home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

Ноябрь 1988

Автобус трясло. И это не очень-то способствовало поднятию моего настроения. За грязным стеклом с трудом угадывались очертания однообразного ландшафта — бескрайней заснеженной степи под свинцовым зимним небом. Километр проползал за километром, однако ничего не менялось. Словно бы кто-то нарочно наклеил на стекло передо мной выцветшую фотографию… В салоне было шумно. Многие уже успели здорово набраться. Где-то сзади надрывно звенела струнами раздолбанная гитара. Мои спутники, такие же, как и я, призывники, беззаботно горланили. И их не очень-то и заботило, доходит ли сказанное ими до собеседников. Я прислушался. Но в этом гаме трудно было расслышать что-либо путное. Тогда я прислонился лбом к холодному окну и задумался. Перед внутренним взором стали проплывать лица тех, кто пришел проводить меня в клуб «Юность»…

Первым появилось заплаканное лицо матери. Казалось, она не выдержит напряжения и вот-вот потеряет сознание. Оно и понятно — вот и ее младшенького забирают в армию (мой старший брат, Лев, к тому времени уже полтора года служил под Оренбургом). Отец. Он всячески скрывал свои чувства. Однако нездоровая бледность на лице и нервный взгляд выдавали и его с потрохами. Их волнение перекинулось и на меня… Пытаясь не встречаться с родителями глазами, я мысленно просил у них прощения, хотя и не мог объяснить себе, в чем же заключается моя вина. Быть может, в том, что я родился на свет? Или в том, что заставил их заботиться обо мне в течение восемнадцати лет, а теперь уезжаю на целых два года?

Мои друзья-одноклассники Валерка Ильин и Серега Буксбаум то появлялись в толпе провожающих, то снова исчезали. В те минуты мы еще не совсем явно осознавали, что предстоящая разлука неизбежна. Каждый из нас пытался оттянуть тот самый момент расставания. И каждый из нас прекрасно понимал, что это невозможно… А что будет после? Об этом, наверное, никто и не думал. И еще, почему-то, вспомнилось крепкое рукопожатие двоюродного брата Сергея. В ночь перед отъездом мы с ним долго сидели в моей комнате. Вспоминали беззаботную юность и слушали «Европу».

От грязных улиц Целинограда тянуло безнадегой. А от окна холодом. Я не любил этот застывший в морозной дымке совершенно чужой для меня город. Не любил и побаивался его. Истоки моего страха скрывались в далеком детстве. Когда мне было лет пять, у меня был друг. Его звали Сергей Ненахов. Он рос без отца. Потому что его отца убили бандиты. И случилось это в Целинограде. С тех пор Целиноград стал для меня бандитским городом.

Автобус, переваливаясь с боку на бок, въехал в распахнутые металлические ворота сборного пункта. Когда мы выгрузились и построились для проверки, мне удалось осмотреться получше. Мы находились на территории какой-то воинской части. Несколько ветхих двухэтажных зданий возвышались над солидных размеров площадью. Кругом сновал народ. В основном такие же молодые парни, как и мы. Там и тут мелькали фуражки офицеров внутренних войск. Нас построили в колонну по четыре и заставили продемонстрировать содержимое своих сумок и рюкзаков. Все объяснялось очень просто. Искали холодное оружие и спиртное. Изъятие производилось во избежание, как нам тут же и объяснили, несчастных случаев. Двухэтажные здания оказались казармами. В них нам предстояло коротать время, прежде чем за нами приедут «покупатели». Так здесь называли представителей различных воинских частей со всего Союза. Они приезжали, набирали себе нужное количество молодых людей и скрывались с ними в неизвестном направлении. Только здесь я понял, что совершенно не подготовлен к жизни вне дома: что не смогу с аппетитом съесть заботливо завернутую матерью в целлофан жареную курицу, что не в состоянии снять даже на ночь отцовского пальто с капюшоном, не рискуя расстаться с ним навсегда. И ни за что на свете не смогу сходить по нужде, ибо даже от одной мысли о том, что для этого мне придется карабкаться на метровой высоты гору из заледенелых фекалий и потом восседать там наподобие орла у всех на виду, меня бросало в дрожь. Тоска душила, наполняя глаза слезой. Но я понимал, что нельзя! Нельзя плакать. Нельзя сдаваться.

В казарме было полно народу. А на в беспорядке расставленных в помещении деревянных лавках не хватало места. Кто-то, коротая время, дремал прямо на полу. Никто ничего не знал. Чем темнее становилось снаружи, тем громче становились голоса подогретой алкоголем молодежи. Несмотря на проведенный ответственными лицами досмотр спиртное в казарме текло рекой. Но удивляться не приходилось. Достаточно было выйти из здания и преодолеть расстояние до высокой стены, опоясывающей территорию сборного пункта. Там, снаружи, приплясывали на морозе те, кто безо всякого зазрения совести хотел быстро «разбогатеть» за счет восемнадцатилетних балбесов. Ибо родительские деньги, положенные призывнику в дорогу, с легкостью обменивались на стеклянную посуду самых разных размеров, с мутной, сомнительного происхождения, жидкостью внутри.

Спать нам предстояло этажом выше. Кроме четырех рядов двухэтажных нар здесь ничего больше не было. При этом два ряда тянулись по центру помещения, остальные — вдоль стен непонятно-грязного цвета. Нары имели приподнятое изголовье и до середины были обтянуты изрезанным и изорванным дерматином. Никакого постельного белья не было и в помине. Одеял тоже. Мы в недоумении переглядывались. Однако объяснений ждать было неоткуда. Последовал сигнал занимать места. Спать ложились в верхней одежде. Благодаря именно такому расположению нар на них разместилось вдвое больше людей. По самым грубым подсчетам, нас было не меньше трехсот человек. Всем дали команду лечь на правый бок. Прогуливающийся в проходе офицер, не обращая никакого внимания на сыплющиеся со всех сторон шутки, сообщил, что каждые два часа будет даваться команда перевернуться. А потом выключили свет.

Прошло два дня. Все съестное было давно съедено. Пили из-под крана. Конечно, можно было бы что-нибудь купить в расположенном на первом этаже киоске. Однако нам не повезло. Наступили выходные, и киоск вот уже второй день оставался закрытым. Народу стало значительно меньше. Очень многих уже «раскупили». На натянутой серой простыне мелькали кадры какого-то давно надоевшего всем фильма. Кто-то, не дожидаясь отбоя, уснул тут же, на лавке. Остальные, бледные от недоедания и припухшие от недосыпания, словно нахохлившиеся воробьи, уставились в никуда.

