home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2

Вышли мы с Синицыным в Славгороде. Выбравшись за скрипящие двери вокзала, мы остановились, чтобы осмотреться.

— А почему, собственно, Славгород? — обратился я к Алексею. — Я думал, мы и в самом деле до Барнаула едем.

— Да потому что именно здесь, в городской больнице, лежит тот, кто, так сказать, ознакомит нас с деталями дела, — щурясь на утреннее солнце, ответил лейтенант.

— И все же Кацеву вы сказали, что мы доедем до Барнаула, — не унимался я.

— Никогда не открывай случайному знакомому своих действительных планов, Вячеслав! — серьезно посмотрел на меня Синицын. — Это мой тебе совет. Что же касается какого-то там Кацева, то ему от того, где мы с тобой на самом деле высадимся, ни тепло, ни холодно. А нам спокойнее…

На больничной койке, натянув одеяло до самого подбородка, лежал старичок. Его испещренное морщинами лицо имело нездоровый, какой-то бледно-желтый цвет. А впалые щеки еле заметно вздрагивали. Губы были крепко сжаты, а водянистого цвета глаза беспрестанно бегали. Впустившая нас в палату медсестра что-то быстро шепнула Синицыну на ухо и так же быстро скрылась за дверью.

— Вы к кому? — пискляво поинтересовался больной, даже не удостоив нас взглядом. Его глаза в эту минуту нарезали круги где-то в районе потолка.

Мне стало смешно. Ибо кроме старика и нас с лейтенантом в комнате никого больше не было.

— Ну, если вы так настаиваете… — борясь с улыбкой, протянул Синицын, — то к вам.

Возникла пауза.

— А вы, товарищ? — прописклявил старичок.

Синицына затрясло. Я вопросительно посмотрел на лейтенанта, совершенно не соображая, что здесь происходит. Он склонился ко мне и заикаясь прошептал:

— Скажи, что ты тоже к нему!

Я откашлялся и, стараясь не засмеяться, повторил синицынское:

— Я тоже к нему.

Лейтенант пулей вылетел из палаты и уже секундой позже в конце коридора разрядился веселым хохотом.

Взгляд старика на мгновение остановился на мне и потом стал нервно карабкаться вверх по косяку.

— Ваш товарищ уже ушел? — поинтересовался больной.

Мне стало стыдно. За себя и за лейтенанта. Я только сейчас догадался, что лежащий передо мной на больничной койке человек еще не полностью пришел в себя после пережитого. Пододвинув поближе к кровати стул, я сел и лишь потом ответил:

— Он кое-что забыл. Сейчас вернется.

— Как вас зовут? — был его следующий вопрос.

— Вячеслав, — коротко ответил я.

— Вы оттуда? — спросил старичок. При этом его глаза снова блуждали по потолку.

Я проследил за этим взглядом, и мне снова стало смешно. Однако я приложил все усилия, чтобы не придавать значения напрашивающимся самим собой выводам.

— Нет, я не оттуда и никогда там не был, — успокоил я старика, догадавшись, что он имел в виду.

— А я-то боялся, — шепотом произнес больной. Его губ коснулась улыбка, а взгляд застрял в углу форточки.

— Вам не нужно ничего бояться, — коснулся я его руки. — Расскажите пожалуйста, что с вами произошло!

Его глаза хлестнули меня по лицу и забились куда-то под веки. По щекам потекли слезы.

Скрипнула дверь. Я обернулся на звук и встретился глазами с лейтенантом.

— Ну что, — поинтересовался Синицын, — он уже что-нибудь сообщил?

— А вы к кому, товарищ? — донеслось с кровати.

— Все ясно, — печально усмехнулся Алексей. — Здесь мы ничего не добьемся. Пошли! Там в последней по коридору палате его секретарша лежит. Девочка что надо, и даже, по-моему, в своем уме.

Молодую женщину звали Ларисой Сергеевной. Лейтенант Синицын обратился было к ней просто по имени. Но она тут же и поправила его:

— Лариса Сергеевна.

Ей было от силы двадцать семь лет, и, видимо, эта ее указка обращаться к ней по имени-отчеству несколько сбила моего товарища с толку.

— Как вы пожелаете, Лариса Сергеевна, — после короткой паузы продолжил Алексей. — А теперь расскажите нам, пожалуйста, что же произошло с вами и вашим шефом?

Она недовольно хмыкнула, покачала головой и только потом заговорила:

— Послушайте, ну сколько же еще мне нужно рассказывать? Вашим предшественникам я, наверное, уже раза четыре все пересказала.

Упоминание каких-то там предшественников Синицына ничуть не смутило. Он лишь попытался уточнить, кто они были.

— А вот этого я не знаю. Вы уж, пожалуйста, сами разбирайтесь, кто из вас и за что отвечать должен. Кто с кем беседует, и все такое…

Было заметно, что ответы Ларисы Сергеевны, больше походившие на нападки, начинали Синицыну не нравиться. И теперь я с минуты на минуту ждал, когда он прекратит ее оскорбительные препирания. Так и получилось.

— Уважаемая Лариса Сергеевна, если вы думаете, что мы с товарищем приехали за тридевять земель, чтобы только увидеть ваше милое личико, то вы очень сильно ошибаетесь. — И даже не дав ей возразить, повысил тон: — Вы сейчас же начнете отвечать на все мои вопросы. Подробненько. И даже на те, которые, возможно, идут вразрез с вашими представлениями о такте и этике. Вам все ясно?

Мне почему-то стало очень неловко. Я даже опустил глаза. Но решив, что Синицын в какой-то степени прав, и иначе у нас действительно может ничего не получиться с расследованием этого загадочного случая, я вновь взглянул на секретаршу. После последних слов лейтенанта она будто вся подобралась. Ее надменность и откровенное неудовольствие от нашего появления здесь сразу куда-то подевались. Она быстро облизнула свои пухленькие, розовые губки и согласно кивнула.

— Вот это уже лучше, — закрепил свою победу Алексей. — А теперь рассказывайте все, что произошло с того момента, как вы впервые увидели Панина, и до того момента, когда видели его в последний раз!

Панин Егор Степанович прибыл только под вечер. Хотя ожидали его уже с утра. Уборщица дважды вымыла полы в кабинете, который на целые три недели переходил в распоряжение пожилого партработника. Чистые окна украсились свежими шторами, а на давно пустовавших подоконниках появились горшки с наскоро пересаженной геранью. Лариса Сергеевна нервничала. Во-первых, ей абсолютно не хотелось так долго прислуживать какому-то старому пердуну из области. А во-вторых, она боялась, что если что-то скверное произойдет и на этот раз, ее могут просто-напросто вышвырнуть отсюда. И что тогда? Снова устраиваться кладовщицей в какой-нибудь там Покровке, или, что еще хуже, в Знаменке? Ну уж нет! Уж лучше вытирать с «важных» бумаг слюни за этим стариком, чем вновь терпеть щипки и тисканья воняющих мазутом механиков и комбайнеров. Лариса Серегеевна цыкнула. А на глазах появились слезы. «Боже мой! Ну почему же мне так не повезло!?» — страдальчески подумала молодая женщина. Еще какой-нибудь месяц назад жизнь казалась ей такой беспечной. Встречи, банкеты, командировки. Поездки на природу. Как ловко умел все организовать ее прежний начальник. «Глебушка! Что же с тобой теперь будет!?» — терзалось сердце секретарши. Своего прежнего и непосредственного руководителя она любила. По настоящему. Как может любить только ошалевшая от простого семейного счастья баба. Только вот проблема была в том, что не она была его женой. Хотя и очень надеялась когда-нибудь занять место этой дуры! Да разве ж мог Глеб, ее тайный любовник, испытать с той коровой настоящее счастье? И надо же было случиться, что как раз в одну из таких пылких прелюдий на его рабочем столе, когда она уже стонала от страсти, а резинки ее нижнего белья трещали от натуги, их отношения перестали быть тайной. Эх, не забудь Глеб закрыть дверь, и не вломись в тот момент в кабинет этот придурок Забелин, они, может быть, сейчас уже катились бы в поезде по направлению к Черному морю в очередную служебную командировку, вдвоем…

Сдобренные душевными переживаниями воспоминания молодой секретарши прервал стук в дверь. Полоумная Алена, работающая здесь техничкой дочь директора клуба, беспрестанно теребя в руках половую тряпку, сообщила:

— А я Лысого забыла протереть!

Лариса Сергеевна непонимающе уставилась на девушку.

— Прости, Алена, я не расслышала… — соврала она.

— Ну этого… Лысого! — Девушка намотала кончик тряпки на указательный палец и глуповато улыбнулась.

— Ну-у-у… — так ничего и не поняв, развела руками секретарша.

Алена проскользнула в приемную, даже не позаботившись о том, чтобы закрыть за собой входную дверь.

Лариса Сергеевна встала, и приблизившись к двери, аккуратно прикрыла ее. А возвращаясь к своему рабочему месту и бросив беглый взгляд в cоседнее помещение, заметила, как уборщица, склонившись над большим широким столом, что-то там неловко протирает грязной салфеткой. Опустившись на стул и вооружившись пилочкой для ногтей, Лариса Сергеевна занялась маникюром. Вдруг в кабинете, за стеной, что-то гулко упало на пол и покатилось. Сразу за этим негромкий и очень недовольный голос произнес:

— Осторожней, дура!

