясь у особо интересных объектов. Таких как медресе «Барак-Хан», где располагалась «штаб-квартира» главного муфтия всех суннитов Средней Азии и Казахстана. Ужинали мы в ресторане «Зеравшан» под аккомпанемент восточной музыки. А на следующий день в это время уже снова тряслись в поезде.

Полумрак за окнами превращал их в затемненные зеркала. И в отражении я без труда мог различить не только раздумывающего над текстом открытки Синицына, но и даже картинку на последней — медресе «Кукельдаш» напротив здания ГУМа. Вот со свистом пронесся встречный.

— Слушай, — обратился ко мне лейтенант, — ты не мог бы посмотреть, есть ли в вагоне-ресторане свободные места? А то нам не мешало бы и поужинать.

Топая вдоль закрытых дверей купе по грязно-красной дорожке, я с интересом посматривал на тянувшуюся за стеклом серую полосу неба. В переходах громыхало как в кузнице, а металлические пластины под ногами так и старались оставить меня без опоры. Вагон-ресторан находился через два от нашего. Все столики оказались заняты. Я в нерешительности замер на входе. Скользя взглядом по полупустым тарелкам, я пытался просчитать, кто закончит трапезу в ближайшее время.

— Вы, наверное, ищете свободное место? — поинтересовались со стороны.

Я посмотрел туда, и обнаружил молодую и довольно миловидную девушку-официантку, которая, улыбаясь, хлопала на меня длинными рыжими ресницами.

— Э-э-э, да! Столик на двоих, — ответил я.

— Ой, — почему-то быстро посмотрев в дальний конец ресторана, произнесла она, — а у нас все только на четверых.

Я проследил за ее взглядом и лишь теперь заметил вторую официантку. Толстая и неторопливая, в замызганном по краям белом фартуке, она, словно целая гусиная стая, плыла по проходу в нашу сторону.

— Молодой человек, — уже издалека загалдела она, — не мешайте девушке работать!

После этих ее слов мне стало неудобно и одновременно очень обидно. Ведь это девушка первой заговорила со мной. К тому же я, наверное, не просто так сюда приперся. Но вот как объяснить такие, казалось бы, элементарные вещи всем этим вмиг заинтересовавшимся моей скромной персоной гостям вагона-ресторана? Некоторые из них от любопытства чуть было не повыпадали в проход. Только что пальцем в мою сторону никто не показывал.

— Я, к вашему сведению, — во мне все кипело, — сюда поесть пришел! Или я по ошибке в библиотеку попал?

Дамочка, сообразив, что немного перегнула палку, стала оправдываться:

— Ну, если покушать пришли, так проходите и садитесь. Вот здесь еще за перегородочкой места есть. Зачем же сразу так нервничать?

Я — человек спокойный, и нужно приложить немало усилий, чтобы вывести меня из равновесия. Однако если это кому-то удалось, то вернуть меня в прежнее состояние бывает еще сложнее. В общем, так сразу взять и успокоиться я не смог. Приблизившись к перегородке в середине вагона, я вначале убедился, что столик за ней действительно свободный. Правда, на нем еще стояли пустые стаканы из-под чая. Резко развернувшись к толстухе, которая продолжала стоять, где и остановилась, я буркнул:

— Стаканы… уберите пожалуйста! И скатерочку не помешало бы заменить! А я пока за товарищем… моим схожу.

И, уже открывая дверь в тамбур, услышал ее недовольное ворчание:

— Смотри-ка, сам сопливый, а гонору-то, гонору! Скатерочку заменить ему надо! Может, тебе еще и свечи запалить?!

Когда я вернулся в вагон-ресторан в сопровождении лейтенанта Синицына, за нашим столиком уже кто-то сидел. Из-за полуовала вырезанной перегородки виднелась лишь темная, слегка подсеребренная сединой, шевелюра. Человек сидел к нам спиной и рассматривал меню. Синицын пожал плечами, и я ответил ему тем же. Но каково же было наше изумление, когда в присоседившемся к нам пассажире мы узнали вышвырнутого из «Березки» в Ташкенте мужчину.