— Майзингер! На выход!

Я вздрогнул. В дверях стоял военный с капитанскими звездами на погонах.

«Началось!» — пронеслось в голове.

Поезд шел в Ташкент. Два вагона были до упора набиты призывниками. Шум, гам, холод и вонь, в общем, все повторялось…

Когда мы наконец-то сошли на перрон в столице Узбекистана, на нас страшно было смотреть. Одетые в лохмотья, а то и вовсе полуголые, мы напоминали шайку разбойников из ополчения Петра Болотникова. Мой вид тоже изменился. Отцовское пальто, то самое, которое я обещал матери выслать домой в посылке, исчезло. А под неизвестно откуда взявшейся телогрейкой светила дырками не совсем свежая майка. Пока я спал в поезде, у меня украли ботинки. Ноги пришлось обмотать разорванной рубашкой. Мне было стыдно и в то же время откровенно весело.

В Самарканд приехали затемно. Очень хотелось по-маленькому. Тяжеленные металлические ворота с невероятным шумом отползли в сторону. Одинокий прожектор освещал выложенную бетонными плитами площадку и примыкающую к ней стену какого-то строения. Стена казалась свежепобеленной. Еще как следует не отошедшие от долгого переезда, мы крутили головами, надеясь обнаружить туалет. Двигались медленно и с трудом. Боль в мочевом пузыре отдавалась в мозгу. Кто-то, не выдержав, пристроился у побеленной стены. А вскоре к нему присоединились и остальные. Забегая вперед скажу, что эта стена красилась чаще, чем какая-либо другая. Об этом я догадался уже следующим утром, размазывая вонючие белила по шершавой, с желтыми разводами, поверхности.

И началась «учебка». И потянулись дни за днями, соревнуясь в своей бессмысленности с коммунистическими лозунгами, а по своей ненужности с заячьим стоп-сигналом. Так прошло два месяца.

Однажды, совершенно для меня неожиданно, я был вызван в штаб. А дело в том, что вот уже несколько недель подряд я, в обществе двух других парней, занимался оформлением нового офицерского «чипка» (кафе). Как только в части узнали о моих художественных способностях, жизнь моя в корне изменилась. После завтрака я вместо того, чтобы оттачивать свою военную выправку на плацу, уходил в небольшое помещение в центральном здании части, оборудованном под художественную мастерскую. Там мы рисовали на внушительных размеров полотнах, стараясь передать во всех этих березах, плакучих ивах и лесных озерцах ностальгию по бескрайним русским просторам. И нужно признать, у нас это недурно получалось. Периодически к нам заглядывал кто-нибудь из офицерского состава, чтобы, якобы, проконтролировать нашу работу. В действительности же, чтобы попить чайку и позаигрывать с единственной женщиной в нашем коллективе художников. Ею являлась двадцатилетняя красавица — дочь замполита части. Когда гигантские полотна были готовы, их перенесли в безвкусно оформленное помещение кафе. Посчитав мою работу самой лучшей, ее водрузили над бутафорским камином. На каждого, кто переступал порог забегаловки, картина производила сильное впечатление. Во всяком случае, так утверждали многие. Я потом не раз пытался понять, какое именно впечатление. Может быть, это был страх того, что гвоздь когда-нибудь не выдержит. И весь этот лес и озеро за ним могут в любой момент навернуться на головы спокойно уплетающих плюшки офицеров. А может быть, при созерцании этой картины молодым офицерам, «сосланным» в эти малоподходящие для человеческого обитания места вообще и для успешной военной карьеры в частности, приходили на ум мысли о суициде. Как бы там ни было, но именно мои художества и сыграли роковую роль в моей дальнейшей судьбе солдата. Однажды меня вызвали в штаб.

За старым и обшарпанным столом сидели двое. Один из них, пожилой мужчина с умными глазами Деда Мороза, был в штатском. Серый костюм в полоску, песочного цвета рубашка и желтый галстук. Однако что-то, пока еще мне не совсем ясное, сразу выдавало в нем военного. А может, я просто поддался искушению и слишком сильно доверился виду его галстучной заколки. Последняя была выполнена в виде парашютиста. Второму мужчине, в форме офицера внутренних войск, можно было дать от силы двадцать восемь лет. Перед ним на столе лежала черная кожаная папка и несколько листков бумаги, исписанных мелким почерком. В длинных, тонких пальцах он нервно теребил дешевую авторучку.

— Майзингер Вячеслав Владимирович, уроженец села Максимовка, Балкашинского района, Целиноградской области, — произнес он, не глядя на меня, и, сделав короткую паузу, продолжил: — 1970-го года рождения, образование среднее, холост.

После этого он поднял на меня свои неприятные, насквозь пронизывающие глаза и спросил:

— Почему холост?

Я совершенно не ожидал такого вопроса и поэтому растерянно молчал. А если точнее, я вообще не ожидал никакого вопроса. Мое и без того неважное настроение стало отвратительным, и я откровенно загрустил. Вспомнилось, как месяц назад нас, вновь прибывших, уже вот так же раз вызывали в штаб. Тогда весь смысл разговора с неизвестными сводился к тому, что от нас ожидали сотрудничества в деле борьбы с нарушителями воинского устава. А проще сказать, вербовали в стукачи.

«Неужели я им чем-то приглянулся, и они решили в очередной раз попробовать сделать из меня сексота?» — пронеслось в моей голове. Хотя этих двоих я видел впервые. Много позже я узнал, что они приезжали вообще только из-за меня.

— Почему молчим? — спокойным тоном поинтересовался все тот же военный.

— Холост — потому что не женат, товарищ капитан, — выпалил я, не придумав ничего более умного.

Сидевшие за столом улыбнулись.

— Пока еще старший лейтенант, — поправил меня офицер, — Пора бы уже разбираться в воинских званиях, товарищ солдат.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, это я от волнения.

— А чего же вы так волнуетесь? — вступил в разговор «Дед Мороз».

— Не знаю, — ответил я просто, — видимо, еще не привык.

— А вот это уже зря, — снова взял слово старший лейтенант, — поди, уже два месяца в части. Пора уж и забыть про мамкины пирожки.

Я молча ждал, что будет дальше, не совсем понимая, при чем здесь мамкины пирожки.