Лариса Сергеевна прислушалась. Судя по звукам, доносящимся из соседней комнаты, там несколько раз стукнули чем-то тяжелым по столу.

«Что-то я не помню, чтобы Алена еще и сама с собой разговаривала», — подумала секретарша. А вслух произнесла:

— Алена, у тебя все в порядке?!

По направлению к двери из кабинета раздались торопливые шаги девушки. Вышла она почему-то задом. И уже закрывая дверь в соседнюю комнату, Алена со злостью туда прошипела:

— Поговори мне еще, мудак мраморный!

А потом приехал Панин, и это маленькое недоразумение быстро позабылось. Появившийся на пороге приемной старичок первым делом недовольно потянул носом. Было заметно, что духи Ларисы Сергеевны ему сразу пришлись не по вкусу. Даже не поприветствовав свою молодую секретаршу, Егор Степанович скрылся за дверью кабинета. В этот момент ей бросился в глаза какой-то крохотный белый кусочек на полу у самого порожка. «Что бы это могло быть? — подумалось ей. — Может, этот старикан какую свою пилюлю обронил?» А уже минутой позже она рассматривала странный предмет у себя на ладони. Он был размером с подушечку ее большого пальца. И представлял из себя… человеческое ухо. Только совсем маленькое и вырезанное из камня. Скорее всего, из мрамора. А может, это был гипс? Секретарша в задумчивости пожала плечами. Селектор на ее столе коротко икнул, и из него донесся писклявый голос нового начальника:

— Чаю! Без сахара!

— Может, еще и без заварки!? — шепотом огрызнулась Лариса Сергеевна, отворяя дверцу шкафчика с чайными принадлежностями.

В восьмом часу вечера она стала собираться домой. От Панина не поступало никаких указаний. Покидая приемную, она тихонько постучалась в кабинет шефа и, приоткрыв дверь, сообщила:

— Егор Степанович, если я вам больше не нужна, то я, пожалуй, пойду.

Старик сидел за столом и читал при свете лампы. Он даже не поднял головы. Лишь коротко махнул рукой. Мол, ты свободна!

— И больше я своего начальника не видела, — округлила глаза Лариса Сергеевна.

Мы с Синицыным переглянулись.

— Как это, вы его больше не видели? — переспросил лейтенант.

— А вот так! — рассматривая кончики своих ногтей, ответила та.

— Стоп, стоп, стоп! Откуда же тогда известно, что случилось с Паниным? Ведь кто-то же сообщил в прокуратуру, что там, в кабинете вашего начальника, стряслось. К тому же мы располагаем информацией о каком-то говорящем бюсте. Что все это, по вашему, значит? И что, в конце концов, произошло с вами? Почему вы тоже здесь, — Синицын обвел взглядом палату и закончил, — в больнице?

Женщина вдруг задрожала всем телом и, скривив свое симпатичное личико до неузнаваемости, заскулила:

— А я-то почем знаю, что все это значит? Я сама ничегошеньки не понимаю-ю-ю!…

И Лариса Сергеевна зарыдала в голос.

Лейтенант закатил было в бессилии глаза, но потом взял себя в руки и стал успокаивать бедняжку. Когда та наконец перестала всхлипывать, Синицын решил зайти с другой стороны:

— Вот вы, Лариса Сергеевна, в своем рассказе упоминали о каком-то обломанном ухе… из мрамора. А как вы думаете, как оно могло оказаться на полу приемной?

— Видимо, Алена на своих шлепанцах притащила, — выпятив нижнюю губу, предположила молодая женщина.

— Значит, Алена…

Но Лариса Сергеевна не дала ему закончить свою мысль. Она лихорадочно замотала головой и громко зашипела:

— Так ведь это ж Аленка Панина-то обнаружила… Она его, можно сказать, от смерти спасла…

— Час от часу не легче, — прошептал в мою сторону Алексей.

А женщина продолжала:

— Она и мне ведь все рассказала, когда я утром на работу пришла. Панина к тому времени уже «скорая» увезла.

Мы с лейтенантом превратились в слух.

Алена набычившись сидела на стуле в приемной. Обхватив себя руками за плечи, она бормотала под нос что-то неразборчивое. Ее присутствие Ларису Сергеевну ничуть не удивило. Девушка начинала делать уборку рано утром. По ней даже можно было сверять часы. Но сидящую без дела, да еще в таком скверном расположении духа, Лариса Сергеевна ее еще не видела.

— Что-то случилось? — насторожилась секретарша.

— А то! — даже не поднимая головы, отреагировала Алена.

Лариса Сергеевна прошла к своему столу, опустила сумочку на стул и, обернувшись к девушке, сделала еще одну попытку:

— И что же случилось?

— Твоего начальника еле тепленьким отсюдова увезли…

В глазах секретарши все поплыло.

«Вот и все, — пронеслось в голове молодой женщины, — ведь чувствовала же, что добром оно с этим стариком не кончится. Поди, сердце прихватило, а… меня рядом не оказалось. И скажут теперь, что во всем я виновата. А еще, чего доброго, меня в какой-нибудь связи с этим старым хреном заподозрят. Обвинят в желании его охмурить! А потом докажи, что это не так. Тут же Глеба припомнят!»

Ноги Ларисы Сергеевны подкосились, и она опустилась на стул.

— Тебе, может, воды подать? — совершенно спокойным голосом поинтересовалась Алена. — А то ты белая какая-то, ну прямо как тот Лысый…

— Плохо мне, Алена, — прошептала женщина, — ведь это ж я во всем виновата…

— Эва! — гоготнула полоумная. — Че эт вдруг ты-то!? Поди ж Лысый его доконал…

Ларису Сергеевну словно током прошибло.

— Какой такой лысый, Алена? — Женщина быстро приходила в себя. — Вчера ты все про какого-то лысого говорила, и вот сегодня тоже…

— Да Лысый! — кивнув на дверь кабинета, повысила голос Алена. — Которого я вчерась в столе нашла. Который еще детей любил…

Лариса Сергеевна непонимающе помотала головой.

— Вот вы все такие… И мент наш, дядя Миша, тоже… Пока его носом в Лысого не ткнула, ни черта не понимал… — Она поднялась со стула и кивнула, приглашая следовать за собой. — Ладно уж, пойдем, и тебе тоже покажу.

В кабинете царил полумрак. Одно из окон оказалось зашторенным. На стуле висел несколько потертый на локтях пиджак. Под ногами что-то хрустнуло. Лариса Сергеевна наклонилась. На полу валялись осколки стекла и успевшая засохнуть заварка. Перехватив ее взгляд, Алена пояснила:

— Приказано здесь ничего не убирать… до приезда этих… как же их там… экспертов, вот!

Женщины остановились у самого стола, и вытянув руку, с оттопыренным указательным пальцем, Алена произнесла:

— Вот же он, Лысый, ну!

Только здесь Лариса Сергеевна увидела между бронзовой чернильницей, двумя телефонами и разбросанными по столу газетами небольшой бюст Ленина. Бюст как бюст. Каких много. Только присмотревшись внимательней, секретарша увидела, что у вождя пролетариата не хватает одного уха.

— Ничего не понимаю, — продолжая осматриваться, произнесла Лариса Сергеевна.

Алена молча вернулась к двери и вышла из кабинета, хлопнув за собой дверью. Раздался громкий стук. А секунд через десять дверь снова распахнулась, и в проеме показалась глупенькая мордашка девушки.

— Можно?! — поинтересовалась она.

Лариса Сергеевна поневоле оглянулась, не сразу догадавшись, что Алена пытается продемонстрировать ей, как все было.

— Тут я смотрю, а он висит… — выпучила глаза девушка.

— Кто?

— Ну, твой же, ну…

— Панин? Как это висит?

— В воздухе. Как же еще-то? И ногами сучит…

Секретаршу передернуло.

А Алена продолжала:

— Никого рядом нету, а он висит! И вот так хрипит еще… хах…хахр… Я смотрю дальше и думаю, может, он дурачится? Вижу: нет, не похоже. Уже и глаза закатились, и руки трясутся. А шею-то, шею его будто мнет кто… — Здесь Алена хмыкнула. — Потом гляжу, а по столу Лысый скачет и лыбится, зараза! Я сразу смекнула, что это он. Тапочку сняла и ему прямо в морду зафинделила. А он как скаканет в сторону, да как на меня заматюгается. И в это время твой — бубум… Упал, значит.

— Минуточку, Лариса Сергеевна, — потер виски лейтенант Синицын. — Значит, девушка утверждала, что Панина душили?

Молодая женщина шмыгнула носом.

— Я сейчас, — быстро произнес Алексей и выскочил из палаты.

Появился он уже минуты через две и после этого недолго прохаживался по комнате, раз за разом повторяя слово «так». Потом уселся на стул и, вынув блокнот, стал что-то быстро писать. Все это время мы с Ларисой Сергеевной заинтересованно следили за его действиями. Когда была исписана уже вторая страничка, Алексей поднял на меня глаза и как что-то само собой разумеющееся сообщил:

— На шее Панина хорошо просматриваются следы от… пальцев рук.