— Вот тебе на! — удивившись не меньше нашего, воскликнул он. — И вы тоже здесь!

— Выходит что так, — ответил мой товарищ.

— И куда же вы держите путь?

— Нам еще долго ехать, — ушел от ответа Алексей.

— Никак в Барнаул?

— У нас там пересадка, — кивнул Синицын.

Всем давно известно, что меню в поездах особым разнообразием не оличается. Однако когда голод грызет тебя изнутри, то две котлеты с гарниром из гречки, обильно сдобренные подливкой, да еще с зеленым горошком, заставят позабыть все обиды. Словом, на толстую официантку, которая нас обслуживала, я после еды смотрел уже совершенно спокойно, даже безразлично. Окна облепила мгла. И только когда снаружи проносилось какое-нибудь заспанное селение, вспыхивали редкие огоньки.

— Вот где просторы! — воскликнул наш новый знакомый. И тут же представился: — Кацев Матвей Моисеевич.

— Алексей Синицын, — представился лейтенант и потом представил меня: — Вячеслав Майзингер.

— Вы немец? — тут же поинтересовался мужчина.

— У меня папа из волжских немцев.

— Сейчас многие уезжают. Вы, случайно, не собираетесь?

— Куда? — не понял я.

— Пока он никуда не собирается, — ответил за меня Синицын.

Что-то в ответе лейтенанта показалось Кацеву подозрительным, и следующий его вопрос застал нас с Синицыным врасплох:

— Простите меня за прямолинейность, молодые люди, но вы, случаем, не голубые?

— А что, здорово похоже? — рассмеялся Алексей.

— Ну, знаете ли, — неловко улыбнулся сосед по столику, — двое молодых людей, но с явной разницей в возрасте. Путешествуют вместе. Держатся очень странно. Отсюда сам собой напрашивается вывод, что вы либо голубые, либо…

— Военные, — закончил за него Синицын. — Мы — военные.

— А-а-а-а! — протянул мужчина. — Тогда прошу меня простить!

— Уже забыли, — отмахнулся лейтенант.

— У вас, видимо, командировка, если вы не в форме? — продолжал любопытствовать Кацев.

— Так точно, командировка, — быстро отреагировал мой спутник и, чтобы избежать дальнейших расспросов, добавил: — Однако о цели нашей поездки нам запрещено говорить. Так что, сами понимаете…

— Понимаю, — несколько обескураженно протянул Матвей Моисеевич.

— Вот за понимание и предлагаю выпить! — воскликнул лейтенант и, подозвав официантку, заказал два коньяка.

— А вы знаете, я вот сам с Алтая, — уплетая сосиску, рассказывал Кацев. — С Колывани.

Он густо намазывал кусочки хлеба горчицей и со смаком отправлял их в рот.

— «Колывань» — довольно странное название, — произнес Синицын. — Вам известно, что оно означает?

— Конечно, — уверенно ответил Кацев. — Я вообще считаю, что знать значение названий населенных пунктов, и даже регионов, в которых проживаешь, просто необходимо. Так ведь спокойнее.

Его точка зрения на данный счет меня очень заинтересовала, и я не преминул поинтересоваться:

— И почему же?

— Потому, Вячеслав, что названия тем или иным местам давались неспроста. Согласитесь, что населеный пункт, именуемый Чертовым лугом, привлек бы ваше внимание меньше, нежели, скажем, Светлая поляна.

— Каково же происхождение названия «Колывань»? — не унимался Синицын.

— Существует несколько предположений. Но наиболее вероятным мне видится следующее… Когда-то давно некоему человеку по имени Иван очень понравились те места. Чтобы запомнить их, он взял да и воткнул в землю колышек, то есть кол. Со временем из грубоватого Кол-Иван получилось благозвучное Колывань. Просто и понятно, не так ли?

— Не спорю, — согласился лейтенант.

— Или вот Алтай, — развивал тему наш новый знакомый. — Это слово пришло к нам из тюркского языка и означает «золотой». Так же вот как Сибирь означает «спящая земля»…

— И все же, люди живут как в «чертовых лугах», так и в «светлых полянах», — возразил я сказанному раньше.