Февраль 1989

За окнами вагона катило свои волны-барханы песчаное море под названием пустыня. День шел на убыль, и лучи заходящего солнца жгли костры на далеких горных хребтах. Я смотрел на всю эту до сих пор незнакомую мне азиатскую красоту через замызганное окно тамбура, и даже сам не заметил, как затосковал. Полная неизвестность относительно моего будущего, быстро увеличивающееся расстояние от дома и унылый пейзаж за грязным стеклом не очень способствовали поднятию моего настроения. На гребне одного бархана показался варан. Он бросился бежать параллельно поезду, словно решил потягаться с ним в выносливости.

«Ну вот, — пронеслось в голове, — и занесла меня судьба туда, где лишь вараны бегают».

Моим сопровождающим был молодой старшина-сверхсрочник. Он только тем и занимался, что заказывал нам чай. Зеленый чай без сахара. При этом выпивал и мой тоже. Наверное, догадывался, что я без сахара не пью.

— Эх, — обратился он ко мне, когда я зашел в купе и занял свое место на нижней полке, — вот сдам тебя на новом месте и дуну в отпуск, на родину.

— Это куда? — только из вежливости поинтересовался я.

— В Саратовскую область. Там у меня мать.

Я снял пыльные солдатские ботинки и задвинул их под полку. Расстегнул и повесил на крючок широкий кожаный ремень. В полумраке тускло светилась начищенная пастой ГОИ пряжка. Приняв горизонтальное положение, я с удовольствием вытянул ноги. Роль подушки играл не совсем чистый тюфяк без наволочки. Заложив руки под голову, я стал думать. А чтобы мой спутник не тревожил меня своими дурацкими высказываниями, я закрыл глаза.

Из необъятных глубин памяти перед моим внутренним взором снова возникли те двое…

— Вы хорошо рисуете, не так ли? — старший лейтенант с интересом посмотрел мне в глаза.

— Так точно, рисую.

— Где-то учились?

— Заканчивал детскую художественную школу в Степногорске. Четырехлетку.

Следующий вопрос задал человек в штатском. И этот вопрос показался мне несколько странным.

— Ваш отец — учитель биологии. Мать преподает химию. Как вы сами оцениваете свои знания по обоим этим предметам?

Я удивленно двинул бровями:

— И по химии, и по биологии у меня пятерки.

— Ну, это не удивительно в семье, где родители учителя, и преподают именно эти предметы.

Было заметно, что мой ответ не произвел на него впечатления.

— Мне интересно ваше личное мнение относительно ваших же знаний этих наук.

С минуту я думал, а потом честно признался:

— С биологией у меня никогда не было проблем. Наряду с историей она относилась к моим любимым предметам в школе. Что же касается химии, то она мне никогда особо не нравилась. Отсюда я могу оценить свои знания по биологии как довольно хорошие. А по химии — сносные.

Этим ответом он остался доволен. Его следующий вопрос прозвучал для меня еще более неожиданным:

— Известно ли вам такое понятие, как криптозоология?

— Да, — не задумываясь ответил я, — это наука о малоизвестных и совершенно неизвестных животных формах.

«Дед Мороз» явно не ожидал от восемнадцатилетнего парня такого ответа. Он на мгновенье замер с открытым ртом. Но тут же вновь ожил:

— О каких животных в этом случае идет речь?

Я неуверенно пожал плечами:

— Зебра Квага, дронт, открытый лишь в начале этого века олень Давида, латимерия.

— Ага, — довольно согласился тот, — это те животные, в существовании которых уже никто не сомневается…

Оба теперь пристально смотрели на меня. Под этим совершенно не враждебным взглядом я все же почувствовал себя очень неловко.

— Вы, наверное, имеете сейчас в виду мифических существ? — осторожно поинтересовался я.

Оба продолжали молча наблюдать за мной.

Тогда я стал перечислять:

— Морской змей, чудовище озера Лох-Несс, йети…

— Прекрасно, — коротко прервал меня старший лейтенант. — А скажите, рядовой Майзингер, что вы думаете по поводу бесплотных существ или, скажем, обитателей потустороннего мира?

Откровенно говоря, этот вопрос сбил меня с толку. «Какого черта?! — пронеслось у меня в голове. — Они что, издеваются надо мной? Что им вообще от меня нужно?» Я облизал покрывшиеся сухой корочкой губы и произнес:

— Простите, товарищ старший лейтенант, но я вас не совсем понимаю…

— Духи, призраки, оборотни, вампиры, восставшие мертвецы и тому подобные.

«Эти козлы точно решили надо мной поиздеваться», — подумал я про себя. А вслух сказал:

— А разве ими тоже занимается криптозоология?

— Отвечайте на вопрос! Меня интересует ваше мнение насчет названных мною… существ, — не уступал офицер.

— В них я не верю.

— Почему?

— Потому что ничего о них не читал. А то, что долетало до моих ушей, больше напоминало школьные страшилки про желтые глаза и гроб на колесиках, — совершенно серьезно отрапортовал я.

Они весело рассмеялись.

— То, что вы ничего не читали на эту тему, никого не удивит. Литература такого содержания практически не печатается на территории Советского Союза, — возразил мне штатский из них.

На этом мой «допрос» окончился. Старший лейтенант что-то занес в свои бумаги, обменялся парой тихих слов с коллегой и коротко сказал:

— Рядовой Майзингер, вы можете идти.

Нас уже встречали. Двое военных в «афганке» без знаков отличия. Старший из них представился майором Галкиным. Сверхсрочник передал им какие-то бумаги и снова исчез в духоте вагона. Не успел я сойти с подножки, как состав тронулся. Майор Галкин окинул меня внимательным взглядом и приказал следовать за ними. Нас ждал зеленый УАЗ. Я расположился на заднем сиденьи, в то время как Галкин занял кресло рядом с шоферским. Второй мужик сел за руль. Ехали мы никак не меньше двух часов. На мой взгляд, по абсолютному бездорожью. Белая пластиковая канистра с водой, сделавшая уже не один десяток кругов, почти опустела. Все это время майор с интересом изучал полученные от моего провожатого бумаги. Никто не разговаривал. От постоянной тряски, неудобного сидения и замешанной на желтой пыли духоты у меня разболелась голова. И в этот момент я встретился взглядом с майором Галкиным. Его темные, пытливые глаза бурили меня через зеркало водителя.