Я не поверил своим ушам и удивленно поднял брови.

— Так-то, Вячеслав! Дело принимает серьезный оборот. И на основании этих новых фактов сразу попадает в совершенно другую категорию…

О том, что дело приняло серьезный оборот, я догадался и сам. Что же касалось какой-то там совершенно иной категории, то это выражение осталось для меня загадкой.

— Продолжайте, пожалуйста, Лариса Сергеевна, — обратился к лежащей на кровати Синицын.

Дослушивать глупости деревенской дурочки женщине не хотелось. К счастью, в приемной зазвонил телефон. Лариса Сергеевна, сославшись на неотложные дела, выпроводила Алену из кабинета. Таких суматошных дней у молодой секретарши еще не было. Едва она опускала трубку на аппарат, как телефон трезвонил снова. Будто заведенный. Звонили отовсюду: из Барнаула, Кулунды, из Славгорода, и даже из продовольственного магазина. Там работала Наталья — одноклассница Ларисы Сергеевны и ее лучшая подруга. Только к пяти часам звонки постепенно прекратились. К концу рабочего дня даже самые свежие сплетни и новости не могли заставить людей дольше положенного задержаться на работе. Лариса Сергеевна полистала настольный календарь и, убедившись, что на завтра не назначено никаких встреч и совещаний, со спокойной душой стала собираться домой. И только тут вспомнила, что цветы в соседнем кабинете остались не политыми. Однако заходить туда ей почему-то очень не хотелось. Несмотря на продолжительные расспросы по телефону о странном происшествии с ее новым начальником, которые так или иначе базировались на сведениях, распространяемых Аленой, Лариса Сергеевна даже и не думала во все это верить. Она так и отвечала всем любопытным, что, мол, ей ничегошеньки не известно. И что милиция никаких расследований еще не проводила. Кстати, то, что за весь день она не увидела ни одного представителя правопорядка, ей казалось удивительным. С другой стороны, именно это обстоятельство ее и успокаивало. Если уж милиция не занимается сим делом, значит, все куда как… проще. Может, во всем этом и вообще ничего нет. И, скорее всего, все то, что выдала ей по этому поводу уборщица, являлось не чем иным, как очередным всплеском ее больного воображения. Но все-таки заходить в соседнюю комнату ей очень не хотелось. Лариса Сергеевна тихонечко подошла к двери в кабинет и прислушалась. Тихо. Она взялась за ручку и резко распахнула дверь. В комнате ни малейшего движения. Набрав в пластиковую лейку воды из-под крана, женщина переступила порог. Прежде чем полить герань, Лариса Сергеевна подошла к столу и внимательно посмотрела на мраморный бюст. «Какие глупости! — подумала она, — Вот это вот…! Вот это вот маленькое…! У него и рук-то нет. Да я ни за что не поверю!» Она направила длиный носик лейки на бюст Ленина и сделала неловкий выпад, словно собиралась проткнуть его шпагой. Но лишь расплескала воду. С бюстом не произошло ровным счетом ничего. Бюст как бюст.

— Паф-паф! — «выстрелила» из импровизированного пистолета по вождю пролетариата молодая женщина.

Но тот даже не попытался уклониться. Лариса Сергеевна рассмеялась своим безобидным глупостям и шагнула к подоконнику. В это время сзади отчетливо раздался голос:

— Верни ухо, шалава!

Лейка стукнулась об пол, и по доскам наперегонки бросились ручейки воды. У Ларисы Сергеевны зазвенело в ушах, а сердце, казалось, перестало биться. Вдруг она почувствовала, как чья-то рука ухватила юбку, стараясь задрать ее. Сковавший молодую женщину ужас не давал ей пошевельнуться. А невидимый похабник произнес:

— А не то я тебя сейчас так отдеру!…

Что было дальше, Лариса Сергеевна не знала. До смерти напуганная происходящим с ней, женщина потеряла сознание. Обнаружила ее все та же Алена. Которая во второй раз за тот день вызвала милицию.

Из Славгорода мы с Синицыным выехали в тот же день. До места добрались под вечер и сразу отправились на поиски нужного нам здания. С окраин доносилось мычание деревенского стада. Мы уверенно двигались по главной улице, провожаемые пытливыми взглядами ожидающих прихода скотины сельчан. Искомое здание находилось в конце тенистой аллеи, вид которой в это время суток вызывал у меня беспокойство. Единственным цветным пятном на потемневших от времени бревнах оказался длинный лозунг, намалеванный каким-то заезжим халтурщиком на длинных узких щитах. Там стояло: «Решения ХХVI съезда — претворим в жизнь!» Дверь оказалась незапертой. Хотя ничего удивительного в этом не было. В трех окнах еще горел свет. Значит, кто-то сегодня еще продолжал претворять решения двадцать шестого съезда в жизнь. Мы прошли по узкому коридору в направлении, откуда доносились звуки печатной машинки. В небольшой приемной, с накинутым на плечи платком, за столом сидела молодая девушка. Она удивленно подняла на нас свои большие карие глаза и спросила:

— А вам, простите, кого?

— Синицын, — для начала представился лейтенант, заговорщицки подмигнув мне. — Нам бы осмотреть кабинет Панина Егора Степановича.

— А я такого не знаю, — простодушно ответила девушка.

— Это тот дядечка, который сейчас в славгородской больнице лежит, — пояснил Алексей, осматриваясь.

— Ах этот… приезжий, — встрепенулась она и тут же сообщила: — Тогда вам вот в ту дверь.

— Значит, это и есть рабочая комната Ларисы Сергеевны? — прошелся по приемной лейтенант.

— Да, — отозвалась девушка.

— А вы, извините, кто будете?

— Меня Зиной зовут. Я, пока Лариса Сергеевна отсутствует, ее работу делаю. Меня попросили…

— И давно вы здесь?

— Уже три дня.

— А скажите, Зинаида, — остановившись у двери в кабинет, вкрадчиво заговорил лейтенант Синицын, — за эти три дня вы здесь ничего необычного не заметили?

— Необычного? Как это?

— Может быть, звуки какие странные. Голоса.

— Да здесь все звуки странные, — махнула рукой девушка и при этом улыбнулась. — Здание-то ведь старое. И половицы поскрипывают, и на чердаке словно кто-то возится. Только такое в основном по вечерам слышно. А днем здесь народу много бегает.

— А из кабинета этого ничего не было слышно?

В карих глазках Зины промелькнула тревога.

— Вроде нет, — как-то неуверенно ответила она.

— Ну хорошо, и на том спасибо, — отворяя дверь в соседнюю комнату закончил свой «допрос» Алексей и кивнул мне.

Мы уже было переступили порог, как Зина спросила:

— А вы, наверное, те самые эксперты и есть?

— Эксперты? — вернулся в приемную Синицын.

— Алена что-то говорила о том, что это происшествие… ну, с приезжим, то есть, будут расследовать эксперты. А ей об этом дядя Миша сказал.

— В таком случае мы и есть те самые эксперты, — с улыбкой согласился лейтенант.

Алексей быстро нащупал выключатель и под потолком зажегся свет. Мне вдруг показалось, что я здесь уже однажды был. Объяснений тому, однако, не стоило далеко искать: я настолько внимательно слушал рассказ Ларисы Сергеевны, что многие детали описываемого ею интерьера прочно засели в моей памяти. А сейчас, видимо, всплывали в подсознании, усиливая остроту восприятия.

— Вот он, — быстро прошел к столу Алексей.

Мраморный бюст Ильича стоял там, где мы его и ожидали увидеть.

Мне же сразу бросилась в глаза какая-то неказистость в выполнении бюста. Работа фабричной безусловно не являлась. И в этом я не сомневался уже с первого взгляда на вещь. Конечно же, мастер пытался передать портрет вождя пролетариата как можно точнее. Однако это у него не везде получилось. Слишком вытянутое лицо, не совсем удачно проработанные губы и непропорционально маленькие ушные раковины, одна из которых сейчас еще и отсутствовала. Хотя кто его знает, может быть, именно это изображение Ленина и было самым приближенным к оригиналу…

— Теперь он не только Лысый, как его окрестила Алена, — негромко усмехнулся Синицын, — а еще и корноухий. И тут же обратился ко мне: — Давай-ка, Вячеслав, сделай нам с него фотокарточку!

Я достал свои рисовальные принадлежности и поудобнее расположился на стуле. А уже пятью минутами позже перекрывал изображение Владимира Ильича тончайшими штрихами, пытаясь поточнее передать игру искусственного света на его широком челе. Все это время лейтенант находился у меня за спиной, внимательно наблюдая за происходящим. Рисунком он остался доволен. Я еще оттенял глаза Ленина, когда Синицын взял бюст со стола. Покрутив его в руках, он сообщил:

— Здесь на затылке имеется еще одно повреждение… А на основании стоит дата… Странно… почему двадцать третий год? Разве при жизни Ленина уже создавались его изображения?

— Думаю, что это своего рода реликвия, — произнес я.

Синицын резко повернулся ко мне.

— То есть ты хочешь сказать, что из всей партии, возможно, сохранился только этот экземпляр?

— С чего вы, Алексей, решили, что это образец серийного производства? — ответил я вопросом на вопрос.

— А у тебе есть все основания полагать, что это не так? — внимательно взглянул на меня Синицын.