— Что правда, то правда! Возможно, что какие-то определенные факторы, например неглубокие залежи руд, вынуждают людей селиться в не во всех отношениях благоприятных для проживания местах. Не знаю, проводились ли когда-нибудь такого рода исследования, но мне кажется, что процент смертей в населенных пунктах с предостерегающими нотками в названии куда выше, чем в иных.

— Поверьте мне, уважаемый Матвей Моисеевич, такого рода статистика уже ведется, — серьезным тоном произнес Синицын.

— Да?! — откровенно поразился Кацев.

В планы лейтенанта Синицына, похоже, не входило вдаваться в подробности этой темы и он решил ее как можно быстрее поменять:

— Я слышал, на Алтае есть где отдохнуть.

В Кацеве проснулся патриот края, и он стал живо описывать красоты Горного Чарыша, Коргонского и Коксуйского хребтов, Кулундинского озера и Тавдинских пещер. Его было очень интересно слушать. Этот забавный человек здорово любил свое отечество. Так, за разговорами о достопримечательностях Алтайского края, мы просидели до десяти вечера. Толстуха-официантка уже несколько раз напоминала нам, что ресторан закрывается. Она недовольно пыхтела на весь вагон, бросая в нашу сторону уничтожающие взгляды. В конце концов это надоело Синицыну, и он поднялся из-за стола.

— Пора и честь знать, — произнес он негромко. — Вы как хотите, а я пошел спать.

И он, покачиваясь в такт вагону, побрел в его конец. Я было тоже засобирался, однако Кацев удержал меня за руку и демонстративно громко сказал:

— Нет, вы только посмотрите, что творится, а! Ведь прямо со свету сживают! Уже и посидеть-поговорить не дают!

Поймав его взгляд, протирающий стойку мужчина в белом колпаке виновато развел руками:

— Да мне вы не мешаете. Можете и дальше сидеть.

— Что значит «дальше сидеть»? — возмутилась было толстуха.

— Степановна, успокойся! — чуть громче отозвался мужик за стойкой. Ее невежливость, похоже, ему тоже порядком надоела. — Пусть беседуют! Они ведь никому не мешают. Ресторан мы все равно не запираем. Наговорятся и уйдут.

Женщина лишь фыркнула в ответ. Матвей Моисеевич подмигнул мне и теперь уже обратился лично к мужику в белом колпаке:

— Любезнейший, вы последний заказ не примете?

— Заказывайте, — тяжело вздохнул тот.

— Мне бы бутылочку коньяка и две чистые рюмки.

— Извините, ну а рюмки-то вам зачем чистые? Неужели ваши успели так здорово замараться? — видимо, уже пожалев, что встал на защиту гостей, спросил мужик.

— А я вот вас и вашу сотрудницу на рюмочку-другую пригласить хочу. Не откажетесь?

Женщина прекратила создавать видимость уборки и немигающими глазами уставилась на своего старшего…

Заведующего рестораном звали Михаилом. Отчество свое он не назвал, пожелав оставаться для нас просто Мишей. Степановна, раскрасневшись после первой рюмки, быстро превратилась в Марину. И Михаилу, и Марине было что-то около сорока. А посему в их добровольном отказе от отчества в общении с новыми знакомыми не было ничего странного. Все объяснялось довольно легко. Для них это была последняя возможность обмануть свои годы. Ведь возраст Марины Степановны всегда легче определить, чем возраст просто Марины. Иными словами, Марина звучит куда как моложе…

— … иной раз натягаешься так, что потом жизнь не мила, — говорил Михаил.

Задумавшись, я не заметил, как пропустил начало разговора.

— Чем же это? — поинтересовался Кацев.

— Да вот хотя бы ящиками с молоком, — при этом он кивнул на пустые проволочные ящики, составленные один на другой у входа в кухню.

— А что, много загружать приходится?

— Достаточно. Все зависит от расстояния. Когда и до конца не хватает. В таких случаях пополняем запасы на крупных железнодорожных станциях. Два-три лотка с хлебом, пару банок повидла или соленой рыбы.