— Потерпи, солдат, — обратился он ко мне по-отечески, — уже скоро будем на месте.

Этим местом оказался строительный вагончик, поставленный на бетонные сваи. То есть по виду он походил на бытовку строителей. Обшитый теми же широкими и длинными рейками, и даже с двумя окошками в аккуратных рамах. По размерам же он свободно мог соперничать с железнодорожным вагоном. К нему примыкала небольшая трансформаторная будка. Во всяком случае, мне это сооружение напоминало таковую. Кроме нескольких десятков бочек из-под керосина, наполненных доверху водой, кучи каких-то труб, балок и шлангов чуть в стороне, на этом конце света ничто больше не бросалось мне в глаза. И все же что-то, какая-то маленькая деталь, никак не увязывалось во всей этой картине совершенной заброшенности и безнадеги. Что именно, я понял пятью минутами позже, когда вслед за своими новыми знакомыми поднимался по ступенькам. Тихое, неясного происхождения гудение привлекло мое внимание. Я поднял вверх глаза и на мгновенье замедлил шаг. Крыша «вагончика» была буквально утыкана антеннами и уставлена металлическими ящиками и коробками непонятного мне назначения. И все эти антенны, провода и агрегаты выглядели нереально чистыми и ухоженными.

Внутри вагона было прохладно. Под выгнутым потолком вращали лопастями два вентилятора. Внутренности этого своеобразного помещения были поделены на отсеки-комнаты. При этом на противоположной стороне от входа также находилась дверь. Как я узнал позже, весь комплекс состоял из пяти таких отсеков, соединенных между собой. Эта дверь и вела в один из них. Странно, а ведь со стороны входа о присутствии других пристроек ничто не говорило. Комнату, в которой мы оказались, можно было сравнить с гостиной городской квартиры. Посередине комнаты стоял большой стол. За ним, по обе стороны от противоположной двери, довольно удобные диваны. Все мало-мальски свободное пространство стен было использовано под книжные полки. Короче говоря, не стены, а одна большая книжная полка. И вся эта огромная, разлапистая книжная полка была буквально забита книгами. Такое количество изданий мне приходилось видеть разве что в книжном магазине. Первой посетившей меня в эти моменты мыслью было: уж не в армейскую ли библиотеку я попал? А может быть, это какая-то уж очень большая ленинская комната? Может быть, наряду с уставами всех родов войск здесь еще собраны труды и всех мировых классиков коммунизма? Так это было или не так, но дух у меня захватило по-настоящему.

— Присаживайся, — обратился ко мне майор Галкин, — свой вещмешок пока можешь у входа оставить.

Я сел за стол. Галкин занял место напротив меня, бросив свою новенькую планшетку на скатерть. Его коллега плюхнулся на диван.

— Кстати, это лейтенант Синицын, — кивнул в сторону нашего водителя майор.

Мы обменялись с лейтенантом взглядами.

— Сразу скажу, что попал ты, солдат, на засекреченную точку, — открывая планшетку, сообщил Галкин.

«Что же это за точка такая? — подумал было я, — Судя по антеннам на крыше, ее можно отнести к связи. А если брать во внимание птичьи фамилии состава, к… орнитологической станции». Эта мысль настолько мне понравилась, что я чуть не заржал. Но вовремя сдержался.

— Тебя, рядовой, к нам прислали по убедительной просьбе командования. Однако для тебя это не означает никаких привилегий. Нам стало известно, что ты рисуешь. Это главный аспект, говорящий в твою пользу. К тому же, остальные твои показатели нас тоже устраивают.

Я сидел и, признаться, ни черта не понимал. Какие показатели? Что за аспект?

Майор тем временем продолжал:

— Твой предшественник, к сожалению… уже уволился.

Мне показалось, что при этих словах голос офицера дрогнул.

— Талантливый был парнишка, — продолжал майор, — ну да что поделаешь…

«Что же это он о моем предшественнике как о покойнике говорит?» — пронеслось в голове.

Галкин заметил перемену в моем лице и, видимо, расценил ее правильно. Потому как тут же поправился:

— Ты не подумай ничего такого! Он действительно две недели назад… Короче, уволился в запас.

Я попытался припомнить сегодняшнее число. Получалось, что мой предшественник уволился в первых числах февраля…!!! Такого просто не могло быть! Увольнение из армии, так же как и призыв в оную, происходило только два раза в год. Весной и осенью! И исключения, насколько мне было известно, делались только в одном случае… СМЕРТЬ! Мне вдруг стало не по себе. И все же я тут же попытался найти объяснение происшедшему. «Парнишка, наверное, любил выпить, — думал я, — а бутылку прятал… ну скажем, в той самой трансформаторной будке. Вот! И однажды, опять же с бодуна, полез за ней, да не за то взялся!!! А что?! Вполне жизнеспособная версия!» Но что-то подсказывало мне, что все мои рассуждения на этот счет — совершеннейшая чушь. Однако предположение, что с моим предшественником действительно случилось что-то страшное, уже перерастало у меня в уверенность.

С другими обитателями «точки» я познакомился за ужином. Как выяснилось, библиотека, так здесь называли помещение с большим столом посередине, являлась одновременно и столовой. В семь вечера за столом собрались все восемь человек нашего небольшого коллектива. Майор Галкин, занявший место во главе стола, был самым старшим по званию из всех присутствующих и руководил остальными. Кроме него, лейтенанта Синицына и меня, здесь были еще капитан Стриж, старший лейтенант Журавлев, старший прапорщик Щеглицкий, старшина Дятлов и сержант-армянин Воронян. Последний, как я узнал позже, почти все время проводил на кухне и числился поваром. И надо признать, что поваром он был превосходным. Стол, уставленный самыми разнообразными блюдами, мог, наверное, соперничать по изысканности с любым столичным рестораном. Чего здесь только не было! После солдатской столовки мне он показался скатертью-самобранкой из русских волшебных сказок.

— Ну, сержант Воронян, сегодня ты просто превзошел самого себя! — глядя на дымящееся жаркое, похвалил повара Галкин.

— Рад стараться, товарищ майор, — весело отозвался армянин. Его, не обиженного природой ростом и физической силой, просто распирало от гордости.

— Товарищи, — Галкин обвел присутствующих серьезным взглядом, — позвольте мне представить вам нашего нового коллегу и… — он сделал короткую паузу, словно обдумывая следующее слово и закончил: — Короче, рядового Майзингера.