— Некоторые имеются. К примеру, я не могу себе представить, что в двадцать третьем году какая-то фабрика занималась выпуском такой… на тот момент не совсем нужной продукции. Тогда народу жрать нечего было, а…

— Ну что же, это вполне логично! А еще?

Я поднялся со стула и взял бюст у него из рук.

— Эта вещь сделана вручную. Не похоже, что тут был задействован станок. Вот здесь отчетливо видны следы шлифовки. А тут у мастера, видимо, соскользнула рука.

Лейтенант достал лупу и поднес изображение ближе к свету.

— Похоже, ты, Вячеслав, прав. Это не штамповка…

— Ну это уж точно! — подхватил я.

Моя уверенность, видимо, кольнула самолюбие лейтенанта. Он насмешливо посмотрел на меня.

— Откуда такая убежденность, рядовой Майзингер, что бюст появился на свет не из формы? Или вам доводилось работать на подобном производстве и известны все связанные с ним хитрости?

«Ну вот, товарищ лейтенант! — подумал я. — Стоит один раз высказать свое мнение откровенно, и вы тут же переходите на воинские звания, демонстрируя кто есть кто!» А вслух произнес:

— Мрамор, товарищ лейтенант, насколько мне известно, не годится для штамповки. Ведь это же камень.

Собразив, что лопухнулся, Синицын весело засмеялся:

— Я вот тебе сейчас как тресну по башке этим камнем! Знаток, мать твою! — и затем добавил: — Ладно не обижайся! Это у меня что-то вдруг гордыня взыграла.

В ответ я лишь смиренно пожал плечами.

На тот день мы решили остановиться на беглом осмотре кабинета. С бюстом Ленина не происходило ровным счетом ничего. Я, собственно говоря, другого и не ожидал. Оказавшись снова в приемной, Синицын поинтересовался у Зины, где мы сможем найти уборщицу Алену. Почему-то лейтенант был уверен, что она нам может поведать много интересного. Как-никак именно Алена являлась единственным свидетелем в деле с Паниным. Если сообщенные ею сведения вообще чего-то стоили…

— И еще, — не дав девушке ответить, добавил Алексей, — бюст Владимира Ильича Ленина мы берем с собой. А вам я сейчас расписку напишу.

Вырвав из своего блокнота листок, лейтенант размашисто на нем накидал: «Бюст В. И. Ленина изымается для проведения следственного эксперимента. Изъятие произвел эксперт Синицын».

Я отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Мне впервые и воочию довелось наблюдать, как представитель настоящего секретного подразделения заметает следы. Ведь даже почерка, который был использован в расписке, я у «эксперта» Синицына ни до, ни после этого уже больше не видел.

Только когда мы вновь оказались на улице, я почувствовал, что по-настоящему устал. Хотелось есть и спать. У Алексея забурчало в животе, на что мой с готовностью откликнулся.

— У-у-у, — протянул лейтенант, — а дела-то наши совсем плохи! Пора нам и о ночлеге позаботиться. Да и червячка не мешало бы заморить. Что скажешь, Вячеслав?

Я тут же согласился.

На завалинке, перед большим добротным домом, сидели двое. Мужчина и женщина. Оба самозабвенно лузгали семечки. Лейтенант Синицын толкнул калитку и бесцеремонно вошел во двор. Я последовал за ним. Громкое выплевывание кожуры тут же прекратилось. Теперь за нашим приближением с завалинки внимательно следили две пары подозрительных глаз.

— Хозяева, не это ли дом завклубом? — поинтересовался Алексей.

— Нет, — совсем невежливо откликнулся мужчина.

Из-за быстро сгущающихся сумерек рассмотреть его получше у меня не получалось.

— Странно, — обратился ко мне Алексей, — если я правильно понял Зину, то именно этот дом должен был бы ему принадлежать. Вон и наличники у окон вроде как в зеленый цвет выкрашены.

Я посмотрел на окна. Однако утверждать, что наличники были действительно зеленые, я бы наверное не решился. Было уже слишком темно.

— Я не завклубом, — снова подал голос мужчина и поднялся с завалинки, стряхивая со штанов шелуху, — а его директор. — И сразу же атаковал нас вопросом: — А вы кто будете? И че вам надо?

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул Синицын и ответил: — Мы приезжие. И хотели бы поговорить с вашей дочерью Аленой.

— Смотри-ка, мать, — усмехнулся хозяин дома, повернув лицо к женщине, — уже и к нашей дуре начали женихи ходить.

Женщина громко засмеялась. Мужчина тоже гоготнул и спросил:

— А че от Аленки-то надо?

— Нам необходимо задать ей некоторые вопросы относительно недавнего происшествия с товарищем Паниным.

— А-а-а, — протянул мужчина и наконец-то вышел в полосу света, которую отбрасывал тусклый фонарь над крылечком, — это который приезжий.

— Теперь уже уезжий, — попытался пошутить мой спутник, но видно испугавшись, что здесь его шутки могут и не понять, осекся.

— Нету ее сейчас дома. У подруги она своей, у Калимы. Там и ищите!

— А где это, не подскажете?

— Последняя изба по улице. В ту сторону, — указал направление отец Алены.

— Кстати, вы не посоветуете нам, где здесь у вас на ночь остановиться можно? — уже из-за калитки поинтересовался лейтенант.

— У нас не можно, — усмехнулся мужчина и деловитым тоном добавил: — У Калимы на ночлег попроситесь, она никому не отказывает.

Мы пожелали им спокойной ночи и пошли к окраине населенного пункта.

— Да скажите там Аленке, чтоб домой бежала. Хватит ей уже шлендать! — крикнула нам вслед заботливая мать девушки.

Калима оказалась приветливой старушкой-калмычкой. Которая сама и предложила нам у нее заночевать. Синицын извлек специально для таких случаев припасенные подарки — две банки тушенки, две сгущенного молока и пару рыбных консервов. Алена действительно находилась здесь. Забравшись с ногами на старое и изрядно обшарпанное кресло-качалку, она зыркала на нас любопытными глазенками.

— Аленушка, — ласково обратилась к ней Калима, — эти люди пришли с тобой побеседовать. Они хотели бы задать тебе несколько вопросов. Ты не должна их бояться.

— А я не боюсь, — раскачивая кресло все сильнее, внешне совершенно спокойно отреагировала девушка.

— Ну, вот и хорошо, — перенял эстафету у калмычки Синицын. Он присел на принесенный старушкой табурет, поставив его напротив кресла. — Тогда поговорим.

— Я его в столе нашла, — словно прочитав мысли лейтенанта, сообщила девушка.

На широкой сковороде заскворчали куски домашней колбасы. Калима, оглядываясь на нас через плечо, разбивала о край плиты скорлупу куриных яиц.

— Когда? — мгновенно сориентировался мой товарищ.

— Утром. Когда герань в горшки пересаживала, — она помолчала, будто что-то припоминая, и потом продолжила: — Он в таком мешочке лежал.

— Каком мешочке?

Из темной гостиной, бесшумно переступая лапками, вышла кошка. Не обращая на чужаков совершенно никакого внимания, она одним прыжком оказалась на коленях у Алены. Лицо девушки осветилось счастливой улыбкой, и она стала бережно гладить зверька от загривка к спине. Лейтенант тихо вздохнул и посмотрел на хозяйку дома. Та поймала его взгляд и лишь печально улыбнувшись пожала худыми плечами.

— Ну в мешочке… сером таком… как из-под картошки. Только маленький, как варежка, — снова заговорила Алена.

— А как ты думаешь, Алена, откуда он там взялся… этот мешочек с бюстом? — обрадовался продолжению беседы Алексей.

— Вы что! — вдруг изменилась в лице девушка. Она резко дернулась, и кошка, испугавшись, сиганула на пол. — Какие сиськи?! Там в мешке только Лысый торчал!

— Какие сиськи? — пораженный услышанным, открыл рот лейтенант Синицын.

Признаюсь, в первый момент я тоже ни черта не понял.

— Бюст, Аленушка, это не то, что ты подумала, — пришла нам на помощь Калима. Ее глаза веселились, выражение лица, однако, оставалось серьезным.

— Папка мамкины сиськи всегда так называет. Когда в баню идем, он вдогонку кричит: «Светка, бюст прополоскать не забудь!» и гогочет потом.

Синицын громко хлопнул себя по лбу ладонью и потом закрыл руками лицо. А я до боли сжал челюсти, чтобы не дай бог не заржать.

— Хорошо, хорошо, Алена, пусть будет Лысый, — поспешил спасти ситуацию Синицын. — Прости меня, я… оговорился.

Но девушка с таким безразличием посмотрела на лейтенанта, что я понял, ему не стоит беспокоится. Она уже все забыла.

— Давай так, ты просто еще раз расскажешь о том, что же случилось с новым шефом Ларисы Сергеевны…

— А откуда вы ее-то знаете? — страшно округлила глаза Алена.

Синицын еще не успел ответить на этот очередной всплеск эмоций, как полоумная снова заговорила:

— Это я ее нашла. Она тоже там у стола разлеглась… — Девушка неприятно засмеялась. — Я было подумала, что Глеб вернулся…

— Почему? — чтобы она только не прекратила рассказывать, быстро спросил Алексей.