— А вы, Мариночка, откуда будете? — обратился к толстухе Матвей Моисеевич, попытавшись скинуть с ее счета еще пару годков.

Успевшая захмелеть женщина заулыбалась и с готовностью ответила:

— Родом с Кубани. А последние десять лет живу неподалеку от Телецкого.

— Телецкого озера? — вдруг встрепенулся Кацев.

— Да! — кокетливо заявила официантка и почему-то зарделась.

— Так мы с вами, Мариночка, земляки! Я ведь тоже с Алтая, — воскликнул Матвей Моисеевич.

По тому, с каким азартом он стал выспрашивать толстуху о ее второй родине, я понял, что алкоголь здорово подействовал и на него. В какой-то момент он уже перестал выслушивать ее ответы и теперь заваливал нас с трудом перевариваемой информацией. В его речах проскальзывали ничего не говорящие мне географические названия, имена известных на Алтае исторических личностей и многое другое. Алтын-Коль перемешивалось у меня в голове с Алтын-Ту, а хребет Корбу с его высотой в две тысячи метров с рекой Чулышман. На лицах заведующего рестораном и официантки уже без труда читалась скука, когда Катцев вдруг произнес фразу, мгновенно привлекшую мое внимание. Он сказал:

— …уже не говоря о богатом большевистском прошлом края. А иначе и быть не могло. Ведь Ленин посылал всех этих Ворожцовых, Мамонтовых, Присягиных и Цаплиных на Алтай сотнями, и они гибли за наше светлое будущее. И за веру в своего вождя, которого перед смертью, наверняка, проклинали.

Мне даже показалось, что я ослышался. Одновременно я заметил, как насторожились глаза Михаила и удивленно приоткрылся рот Марины. А Кацев хлопнул еще рюмашку, самозабвенно крякнул и уставился в темноту за окном.

— Матвей Моисеевич, — обратился я к сидевшему напротив, — за что же они должны были его проклинать?

— Кого? — не понимающе посмотрел на меня Кацев.

— Ильича, — виновато улыбнулся я, вновь засомневавшись, правильно ли понял его слова.

— А? Этого? — протянул Кацев. — Ну как же, Вячеслав! Ведь он посылал их всех на верную гибель!

— Если бы не было Ленина, — пробурчал Михаил, — нам бы сейчас не жилось так хорошо.

Глаза Кацева полезли на лоб.

— Вы это серьезно? — повернулся он к заведующему вагоном-рестораном. — Вы что, правда так хорошо живете?

— Лучше, чем капиталисты, — негромко произнес Михаил. — Мы живем в социалистическом обществе. У нас и образование, и лечение, например, бесплатные.

— Кстати, какое у вас образование, Миша? — поинтересовался Кацев.

— Гастрономическое.

— Вы не поверите, Миша, как я вам завидую, — разливая по рюмкам остатки коньяка, протянул Матвей Моисеевич. — А у меня вот целых два. Историческое и экономическое. И именно историческое образование не позволяет мне так уверенно говорить о том, что мы живем лучше, чем, как вы выразились, капиталисты… Вам ведь наверняка знакомо такое слово — пропаганда?

Михаил кивнул, но как-то неуверенно.

— Так вот, пропаганда — это когда желаемое пытаются выдать за действительное. У нас же в стране это гораздо серьезнее… Нас с вами даже заставляют поверить в то, чего на самом деле вовсе и не существует…

Работники вагона-ресторана непонимающе переглянулись.

— Неужели вы и вправду думаете, что живете в социалистическом обществе? — продолжал распаляться Кацев. — И свято верите в то, что социальная система в СССР настолько хороша, что за лечение и учебу нам ничего не нужно платить? Позвольте, это ведь совершенейшая чушь!

— Как?

— Вы посмотрите на свои заработки! Ведь это ж не деньги!

— Мне хватает, — буркнул Михаил.

И стало понятно, что это не так.