Все как по команде посмотрели на меня, отчего мне стало совсем неловко.

— Прошу вас всех отнестись к положению этого человека с большим пониманием и помогать ему во всех его начинаниях.

И снова я ничего не понял. О каком таком положении только что говорил майор? При каких таких начинаниях я буду нуждаться в помощи этих пока еще незнакомых мне людей? Однако испортить себе аппетит всеми этими вопросами я не успел. Майор Галкин дал команду приступить к еде. Ели молча. Угощение действительно было превосходным. Такого количества закусок и соусов я ни до, ни уже после своей службы в армии не видел. Когда все насытились и со стола было убрано, майор Галкин обратился ко мне:

— А скажите-ка нам, рядовой Майзингер, не случалось ли в вашей жизни чего-нибудь совсем уж невероятного?

— Простите, товарищ майор, вы это в каком смысле? — При этом я по-военному подобрался. Меня здорово сбивала с толку его манера обращения ко мне. Раз на ты, раз на вы.

— В прямом. Я имею в виду происшествия, которым нет разумного объяснения. И расслабьтесь, рядовой.

Я призадумался. Еще неделю назад такой вопрос меня бы наверняка озадачил. Но после беседы с теми двумя в самаркандской учебке я уже примерно знал, как на такие странные вопросы отвечать.

— Нет, — откровенно заявил я. Но, видно, получилось у меня это «нет» не слишком убедительно. Потому как Галкин улыбнулся. Остальные же продолжали с интересом разглядывать меня.

— Хорошо, — согласился майор, — допустим, в твоей пока еще недолгой жизни ничего удивительного не происходило. А может быть, ты попросту не расценивал такого рода происшествия как нечто неординарное?

Я поиграл желваками и, сам не знаю почему, стал рассказывать:

— Когда я совсем еще ребенком был, случилось так, что я неудачно упал и вывихнул себе ключицу.

— Ага! И что же было дальше?

— Мы тогда жили в деревне. И была там одна женщина. По имени… баба Груня. Во всяком случае, так ее все называли. Так вот она слыла знахаркой и ведуньей. К ней меня и повели.

— А почему же не сразу в больницу? — задал разумный вопрос капитан Стриж.

— Не знаю, — честно признался я, — точнее, не могу вспомнить. Может, это на выходные было. И только районная больница работала. А туда еще добираться нужно было. Да и время… в общем, зимой это произошло.

Капитан кивнул, мол, продолжай.

— Помню, что должны мы были к ней лишь вечером идти. Мать коробку дорогих конфет с собой взяла. Я тогда еще подумал, что хорошо быть бабой Груней, если каждый вот так ей конфеты носит. Не знаю, ни как мы к ней пришли, ни о чем мои родители ее просили. Ни даже как она выглядела, эта самая баба Груня. Но вот хорошо запомнил, что когда она мне руку крутила, то постоянно что-то нашептывала. А потом меня минут на десять без присмотра оставили. И направился я гулять по дому бабы Груни. Мать, правда, окликнула меня пару раз. Но голос бабы Груни сообщил, что за меня не стоит беспокоиться. Я шел по какому-то длинному и темному коридору. По обеим его сторонам угадывались дверные проемы. Они были совсем черные. В один из них я и шагнул. Поначалу меня окружала совершенная тьма. Но скоро глаза к темноте привыкли, и я стал различать очертания различных предметов. А когда поднял голову, то увидел сквозь дыры в шифере звезды. Уже сейчас я понимаю, что это была не комната. Скорее всего, я попал во двор. Где все постройки от дождя и непогоды были защищены навесом. Откуда-то сильно потянуло холодом. На улице, как я уже упоминал, стояла зима. А в следующий момент я уже дрожал от холода и накатившихся на меня волн страха. Я испугался, что заблудился. Конечно, это было глупо. Никто нигде и не терялся. Однако мне тогда не больше трех лет было, и я действительно боялся, что уже не смогу вернуться к родным. А дальше было так… Я заметил вверху какое-то движение. Пусть это звучит странно, ведь было темно, но я все же хорошо рассмотрел силуэт очень большой, нет, просто огромной, и очень старой женщины. Она возлежала на полатях под самой крышей. Видимо, ее потревожили мои шаги, и она приподняла голову. Ее лицо показалось мне страшным. А глаза светились желтым светом. Помню только, что я сильно закричал и бросился прочь. Когда я снова пришел в себя, родители успокаивали меня. А баба Груня, глядя на меня недобрыми глазами колдуньи, раз за разом повторяла: «Тебе все это только показалось. В этом доме кроме меня никто не живет».

На этом я закончил свою историю.

— И это ты называешь удивительной историей? — улыбнулся старший лейтенант Журавлев.

— Во всяком случае, это чистая правда! — задетый за живое его улыбкой, отозвался я.

Мои собеседники обменялись ничего не говорящими взглядами. Минуты две стояла тишина.

— Самое удивительное в твоей истории, пожалуй, то обстоятельство, что ты сохранил в памяти события, которые имели место в твоем раннем детстве, — негромко произнес Галкин. И подумав закончил: — Такое не каждому дано!

— Это верно! — согласился с ним капитан Стриж. — Звезды, мерцающие сквозь дыры в шифере — это даже очень романтично!

— Да причем же здесь звезды, товарищ капитан? — сообразив, что в таких беседах я могу говорить с ними на равных, выказал я свое возмущение. — Я ведь и вправду видел ту старуху. Это ж наверняка какая-нибудь ведьма была!

— Хм, так сразу и ведьма! — улыбнулся Стриж. — Присутствие древней старухи в старом доме легко объяснить иначе. Эта могла быть какая-нибудь знакомая бабы Груни. Или даже… ее мать.

— Но баба Груня сама заявила, что в доме живет одна, — не сдавался я.

— И знахарки, и колдуньи, и гадалки, и ведуньи, — в рифму заговорил капитан, — все эти радетели о благе маленького, обиженного судьбой человека, очень дорожат клиентурой и своим привилегированным положением в деревенском обществе. А присутствие в доме родственников могло подорвать некий мистический ореол ее жилища.

— Хорошо, а как же глаза старухи, светящиеся желтым светом? А ее огромный рост? — уже понимая, что эта «битва» мною проиграна, напомнил я. — Разве это не удивительно? Разве это нормально?

— Рядовой Майзингер, тебе было тогда всего три года, — несколько нагловато вмешался в разговор прапорщик, — Чего ты еще хочешь? Я удивляюсь, как это она у тебя вообще в ступе по избе не летала!