— А что еще думать? Лежит бесстыжая, ноги раздвинула, а юбка аж до пупа задрана!

Мы с лейтенантом переглянулись.

— Потом гляжу, а Лысый со стола лыбится…

Синицын достал и поставил перед собой на пол наш баул. Сшитый из парашютных чехлов, он казался пропитанным машинным маслом. Лейтенант извлек из сумки бумажный сверток и не торопясь развернул его.

Алена, увидев его содержимое, зашипела на манер кошки и вжалась в спинку кресла-качалки.

— Зачем вы его сюда принесли? — взволновалась Калима. — Этой чертовщины еще у меня в доме не хватало!

Такая реакция обеих женщин нас с Алексеем сильно удивила.

— А что в этом такого? — непонимающе уставился на калмычку Синицын.

Женщина попятилась в направлении сеней.

— Алена, — крепко сжимая в руке бюст Ленина, словно удав на кролика уставился на девушку лейтенант, — это он?

Она согласно замотала головой.

— И он… вот этот бю… тьфу ты блин, этот Лысый улыбался?!

— Да! — по звериному вскрикнула полоумная.

Из сеней показалась Калима. В руках она несла фуфайку. Встав между Синицыным и креслом-качалкой, она заслонила девушку от наших глаз.

— Пойдем, Аленушка, я провожу тебя домой! А то мама ругаться будет.

Девушка соскользнула с кресла, которое на прощанье скрипнуло, и быстро исчезла за дверью.

— Я скоро, — не оборачиваясь произнесла Калима и вышла вслед за ней.

Вернулась старушка за полночь. Мы молча поели холодное угощение и теперь ожидали, куда хозяйка положит нас спать. Этот день слишком затянулся. Я уже не без труда поднимал отяжелевшие веки. Было заметно, что и Синицын чувствует себя не лучше. Однако со сном пришлось опять повременить. Хозяйка вернулась из гостиной со средних размеров шкатулкой. Поставив ее на стол перед нами, она сказала:

— Прежде чем я расскажу вам мою историю, унесите, пожалуйста, этот предмет из моего дома.

Синицын сразу согласился. Только вот куда было его нести?

— Закопайте его на огороде или на задах. Мне все равно. А завтра опять достанете.

Лейтенант удалился. Пока он отсутствовал, Калима не проронила ни слова. Так что я чуть было совсем не заснул.

Калима родилась на Кубани. А на Алтай приехала двадцатилетней девушкой. Два года отработала в Барнауле, а потом по распределению попала сюда. Это произошло в тридцать третьем году. Работала учительницей русского языка, да так и осталась здесь навсегда. В тридцать пятом к ним в село назначили нового руководителя — Митрохина Григория Дмитриевича. Человеком он был приезжим, и о нем никто ничего толком не знал. Правда, ходили о нем слухи. Много слухов. О том, что был он в свое время чекистом и имел много боевых наград. Сюда его «сослали», — чем-то провинился он, что-то, будто бы, сделал не так. А мужчина он был видный, высокий, плечистый, с копной буйных волос. И стал он за Калимой ухаживать. Она тогда первой красавицей на селе слыла. И так уж получилось, что сошлись они с Митрохиным. Несмотря на то, что он ее на целых двадцать лет старше был. Только вот жениться он на красавице-калмычке не торопился. Все до весны ждал. Так и говорил: «Подождем до весны». Прошло три года. А однажды весной его обнаружили мертвым. В его же кабинете. Застрелился. Из своего именного нагана.

— Вот и дождался своей весны, — печально закончила хозяйка. Смахнула платочком слезу и только потом открыла свою заветную шкатулку.

Среди многочисленных, порой очень старых, фотографий, там и тут виднелись уголки писем. Некоторые из них были сложены по-фронтовому, треугольником.

— Вот он, — извлекла на свет одну из карточек женщина, — мой Григорий.

С пожелтевшей фотографии на нас смотрело строгое, несколько широковатое, лицо волевого человека. Черные пышные усищи, как у Буденого, казалось, совершенно ему не шли.

Старая калмычка слегка погладила изображение кончиками пальцев и взглянула на лейтенанта Синицына.

— Простите, Калима, я что-то не совсем понимаю… — начал было мой товарищ.

— Это он привез сюда этот бюстик, — сразу пояснила женщина.

Глаза Алексея вспыхнули. Он осторожно вынул из ее пальцев портрет и теперь уже с интересом взглянул на бывшего владельца злополучного мраморного бюста.

— Калима, что вам известно о жизни этого человека до его знакомства с вами?

— Он почти ничего мне не рассказывал. Только когда сильно хмелел…

— Что, часто пил? — вырвалось у лейтенанта.

— Часто — не часто… А кто из мужчин тогда не пил? Времена уж больно тяжелые были. Вот и топили они свое горе, а кто и свои… тайны в самогонке.

— Какая же тайна была у Митрохина? — не глядя в глаза женщине, спросил Алексей.

— Думаю, что страшная. И, наверное, не одна… Несколько раз я даже замечала, что он плакал. Тихо так, по-мужски, глотая слезы… А однажды, когда я его пьяного спать укладывала, он прошептал мне на ухо: «Много я, Калимушка, душ людских загубил. Ой, много! Не простится мне этого…»

— А когда вы впервые бюст-то увидели? — возвратил ей фотографию лейтенант.

— Случайно это произошло, — вздохнула женщина, — тогда мы с ним на другом краю села жили. Недалеко от водокачки. Там и котельня рядом стояла. У нас баньки своей никогда не было. Да и не только у нас. Так что мыться туда ходили, в ко-тельню. Один осетин там тогда жил. Он где-то ванну чугунную раздобыл и между котлов ее пристроил. Ну и всех, у кого своей бани не было, за умеренную плату мыться пускал. Григорий каждую субботу к нему ходил. Я-то все дома больше… воды в тазике накипячу и… Однажды осетин тот меня на улице встречает и спрашивает, не боюсь ли я за Григория моего? Я его спрашиваю, с чего, мол, вдруг? А он и рассказал мне, что, будто бы видел, как Митрохин каменый портрет Ленина в кипятке полоскал. При этом там такая матерщина слышалась…! И если кто об этом узнает, беды не миновать. Мне удалось его задобрить… чтобы молчал… Той же ночью я покопалась в личных вещах Григория и нашла его… Только тогда этот бюст весь в каких-то бурых пятнах был.

— Что за пятна?

— Не знаю, — пожала женщина плечами. — После этого случая Григорий словно почувствовал, что его тайна кому-то известна стала. И с тех пор бюст Ленина у себя в кабинете держал.

— Странно все это, — задумчиво произнес Синицын. — Откуда у него такая привязанность к этой вещи? С чего вдруг забота такая?

— Боготворил он Ленина. Верил в дело большевиков безгранично. Ведь он с самого начала с ними заодно был. И в РСДРП(б) состоял. А когда партию в ВКП(б) переименовали, даже возмущался одно время. Не терпел он перемен… даже в названии.

— Значит, боготворил вождя…

— Да-а-а, — протянула она, снова ковыряясь в шкатулке. — Да вот же, вот! Это его карточки. Посмотрите, как он на похоронах Ленина страдал.

Женщина протянула нам пару фотографий. Меня еще удивило, что несмотря на такой солидный возраст находились карточки в просто поразительно хорошем состоянии. На одной из них Григорий Митрохин стоял в толпе людей, принимавших участие в траурном шествии 27 января 1924 года. Над ними возвышались транспаранты, один из которых поражал своей откровенно абсурдной надписью. Содержание ее гласило: «Могила Ленина — Колыбель человечества!» Лицо Митрохина выражало такую нечеловеческую скорбь, что меня даже передернуло. На другой фотографии Григорий был запечатлен коленопреклоненным у какой-то странной деревянной конструкции, напоминающей деревенский нужник.

— Что это за сооружение? — спросил я у лейтенанта.

Синицын присмотрелся повнимательнее и пояснил мне:

— Это первый, временный Мавзолей В. И. Ленина. Он просуществовал вплоть до тридцатого года, когда его заменили на гранитно-мраморный.

— А откуда у него бюст, он, видимо, тоже не говорил, — заведомо зная ответ, все же попытал счастье Алексей.

— Нет, что вы, — сопровождая свои слова покачиванием головы, ответила Калима, — о бюсте у нас с ним разговора вообще никогда не заходило. Думаю, на эту тему у него было наложено табу. — Она ненадолго призадумалась и потом заключила: — И все же, мне кажется, кое-что о прежней жизни Григория вы можете узнать…

— Где? — не заставил себя ждать Синицын.

— Мне стало известно, что до приезда сюда Митрохин несколько лет работал в Барнауле. Возможно, в тамошних архивах, может быть даже в краеведческом музее, что-нибудь и сохранилось.

— Спасибо вам большое за эту подсказку, Калима! — обрадовался лейтенант. — И если позволите, то у меня к вам последний вопрос.

— Конечно.

— Что, по вашему, заставило Григория покончить жизнь самоубийством?

Минуты три женщина молчала. Лишь теребила бледными пальцами свой носовой платок. Потом подняла на нас глаза и тихо призналась:

— А знаете, я не верю, что Митрохин застрелился.