— О! Вы меня не правильно поняли, Миша, — осекся Кацев. — Я ни в коем случае не имел в виду вас персонально. Я, знаете ли, люблю обобщать. А разговор о деньгах завел неспроста. В действительности работа любого советского гражданина должна оплачиваться куда как лучше. Хотя бы потому, что так, как вкалывают наши учителя и врачи, уже не говоря о простых работягах, наверное, больше нигде в мире не вкалывают. А получают они гораздо меньше, чем их коллеги за рубежом. Вот сами и подумайте, куда идут сэкономленные государством денежки! А?! А я вам помогу! Они, конечно же, и идут на содержание «бесплатных» лечебных и учебных заведений тоже.

Я слушал Кацева вполуха. Потому как мне не давало покоя сказанное им раньше. Я никогда не считал себя идеалистом. И в вождей без изъянов не верил уже лет с пятнадцати. Но вот в то, что Ленина кто-то мог возненавидеть, за исключением разве что откровенных врагов пролетариата, верить мне не хотелось. Ведь Ленин был другим! Разве Ильича можно было не любить? Этого умнющего человека, обожающего детей, владеющего почти всеми европейскими языками, верного супруга и бескорыстного друга обездоленных и обиженных? Нет! Его нельзя было не любить. Его добрые глаза смотрели на нас с каждого плаката, с каждого стенда, даже с открыток. Его мудрая улыбка согревала и поддерживала нас с самого рождения. В какой-то момент мне вдруг стало противно от собственных мыслей. Все они звучали так, словно я юродствовал. Однако я действительно не находил ответа на вопрос, почему Ленина должны были ненавидеть его же товарищи по партии и идее…

— О чем задумались, Вячеслав? — прервал мои размышления Матвей Моисеевич.

— О Ленине, — откровенно ответил я.

— Вы, наверное, полагаете, что я незаслуженно оскорбил память о нем?

— Не знаю…

Кацев не торопил меня с ответом.

— О Владимире Ильиче не принято говорить плохо, — взглянул я на Кацева в упор. — О Брежневе рассказывают анекдоты, над Горбачевым тоже подшучивают. Да и Хрущеву достается. А о Ленине…

Взгляд Матвея Моисеевича стал колючим. Он криво усмехнулся и прочитал по памяти:

Володя Ульянов, Ленин, Ильич… Рылом своим похож на кирпич. Вздернул бородку, скартавил разок, Сладко сощурил хитрый глазок.

От неожиданности я даже оторопел сначала. А Кацева уже нельзя было остановить.

— Да он-то самый злодей и есть! Ведь с него все и началось! Над дураками Хрущевым и Брежневым смеялись, колхозника Горбачева, по-моему, никто и всерьез не воспринимает. А под Лениным народ горючими слезами плакал. Да что там плакал! Рыдал народ! Сколько душ погубил этот мерзавец! Сначала он брата на брата натравливал, сына на отца. А потом всех подряд в мясорубку посылал. Целые села по его распоряжению с лица земли стирали. Тех, кто с новой властью жить не хотел. Ни старых, ни малых не жалели. Вот ведь как сталь-то та закалялась!

Я сидел и ушам своим не верил. «Ничего себе, мужик надрался!» проносилось у меня в голове. А Михаила и Марину словно ветром сдуло. Я очень надеялся, что этих его последних, самых черных слов никто из них не слышал. Время стукачей хоть и прошло, но за такие откровения и сегодня только так сдать могли.

Кацев вдруг быстро оглядел вагон-ресторан. Видимо, и до него дошло, что место для подобных разговоров он выбрал не совсем удачное. Потом он в очередной раз измерил меня строгим взглядом и уже гораздо тише произнес:

— Я все это вам, Вячеслав, не просто так рассказываю. Знаю я о тех временах многие вещи. Довелось мне как-то в секретных архивах поработать. Немало страшных дел я там поднять успел. Немало…

И он замолк.

Посчитав, что более походящего момента мне не дождаться, я пожелал ему спокойной ночи и быстро покинул полутемный вагон.


Часть 4 Здрасьте, я — медиум | Секрет рисовальщика | Глава 2