Я откинулся на спинку стула с видом «Ну если вы все так хорошо знаете, какого хрена вам тогда от меня нужно?» И, наверное, вид у меня был очень выразительный. Потому как майор Галкин нахмурился. Я тут же сел прямо. И в этот момент мне очень захотелось удивить этих людей по-настоящему. Так, чтобы они поверили мне. Чтобы не ставили больше под сомнение мои слова и серьезнее относились к моим предположениям. Но чем их удивить? Ведь в моей жизни действительно ничего необычного больше не происходило. Я серьезно призадумался. Сколько прошло времени, не знаю. Знаю только, что когда я снова начал воспринимать окружающее, мои новые знакомые, все семь человек, в абсолютном молчании смотрели на меня. Первым заговорил майор Галкин. И его слова не были адресованы никому конкретно:

— Могу поспорить с кем угодно и на что угодно! Сейчас мы услышим действительно занимательную историю!

— Только сразу оговорюсь, товарищ майор, — решился я, — эта история произошла не со мной. А с моей теткой. И рассказала мне ее моя мать…

Тишина.

— Это случилось четыре года назад. У моего деда был «Москвич». Точнее, он у него и сейчас имеется. Только он на нем после того происшествия не ездит. Надо сразу сказать, что мой дед не принадлежит к числу людей, которые хорошо водят машину. Он не обязательно смотрит по сторонам, выруливая с проселочной дороги на асфальт. Может и повозмущаться, если его обматерят за слишком медленное движение на трассе, да еще и не в своем ряду. Но на деревенских дорогах такие водилы скорее правило, нежели исключение. Моя бабушка никогда не любила ездить на машине, а уж тем более с дедом. Ну да я объяснил почему. Получается, что и боялась-то она не напрасно. Однажды, когда они возвращались домой из районного центра, дед не справился с управлением, и машина перевернулась. Сам он отделался лишь испугом, а вот бабушка, видимо, сильно ударилась головой. Рана, правда, была едва заметной, но для кровоизлияния в мозг этого было достаточно. В общем, она умерла, даже не доехав до больницы.

После такого короткого предисловия я сделал небольшую паузу, чтобы оценить реакцию слушателей. Капитан Стриж вынул из кармана брюк пачку «Столичных» и, закурив, бросил ее на середину стола. Его примеру последовали все, кроме меня и майора Галкина. Когда люди приготовились слушать дальше, я продолжал:

— Бабушку знали и любили все, поэтому на похороны собралось полсела. После разъезжались быстро. Мало кому нравится задерживаться на поминках. Мы уехали на следующий день, чтобы на сорок дней снова вернуться. Однако вышло так, что приехать у нас получилось только неделей позже. И вот именно тогда моя мать и услышала от тетки эту жуткую историю.

Таисия Петровна, моя тетка, внешне очень сильно походила на бабушку. Такая же грузная, и те же больные, постоянно отекающие ноги. Она жила одна в маленькой квартирке на первом этаже панельной двухэтажки. Когда умерла бабушка и дед остался один в своем огромном деревянном доме, советом сестер, а их вместе с моей матерью пять, было решено, что тетя Тася переберется к нему. Кто-то же должен был за хозяйством смотреть. Тем более что оно у деда не маленькое. Да и деду одному нельзя было. Мало ли что. В общем, как сестры решили, так и сделали. Уже за неделю до сорокового дня вовсю шла подготовка к нему. Закупали муку, резали и морозили птицу. Народу ожидалось много. За подготовкой к этому важному дню время пролетело быстро. В последний вечер, перед приездом гостей, спать легли поздно. Таисия Петровна расположилась в комнате, где стояла большая деревенская печь. Из комнаты в палисадник выходили два окна. Дед устроился в соседней, на широкой металлической кровати, безбожно продавленной в середине. Уснули быстро и крепко, ибо заботы последней недели выжали из людей все силы.

Неожиданно громкий стук в окно вырвал Таисию Петровну из крепких объятий сна. Она как ужаленная подскочила к нему, впившись затуманенным взглядом в кромешную темноту за стеклом.

— Что? Кто это? — ничего не соображая со сна, громко спросила она.

То, что произошло потом, она запомнила на всю жизнь. Услышанное лишило ее покоя на долгое время.

— Тася! — донесся снаружи негромкий бабушкин голос. — Ты не забыла, какой завтра день?

Внутри тети Таси все оборвалось. Ее ноги подкосились, и она чуть не упала. Однако какая-то неведомая сила заставила ее ответить. И она почти закричала:

— Я все сделала, мама! Все уже готово! Тебе не нужно беспокоиться!

Встревоженный громкими голосами среди ночи, появился дед.

— Что случилось, Тася?

— Все в порядке, папа, — тем же полукриком ответила она и поспешила добавить: — Это я во сне кричала.

От пережитого ей вдруг сделалось дурно, и она бессильно опустилась на край дивана.

В этот момент мой голос изменил мне. И последнее слово я произнес уже фальцетом. Видно, слишком ярко представил себе всю ту чудовищную нереальность ситуации, в которой находилась моя тетка. Подсуетившийся сержант Воронян подал мне стакан с водой:

— Промочи горло, человек, — улыбнулся он одними глазами.

— Что, переволновался? — с совершенно серьезной миной обратился ко мне Галкин, — Ну, да в этом нет ничего удивительного. К такому нельзя привыкнуть.

— Значит, вы мне поверили, товарищ майор? — спросил я.

— Еще бы! — воскликнул капитан Стриж. — У тебя вон волосы на макушке дыбом встали. Такое не сыграешь! Кроме того, твой рассказ не был для нас чем-то новым. Поверь мне, подобное происходит чаще, чем ты себе это представить можешь.

— Как это?

— А вот так! У данного явления даже имеется свое название. Правда, не научное. Конечно, не стоит забывать, что в каждом отдельно взятом случае нужно очень осторожно принимать на веру все сообщенное очевидцем, или, как мы говорим, контактером. Различные обстоятельства могут по-разному повлиять как на само развитие события, так и на результаты наблюдений.

— Уже не говоря о том, — поддержал его Галкин, — что любой материалист, не признающий существование потустороннего мира и выходцев оттуда, нашел бы тысячу доводов, которые превратили бы историю твоей тети в жалкое подобие сказки.