— Вот как!

— Помог ему кто-то…

— У вас есть какие-то соображения на этот счет…?

— Господи, да ничего у меня нет! Сердце мне подсказывает… Туда ведь меня к нему не пустили. Сказали, что раз мы с ним расписаны не были, то и не муж он мне вовсе. Потом его я уже только в гробу увидела. А года три назад… — она замерла, будто прислушиваясь.

— Да?! — напомнил ей Алексей.

Калима мотнула головой и продолжила:

— Три года назад у нашего местного милиционера сын женился.

— Это не у дяди ли Миши? — улыбнулся Синицын.

— Да, — удивилась говорящая, — а вы и его знаете?

— Нет, это я так… — стушевался лейтенант, — продолжайте, Калима!

— Меня тоже на свадьбу пригласили. Там я от Михаила одну странную историю услышала. Толком он мне ничего и сам объяснить не мог. Сказал лишь, что знает это от своего отца. А отец Михаила еще с двадцатых годов в нашем районе уполномоченным был. И он первым на месте происшествия… ну, когда Григорий… был. Вот. Они это дело афишировать не стали. Однако какое-то расследование все же проводилось. Так вот Михаил будто бы слышал, как его отец другому мужчине из райкома об отсутствии на пистолете Григория каких бы то ни было отпечатков пальцев поведал.

Сказав это, Калима снова прислушалась.

На следующий день, в пятницу, сразу после завтрака мы решили ехать в Барнаул. За едой Калима вела себя более чем странно. Она раз за разом посматривала на моего товарища. Словно порывалась что-то сказать. Мало того, в ее взгляде читался вопрос. Только вот правильно прочитать этот вопрос у меня никак не получалось. Женщина явно нервничала. Она то периодически натыкалась на стул, то что-нибудь роняла. И только уже убирая со стола Калима вдруг спросила:

— Ну и кому из вас сегодня не спалось?

Мы с Синицыным переглянулись. В том, что едва коснувшись головой подушки, я заснул как убитый, я мог бы поклясться даже на… Конституции. Я так же хорошо мог себе представить, что подобным образом провел ночь и Алексей. Тогда что же должен означать этот вопрос хозяйки дома?

— Что вы имеете в виду, Калима? — поинтересовался Синицын.

— Я хочу сказать, что прошлой ночью кто-то шарахался по дому. Даже пытался стянуть с меня одеяло. А когда я его окликнула, как будто пропал.

Лейтенант вопросительно посмотрел на меня. Я тут же побожился, что ни сном ни духом…

— Вы хоть его видели? — снова обратился к ней мой товарищ.

— Да нет же! — махнула рукой Калима. — Темно ж было!

Синицын вдруг подскочил как ошпаренный и куда-то умчался. Вернулся он несколько озадаченным. Что-то бормотал себе под нос и тер лоб.

— Что, — встретила его на пороге кухни Калима, — неужели это он был?

— Кто? — одновременно спросили я и лейтенант.

Только у меня это получилось на редкость спонтанно, а у Синицына так, словно он ожидал вопроса хозяйки.

— Где вы его закапывали? — указывая на сверток в руках лейтенанта Синицына, перешла в наступление Калима.

— Да не закапывал я его вовсе! — огрызнулся Алексей. И стал оправдываться: — В поленницу дров его засунул и ветошью какой-то заткнул. Откуда ж я знал…?

— А я разве не говорила, что закопать его нужно? Не говорила разве?

Я только сидел и хлопал глазами. Смысл происходящего был мне еще не совсем понятен. Казалось, вот-вот сейчас и до меня дойдет, а он вновь ускользал!

Пришлось нам от Калимы убираться подобру-поздорову. Старушка так расстроилась синицынскому непослушанию, что, казалось, ее уже ничто не смогло бы успокоить.

В Барнаул мы ехали на рейсовом автобусе. По автотрассе от села, где все происходило, до главного города края было что-то около пятисот километров. И мы рассчитывали прибыть в Барнаул еще засветло. Однако водитель ЛАЗа останавливался так часто, чтобы подобрать случайных пассажиров, что о своевременном прибытии в столицу края нечего было и думать. Мы с Синицыным расположились на заднем сиденьи. Окна в автобусе оказались такими грязными, что мало чем отличались от бурых из-за осевшей на них пыли занавесок. Видимо, именно поэтому в салоне царил полумрак. Подложив себе под голову наш баул, я приготовился задремать, когда лейтенант толкнул меня в бок и сказал:

— Хочешь, загадку тебе загадаю?

Я не хотел. Но все равно кивнул, мол, валяй, товарищ лейтенант.

— Небольшое, белое, почти круглое. Ног не имеет, а бегает быстро. Его спрячут, а оно само о себе знать дает. Ну, что это, по-твоему, может быть?

— А хрен его знает, — без интереса ответил я и зевнул.

— Бюст этот наш чертов, Вячеслав. Вот что это такое!

Я повернул к нему лицо, ожидая пояснений.

— Сегодня я Ильича не в поленнице, а поверх нее обнаружил…

От удивления я даже рот приоткрыл.

Лейтенант Синицын достал записную книжку и стал заносить туда свои наблюдения. Для себя я расценил его действия как сигнал к отбою и почти моментально уснул.

— Люди устали, командир, — сняв кожаную фуражку с прикрепленной над козырьком звездочкой, произнес седой. Размашистым движением он стер со лба пот. — Но не это главное…

— А что?! — спросил другой голос.

— Они боятся возвращаться тем же путем. Боятся разделить судьбу суховского отряда…

— А что же ты, комиссар?

Седой молчал.

— Комиссар?!

— … и я боюсь.

— И что, по-твоему, мы должны делать?

Глаза седого сверкнули надеждой.

— Мы можем уйти в Монголию. Переправимся на правый берег Катуни, а там…

— Бежать?! Как последние трусы? Да ты что, комиссар, с ума сбрендил? Ты же поклялся защищать советскую власть до последней капли твоей пролетарской крови!!! Ты что, уже забыл все?! Какой пример ты подаешь своим бойцам?! Ты подумал об этом, комиссар?!

Лицо седого стало землисто-серым, и он зло прошипел:

— А какой от них толк, от моих бойцов, командир, от мертвых-то?

Крепкие руки в кожаных рукавах схватили седого за грудки.

— Да я тебя, сука контрреволюционная, за такие разговорчики своими собственными руками задавлю, понял!

Седой, отчаянно ругаясь, вырвался из крепкой хватки и теперь боролся со своей кобурой. Но тут раздался выстрел, за ним другой, и комиссар мешком свалился в заросшую травой канаву. В следующую же минуту из-за кустов появилось несколько силуэтов. Люди в выцветших гимнастерках, вооруженные винтовками, бежали к месту трагедии.

Но перед глазами возникло и еще нечто… нечто напоминающее ствол ручного пулемета.

— Командир, нет! — закричал бежавший первым.

Но кто-то из бегущих за ним уже щелкал затвором. И ствол пулемета вдруг завибрировал, выплевывая в приближающихся бойцов огненную смерть. Крики раненых смешивались с хрипом умирающих. А уже через минуту все было кончено. На проселочной дороге в самых невероятных позах лежали восемь трупов. Кровь из ран изливалась на землю, вязким ковром устилая пыльные колеи. Рядом с одним убитым, в кровавой луже, лежал небольшой предмет округлой формы. Видимо, он вывалился у красноармейца при падении. К нему потянулась широкая ладонь. Из кожаного рукава показался манжет армейской гимнастерки. С поднятого предмета вниз падали алые капли. Постепенно избавляясь от этого жуткого красного покрытия, он приобретал знакомые очертания. Сначала обнажился широкий лоб. Он перешел в крутые надбровные дуги, нос, губы, заканчиваясь короткой бородой колышком… С чужой ладони смотрело запачканное человеческой кровью строгое лицо вождя пролетариата.

Жуткий сон оборвался так же резко, как и начался. Минуты две я сидел и хлопал широко открытыми глазами, лишь с трудом осознавая, что по-прежнему трясусь в рейсовом автобусе. Что бы все это могло означать? С чего мне вдруг приснился этот сон? Невысказанный вслух вопрос царапал черепную коробку изнутри, пытаясь выбраться каким-нибудь иным способом. Синицын продолжал писать, подолгу задумываясь над каждым словом. Он даже не заметил, что я проснулся. Я сделал еще одну попытку хоть что-то увидеть в окошке. Однако и она была заведомо обречена на провал. Тогда, откинув голову на баул, я вновь закрыл глаза.

Тяжелая, обитая по краю войлоком дверь со скрипом захлопнулась где-то за спиной. И громкие голоса гуляющих сразу сделались намного тише. Над черными верхушками высоких елей мерцали холодные звезды. А позади кто-то нерешительно переступал с ноги на ногу, поскрипывая портупеей.

— Где она? — спросил низкий голос. (Мне показалось, что я его уже слышал.)

— В сарае, — донеслось из-за спины.

Заскрипели ступеньки, брякнула ножнами шашка. Темные пятна хозяйственных построек у кромки леса заскакали из стороны в сторону. Хмельной дух сопровождал тяжелое дыхание. Когда до сарая оставалось не больше десяти шагов, дверь его распахнулась, торжественно раскатав навстречу идущим световую дорожку. Двое нетрезвых парней, давясь пьяным смехом, загородили путь. Но, видимо, все же сообразив, кто перед ними, быстро посторонились. Сбоку медленно проплыли их лица. Еще совсем молодые. В сарае под бревенчатым потолком тускло горела керосиновая лампа. И от этого по стенам метались длинные тени. В углу, на ворохе соломы, полусидела-полулежала обнаженная женщина. Ее туго скрученные руки были привязаны над головой к торчащему из стены железному кольцу. Голова женщины покоилась на груди, а ниспадающие волосы закрывали ее лицо.

— Так где, ты говоришь, нашли ее твои бойцы?

— У переправы. Она там с белыми лясы точила. Тех троих мы сразу в расход пустили. А эту белогвардейскую сучку ребята с собой в отряд взяли, чтобы повеселиться.

— Белогвардейскую, говоришь? Ну, мы это враз проверим…

Рука в черном кожаном рукаве почти коснулась земляного пола. И сразу исчезла. Среди разбросанной соломы, почти у самых ног женщины, остался стоять… мраморный бюст Ленина.

— Ну, ты! Ты знаешь, кто это?

Обнаженная зашевелилась и застонала. Голова ее медленно приподнялась. Сквозь пряди волос показались в кровь разбитые губы и нос. Сверкнули полные ненависти глаза. Женщина изогнулась и из последних сил пнула каменное изваяние, которое с грохотом отлетело в сторону и стукнулось о стену.

— Что-о-о?! — потряс стены деревянного строения дикий возглас.

Словно молния, сверкнуло лезвие выхваченной из ножен шашки. Измученное тело резко вздрогнуло, а потом медленно вытянулось.

Я вскочил на ноги, но, не удержав равновесия, тут же рухнул назад, на сиденье. Часть моего сознания уже успела определиться в пространстве, успокаивая меня тем, что я по-прежнему нахожусь в движущемся автобусе. А перед внутренним взором все еще продолжали свой нестройный хоровод подхваченные красной рекой соломинки…

— Спокойно, Вячеслав! — Услышал я голос Синицына и только теперь почувствовал, как его рука крепко удерживает меня, не давая подняться.

После этого второго сна я приходил в себя с трудом. Полумрак в салоне автобуса вызывал в мозгу жуткие ассоциации и образы. Я тяжело дышал, мечтая лишь об одном: поскорее вырваться из этой душной тесноты. Лейтенант, словно прочитав мои мысли, пришел на помощь.

— Эй, кто-нибудь там, попросите водителя остановиться! Здесь человеку плохо стало! — рявкнул он в проход.

Поддерживая под руки, Алексей помог мне выйти на свежий воздух. Меня мутило, будто я поел чего-то несвежего, да еще и много. Голова трещала. И все же я потихоньку приходил в себя. Прислонившись лбом к распахнутой двери, я чувствовал, как ко мне возвращаются силы.

— Вот так всегда, — доносились из автобуса недовольные голоса пассажиров, — сначала нажрутся, а потом из-за них еще и стоять приходится.

— Не обращай внимания! — похлопал меня по плечу Синицын.

Застегивая штаны, из-за автобуса появился водитель.

— Че пили-то хоть, мужики? — смачно зевая, поинтересовался он.

— Его просто укачало, — ответил Алексей.

— Ну понятно, что укачало, — не очень-то довольный ответом полез тот на свое место, — мы ж поди на корабле, блин…

— Мне никогда не снилось ничего подобного, — уставившись прямо перед собой, признался я Синицыну. — Еще никогда!

— Значит, во сне ты видел этот самый бюст? — переспросил Алексей.

— Без сомнения…

Мы помолчали.

— Странно, — протянул лейтенант. — Я не могу себе представить, что все это тебе приснилось только под впечатлением рассказанного секретаршей Панина и той деревенской глупышкой!

— Тогда чем же все это объяснить?

Синицын вдруг как-то по особенному посмотрел сначала на меня, а потом сунул руку мне за спину.

— Так ты что, наш баул под голову себе ложил, что ли? — поразился он, вытаскивая из угла объемную сумку.

Я кивнул.

— Так он же у нас там и лежит, Вячеслав!

У меня глаза полезли на лоб.

— Вот тебе и объяснение…

— Да разве ж такое возможно, товарищ… Алексей? — быстро поправился я.

— Выходит, что возможно, — бросил баул под ноги Синицын. И, почесав лоб, рассудил: — Ведь есть же такое поверье, что если сунуть под подушку листья подорожника, то обязательно в кровать напрудишь.

«Ну, вы сравнили, товарищ лейтенант!» — мысленно подивился я «сообразительности» моего товарища.

В 10 утра, к самому открытию, мы с лейтенантом Синицыным стояли у входа в Алтайский государственный краеведческий музей. Здание музея, в котором до 1913 года располагалась главная химическая лаборатория Алтайского округа, отдаленно напоминало старый вокзал и имело два этажа. Это внешнее сходство усиливалось не только за счет стиля постройки, но и благодаря светло-кирпичному цвету стен. В свою очередь, окна были аккуратно подведены белой краской.

— Что-то я не шибко верю в то, что мы здесь обнаружим хоть какую-то полезную информацию по нашему делу, — скептически окинув фасад дома, заявил Алексей.

Как только музей открылся, лейтенант тут же двинулся к его администратору. Правда, того на рабочем месте не оказалось, и мы были вынуждены ждать. Пока Алексей вел беседу с одной молодой особой из числа работниц этого госучреждения, я отправился на прогулку по залам. И уже успел ознакомится и с «Черневой тайгой», и с «Лесостепным заказником», когда мое внимание привлекли двое мужчин среднего возраста. Они как раз осматривали экспозицию «Освоение Алтая русскими» и непринужденно беседовали.

— Что с последней партией? Распродал? — спрашивал мужик в клетчатой кепке.

— Ты не поверишь! Пятаки все влет ушли! Вот, прям сразу забрали! — ответил ему верзила с крупными веснушками на щеках.

— На Таганке, что ли?

— Точно!

— А теперь за чем приехал? — поинтересовался хозяин кепки.

— Постараюсь опять побольше пятаков с собой увезти.

— Снова для Москвы?

— Не-е-е, на этот раз ломанусь в Ригу. Там иностранцев на толкучке больше крутится. Глядишь, и прибыль другая будет…

Их, казалось бы, совсем несвязная беседа заинтересовала меня по одной единственной причине. Я прекрасно понимал, что эти двое говорят о монетах. И не просто о каких-нибудь монетах, а о старинных. И что упомянутые в разговоре толкучки не что иное, как встречи нумизматов и других коллекционеров.

— Послушай, Василий, а че ты мне здесь-то встречу назначил?

Конопатый от души рассмеялся:

— Понимаешь, времени у меня в обрез. Барнаульские жучки самое позднее до часу дня собираются. А у меня поезд в половине третьего. Вот я и боялся, что в музей мне иначе не успеть.

— И на кой тебе этот музей сдался? Здесь ведь ни монет, ни бумажек твоих…

— Один старичок в Москве посоветовал. Говорит, мол, тебе, Вася, исторической справки недостает. А с нумизматами по-другому нельзя. У них все свой смысл имеет. Здесь, на Алтае, до сих пор по рукам много «сибирской монеты» ходит. Ту т они, по сравнению с Москвой и Питером, копейки стоят. Но особенно те ценятся, где на гербе стриженые соболя стоят. О! Я даже запомнил! Всю дорогу повторял «стриженые соболя». И на тебе, заучил. Ха!

— Это как стриженые? — не понял его собеседник.

— Вот я сюда и приперся, чтобы это узнать. Я живого-то соболя в глаза не видал. А здесь еще эти стриженые. Боюсь, раскусят меня здешние нумизматы. Сообразят, что не для себя медь скупаю, а на продажу. И начнут тогда цены гнуть.

— Ну а к нам-то ты до отъезда забежишь еще? — Не знаю.

— А где эти монетчики сегодня собираются? Рыжий назвал адрес. Они пошатались еще минут десять между экспонатами и ушли.

С лейтенантом Синицыным мы столкнулись на лестнице, ведущей на второй этаж.

— Администратор посоветовала мне обратиться в их военно-исторический отдел. Адрес — проспект Комсомольский, 73. Она сейчас туда еще позвонить должна. Собирается замолвить за нас доброе слово, — на ходу рассказывал он.

Я согласно кивнул. Хотя мысленно я сейчас находился в другом месте. А именно, на встрече барнаульских коллекционеров.

— Все в порядке, Вячеслав? Ты какой-то вялый…

— Послушайте, Алексей, — набрался я смелости, — а нельзя ли мне сегодня в увольнение пойти?

Синицын, никак не ожидавший от меня такого вопроса, замер на полуслове.

— Понимаете, мне только что стало известно, что сегодня в городе собираются местные нумизматы. Я сам с детства монетами увлекаюсь. И думаю, что другой такой возможности посетить барнаульскую нумизматическую тусовку у меня может больше и не быть. А!?

Синицын тяжко вздохнул, но тут же и улыбнулся.

— Валяй! Только смотри у меня! Мне за тебя головой отвечать!

— Да я только туда и обратно…

— Ладно, Вячеслав, встречаемся мы с тобой на Демидовской площади. У столпа. В три часа. Ясно?!