— Какие же доводы, товарищ майор?

— К примеру, ты ведь сам сказал, что с момента похорон твоей бабушки и до известного события у твоей тетушки практически не было возможности как следует отдохнуть. Стресс, скорбь, физическая усталость — все это могло сильно подорвать ее психику. Пережив тяжелую утрату, многие люди впадают в долговременную депрессию, им видится черт знает что. А нередки случаи, когда несчастные попросту накладывают на себя руки.

После этих слов в комнате на какое-то время повисла пауза. Мои новые знакомые, все до единого, словно в каком-то только им известном ритуале, угрюмо опустили головы.

До меня почему-то только сейчас дошло, что мы совершенно нормально беседуем о вещах, которые серьезно как-то и не принято воспринимать. Тогда я решил, что настало время поговорить о том, что меня действительно ожидает на этой точке, а не точить лясы попусту.

— Прошу прощения, — произнес я, — мне можно узнать, чем я на самом деле буду здесь заниматься?

При этих словах Галкин и другие удивленно посмотрели на меня. А я тем временем продолжал:

— Мне что, предстоит здесь что-то оформлять? Какие-то стенды? К примеру, в школе мне нередко доводилось рисовать стенгазеты. И даже…

Но договорить мне не дали. Вслед за майором Галкиным захохотали все мои соседи по столу. Однако смех был очень неприятным.

— Рядовой Майзингер, ты что, офигел? С чего ты решил, солдат, что имеешь право на равных разговаривать со старшими по званию, а? Что касается твоей непосредственной работы здесь, то всему свое время. Как говорится в одной очень хорошей русской пословице, «Не лезь поперед батьки в пекло!» По-армейски же она для тебя должна звучать так: «Не задавай лишних вопросов!»

Он сделал паузу. С его губ не сходила ухмылка, а глаза оставались строгими:

— Если ты действительно думаешь, что мы здесь страшилки друг другу от нечего делать рассказываем, то ты здорово ошибаешься. Тебе к таким вот разговорам теперь придется привыкнуть. Мы их, представь себе, очень любим вести!

Я задумался. Вот здорово, сначала как с равным говорят, а потом — на тебе! Но тут же сообразил, что нелепую ситуацию нужно срочно спасать:

— Виноват, товарищ майор, больше не повторится!

Он пригладил свои светлые волосы, и как ни в чем не бывало, продолжал:

— Постарайся хорошенько вспомнить, что еще рассказывала тебе мама о происходившем с твоей тетей!

— Это, действительно, еще не конец, — спохватился я. — Не знаю, точно это или нет, но по прошествии сорока дней необходимо начисто побелить комнату, в которой находился умерший или умершая. Видимо, это обычай такой.

— Есть такое поверье, — подтвердил капитан Стриж.

— Однако прежде, чем это произошло, моя тетка, как и водится в таких случаях, сначала посоветовалась со старухами. Выслушав ее, бабульки в первую очередь одобрили поведение тетки в ту памятную ночь. Мол, правильно поступила, Таисия Петровна. И тут же научили… Если вдруг в доме или во дворе еще что-нибудь невероятное происходить станет, должна она громко так закричать: «Да пошла ты к черту!» Это, мол, поможет. Потому как после сорока дней уже не душа усопшей приходит, а воистину что-то нехорошее.

У меня снова пересохло в горле, и я отхлебнул из стакана.

— Если верить моей матери, то на следующий день после того, как гости уехали, взялась тетка белить потолки. Уже почти все освежила. Оставался лишь маленький квадратик. Таисия Петровна слезла с табуретки, переставила ее и снова взобралась под потолок. И вот в этот самый момент вдруг над ее головой загромыхало. Такое впечатление, что по чердаку прокатилось колесо. Именно так показалось скованной страхом женщине. Тетя Тася и не помнила, как спрыгнула с табуретки. «Пошла ты к черту!» — закричала она что было сил. И все прекратилось. Она стояла посреди свежевыбеленной комнаты. В распахнутые окна вовсю светило солнце, а она никак не могла в себя прийти. Однако после этого случая больше ничто не нарушало покой моей тетушки.

Мне выделили небольшую комнатку в самом дальнем отсеке, или, как их здесь называли, бараке. В первый вечер я долго не мог уснуть. Вспоминал разговор. Корил себя за то, что так нехорошо повел себя в первый же день знакомства со своим новым коллективом. Человек я по природе тактичный, а здесь вдруг что-то накатило. Сам себя не узнавал. Решил, что завтра еще раз извинюсь за свое поведение. И не только лично перед майором, но и перед остальными. Однако такие размышления не очень-то и способствовали сну. Я сел на кровати и в очередной раз огляделся. Напротив стояла еще одна кровать. Как мне объяснили, она принадлежала моему предшественнику. У изголовья — такая же, как и у меня, скромная тумбочка. На стене — ночник. Я пересел на его койку и убедился, что она ничуть не удобнее моей. Включил свет. Скорее от нечего делать, чем просто из любопытства, открыл дверцу тумбочки. Пусто. Выдвинул ящик. По дну каталось несколько цветных карандашей. Я извлек их из ящика и положил на тумбочку. Красный, синий и зеленый. Ничего особенного в них не было. Я громко зевнул и задвинул ящик обратно. И здесь обратил внимание на странный звук, будто в тумбочке скомкался лист бумаги. Меня это обстоятельство озадачило. Если я не ошибался, тумбочка теперь была совершенно пустой. В таком случае откуда шел этот звук? Я присел перед этим скромным предметом интерьера и снова отворил дверцу. Пусто. Тогда я взял и полностью вытащил единственный ящик. Именно в этот момент на дно тумбочки упал смятый лист бумаги. Значит, моя догадка была правильной. Видимо, бумажка застряла между ящиком и внутренней стенкой. И поэтому ее никто не заметил. Прежде чем поднять листок, я почему-то взглянул на дверь. Странное волнение овладело мной. Почему-то я решил, что разворачивать эту бумажку не имею права. Что-то подсказывало мне, что с ней связана какая-то тайна. И все же я поднял и развернул ее. Вот уж точно говорят, что любопытство — не порок. Это был обычный тетрадный листок в клеточку. И с обеих сторон он был исписан мелким, но очень красивым почерком. При этом писавший явно старался использовать всю площадь бумаги. Поля отсутствовали совсем. И даже сверху не было оставлено места. Строки начинались и заканчивались у края листа. Я стал читать…