— Так точно, — радостно выпалил я и бросился к выходу.

— Постой! — окликнул меня лейтенант.

Он достал свой бумажник и поманил рукой.

— Вот тебе чирик, а то у тебя, поди, ни копейки, — протянул он десятку.

— Да ни к чему это, — попытался я отказаться, — у меня еще целых три рубля есть.

— Бери, балда, пока дают!

Народ здесь толпился повсюду. Как я и предполагал, собирались тут не только коллекционеры монет. Там и здесь можно было видеть планшетки со значками и юбилейными медалями, старинные аптечные флакончики с гербами в виде двуглавого орла. В одном углу занял место продавец старых открыток и спичечных коробков. Филателисты тусовались отдельно, в стороне от нумизматов, и молодое поколение собирателей, иначе просто мальчишки, явно с большим интересом рассматривали эти яркие бумажные квадратики, нежели потемневшие от времени медные кружки. Прежде чем отправиться к нумизматам и бонистам, я остановился у пожилого мужика, который бережно перекладывал книжные издания по монетам и банкнотам.

— Ищете что-то особенное, молодой человек? — скорее по привычке, чем из интереса, спросил он меня.

Я пожал плечами. Во-первых, потому что от такого количества специальной литературы у меня дух захватило. А во-вторых, и в этом было горько признаваться, в выборе эпохи и государства, монеты которых меня по-настоящему занимали, я так пока еще и не определился.

— А, — улыбнулся мужик, — новичок.

Я уже было состряпал обиженную физиономию и собирался возмутиться, но передумал и откровенно признался:

— Так точно, новичок.

— В таком случае, — снисходительно обратился он ко мне, — могу лишь дать совет.

Я согласно кивнул.

— Собирайте Древнюю Азию, юноша! К ней у нумизматов до сих пор нет должного интереса. А это очень печально. Ведь здесь скрываются такие невероятные запасы знаний! — Он сунул мне под нос средней толщины книжицу. — Вот, пожалуйста, «Монеты Рожаддина, уйгурского повстанца». Издание семьдесят третьего года. Уже сейчас редкость. Или вот «Монеты Китая» Быкова. Всего двадцать рублей прошу.

Я поблагодарил его за совет и двинулся дальше.

Конопатого парня из краеведческого музея я увидел издалека. Он с видом знатока шагал вдоль рядов с открытыми альбомами и аккуратно разложенными прямо на столе нумизматическими сокровищами. Стараясь не привлекать к себе внимания, я двигался за ним. Мне вдруг очень захотелось посмотреть, как он будет вести свои торговые дела. Кроме того, мне казалось, что увидел я его там, в музее, неспроста. Вот ведь и на эту толкучку попал только благодаря ему… В это время Василий, во всяком случае так называл его мужик в кепке, остановился у одного торговца монетами. Того окружало несколько пацанов с горящими глазами.

— Это и есть гривенник, — с удовольствием наблюдая за реакцией мальчишек, голосом учителя пояснял мужик. — И чеканился он во времена Елизаветы Петровны. А знаете, кем она была?

— Царевной, — с готовностью выпалил один из пацанов.

— Не царевной, а царицей, — усмехнулся мужик. — А еще дочерью Петра. А вот эти большие медные лепешки — знаменитые екатерининские пятаки.

— А «сибирские», с бобрами, у вас есть? — неожиданно для всех и чересчур громко поинтересовался Вася.

Все враз обернулись в его сторону.

— Простите, не расслышал… — медленно произнес хозяин екатерининских пятаков.

— Ну, с бритыми бобрами! — самодовольно повторил конопатый.

— Вы, по-видимому, имеете ввиду стриженых собольков? — поинтересовался кто-то со стороны.

По тому, как веснушчатое лицо верзилы залилось краской, даже пацанам стало ясно, что Вася облажался. А потом грянул смех. Да такой, что зазвенели стекла в оконных рамах. Вася тоже заулыбался, и дождавшись, когда окружившие его перестали смеятся, заявил:

— Стриженые соболя или бритые бобры, не все ли равно?! Вы мне ответьте, у вас «сибирские деньги» есть?

Мужчина, к которому Вася обращался, махнул ему рукой:

— Иди здесь вот погляди!

Я протиснулся через частокол подрастающего поколения коллекционеров и тоже стал рассматривать предложенные мужиком на обмен и продажу экспонаты. Сразу бросалось в глаза, что и он специализировался на различных предметах собирательства. На его лотке наряду с нумизматическим материалом красовались наградные кресты царской России, немецкие знаки отличия времен первой и второй мировых войн и еще многое другое. Однако мое внимание привлекла пачка старых фотографий. Черно-белые снимки были накрест перетянуты бечевкой. Что именно так заинтересовало меня в этих немых свидетелях давно минувших дней я, наверное, не смог бы объяснить. На верхнем, и единственном доступном взгляду снимке были запечатлены две девушки в косынках рядом с каким-то допотопным трактором.

— Я мог бы просмотреть эти снимки? — прозвучал мой вопрос.

Мужчина без особого желания стал распутывать бечевку. При этом сразу расставил все точки над «и»:

— Только продаю я их все вместе. Комплект.

Я принял освобожденные от «пут» фотографии из его рук и стал их рассматривать. При этом я чувствовал на себе пытливый взгляд их хозяина.

— Вы ищете что-то определенное? — наконец спросил он.

Боже мой, как я ненавидел этот вопрос! Самый распространенный и надоедливый вопрос на любой тусовке коллекционеров. Вопрос, на который зачастую нечего ответить. Ибо если признаться, что тебе просто интересно взглянуть поближе на ту или иную вещь, то можно сразу рассчитывать на своеобразный разгоняй со стороны хозяина этой самой вещи. Мол, здесь вам не музей! Что здесь рассматривать! Либо покупаете вещь, либо даже нечего ее трогать. Вот и приходится выдумывать очередную отговорку. Правда, зачастую ответ звучит откровенно нелепо. Конечно, только в том случае, если ты действительно не представляешь себе, что тебя по-настоящему интересует. Я быстро перетусовывал фотографии в надежде пересмотреть их раньше, чем мне пришлось бы отвечать на его вопрос. И тут я чуть не вскрикнул. Изображение, которое бросилось мне в глаза на очередной карточке, настолько меня поразило, что я на какое-то мгновение просто потерял связь с окружающим меня миром. Я буквально впился глазами в картинку… Там, на фоне хвойного леса, было запечатлено ветхое строение, точь-в-точь похожее на то, что приснилось мне в автобусе. Тот самый сарай! Я не верил своим глазам. Мало того, у входа в него фотокамера захватила группу мужчин. Военных. Среди которых эффектно и сразу выделялся мужчина в черной кожанке. Схватив лежащее тут же на столе увеличительное стекло, я с замиранием сердца расположил его над изображением. Когда я наконец рассмотрел лицо человека, а также предмет, который он держал в руках, мне вдруг стало дурно. Такого просто не могло быть! Прямо какое-то наваждение!

— Сколько вы хотите за эту карточку? — не глядя на продавца, резко спросил я.

— Я же вам уже сказал, молодой человек, что они продаются только вместе. Тридцать рублей — и фотографии ваши, — пытаясь понять, что это вдруг со мной произошло, ответил он.

— Я заплачу вам десять рублей за эту единственную фотографию, — недолго думая предложил я. — Согласны?

Мужчина молча забрал у меня карточку и теперь тоже внимательно изучал ее. Цена, которую я ему предложил за одну-единственную фотку, была высокой. Даже очень. И, видимо, именно это обстоятельство наводило его на мысль, уж не продешевил ли он. Все-таки забавная это вещь — человеческая психика!

— Идет! — резко согласился он, так и не сообразив, с чего это я вдруг так высоко оценил один из объектов, выставленных им на продажу.

На этом посещение тусовки барнаульских коллекционеров для меня закончилось. Я вихрем летел по городу, лишь изредка поглядывая на план Барнаула. У Демидовского столпа я был уже в два часа дня. Первые несколько минут я метался по небольшой площади словно тигр в клетке. Пока наконец не вспомнил, что встреча с лейтенантом Синицыным у меня назначена на три. От обиды хотелось просто выть. И все же я нашел в себе силы успокоиться и посмотреть на события последнего часа уже более осмысленно. Бесспорно, это была великая удача, что среди такого огромного количества интересных вещей именно эта более чем скромная черно-белая фотография привлекла мое внимание. Да что там внимание! Что она находилась там, не где-нибудь, а как раз в той стопке фотодокументов, которые я ни с того ни с сего стал вдруг рассматривать. Вот уж точно, указание свыше! «А может быть, я какой-нибудь там ясновидящий?! — ужалила меня в затылок дерзкая мысль. — Что-то вроде Чумака?!» Я расхаживал вокруг постамента. И даже не решался задуматься над той, почти мистической, связью между страшным сном в автобусе и находкой последнего часа. Почему-то даже одно только представление остаться один на один с моими, возможно, не ко времени поспешными, выводами меня здорово пугало. И тогда я решил пока отвлечься. А возможность поразмышлять на эту тему предоставить позже своему старшему товарищу.


Глава 1 | Секрет рисовальщика | Глава 3