«Игнат их сам будто бы видел. В первый раз, с его слов, это случилось лет пятнадцать назад. К самарским озерам он забрел в поисках коровы. Долго искал свою скотину и не заметил, как сбился со знакомой тропинки. А время уже было позднее. Назад в деревню еще топать и топать. Решил Игнат поиски потерявшейся коровы на следующий день отложить. И уже было назад повернул, как вдруг услышал леденящий душу крик. А голос был детский. Здесь-то он и вспомнил рассказы стариков. До этого случая никогда в них не верил. Думал, брехня все это. Прислушался он, но ничего такого больше не услышал. Тогда Игнат решил, что ему просто померещилось. Однако ходу все же прибавил. И снова с дороги сбился. Потому как с озер натянуло туману. И вот тут-то он их и увидел. Говорил, что детей семеро было. А двигались они так, словно по воздуху плыли. Не касались ступнями земли. Игнат смог их хорошо разглядеть, прежде чем те исчезли. Он их так описал: „Лица бледные. Под глазами и у рта синие круги. А по всему телу страшные раны. Будто порубленные они. Один же из них вообще без головы…“ В другой раз, это было месяца через три, он из города возвращался. Вышел на съезде на Михайловку. Туда автобусы не заходят. Попуток тоже не бывает. Да и откуда им быть-то? В деревне, поди, ни у кого машины отродясь не было. Зато почти у каждого лошадь. До Михайловки по дороге еще километров пятнадцать. А если без дороги вдоль озера, не более десяти. До темноты время еще было. Вот он и решил напрямую идти. Часа через полтора добрался до бугров. Время шло к пяти. Но вот небо дождевыми облаками затянуло. Мрачно стало. Бугры уже позади остались, когда он снова, как тогда, крик услыхал. Его словно водой колодезной обдали. А чуть только повернулся — и сразу их увидел. Но когда они над тем местом оказались, где раньше крайняя изба стояла, то начали они прямо на глазах исчезать. Как если бы они сквозь землю проваливались.

Галка, представь себе такое!

Мы заночевали у деда Игната. Я на полу лег. И еще долго потом слушал, как наш майор с ним беседовал. Жуткие вещи ему поведал Игнат. Попробую тебе вкратце весь их разговор передать. Майор спросил его, что это за бугры такие? О них в своих рассказах Игнат не раз упоминал. Тот объяснил, что это все, что осталось от деревни Самарки. Отсюда, кстати, и названия озер. Была, мол, в начале века такая деревенька. Дворов тридцать. Майора заинтересовало, что же общего имеет исчезнувшая с лица земли деревня с призраками? Дед поведал, что однажды, во время Гражданской войны, году в двадцать первом, в деревню прискакали бандиты. В те времена много таких шаек по их местам шастало. Откуда-то прознали они о будто бы спрятанных в местной барской усадьбе сокровищах. Усадьба эта, правда, уже года с восемнадцатого пустовала. Хозяева за кордон подались. Крестьяне, понятно, ни о каких таких сокровищах ничего не знали. Конечно, легенды по округе ходили. Да и старый барин больно уж богат был. Только вот откуда крестьянам знать, где барские сокровища схоронены были. Да и были ли они в действительности, эти самые богатства тут закопаны. Однако атаману шайки такой ответ не по душе пришелся. Он был уверен, что жители деревни о месте захоронения барского клада знали. И приказал он бандитам согнать всех жителей в центре села. Детей отделили от взрослых. А когда бандиты увидели, что и из этого ничего не выходит, они порубали шашками и топорами семерых ребятишек. Но сельчане, видимо, и вправду о тайнике ничего не знали. И тогда атаман приказал спалить деревню вместе с жителями. Напуганных людей загнали в избы и подожгли. Так Самарка перестала существовать.

После этой истории мне всю ночь какая-то чертовщина снилась — изрубленные тела, полыхающие избы. А вечером следующего дня мы отправились на поиски старого пепелища. Обзавелись в Михайловке лошадью с подводой, погрузили на нее свою аппаратуру и отправились. По дороге нам повстречались несколько местных. Они возвращались с самарских озер. Из-под брезентов, которыми были накрыты их телеги, торчали рыбьи хвосты. (Нам Игнат говорил, что озера там кишат рыбой). Мужики провожали нас мрачными взглядами, словно уже больше не надеялись увидеть нас живыми».

На этом предложении текст заканчивался. Я сидел не двигаясь. Размышлял. А мой ничего не видящий взгляд продолжал скользить по строчкам письма. В том, что это было письмо, не приходилось сомневаться. Даже имя адресата имелось. Галка. «Странно все это! — подумалось мне. — И что бы это значило? Что это за Михайловка такая? Где находится? И какого черта они делали в этой Михайловке? Что за расспросы? Что за аппаратура? Ничего не понимаю!» — пронеслось в мой голове. Мой предшественник упоминает какого-то майора… Неужели это действительно майор Галкин? Но тогда… И опять какие-то истории о призраках! Они что здесь, все больные? Может, секта какая-то? Иначе откуда такой нездоровый интерес ко всем этим байкам об изрубленных и безголовых? Б-р-р-р! Меня аж передернуло. Вот, блин, начитался на ночь-то глядя! Но следующая мысль понравилась мне уже больше. Теперь кое-что становилось для меня понятным. Моего предшественника тоже испортили! Да так, что он даже сам страшные истории сочинять начал. И ведь нашел же кому их написать. Своей подруге! Я почему-то был уверен, что упомянутая в письме Галина не кто иная, как подруга моего предшественника. А может, сестренка? Один черт, ерунду он ей нацарапал. Я бросил измятый лист обратно в тумбочку и поднялся. Стрелка на ручных часах показывала половину первого ночи. «Засиделся. А завтра подъем в семь», подумал я.

Всю следующую неделю я только тем и занимался, что рисовал. И рисовал помногу. По приказу майора я делал наброски местности. Наблюдал и зарисовывал немногочисленных обитателей здешних ландшафтов — воробьев да ящериц. Немало работал акварелью и маслом. Кроме того, майор подолгу занимался со мной зоологией и анатомией. Мне приходилось отвечать на самые разнообразные вопросы по ботанике и химии. Надобности во всех этих занятиях я не видел ровным счетом никакой. Однако такое времяпрепровождение мне нравилось. А еще много времени здесь уделялось спортивной подготовке и стрельбе. Один из вагонов был оборудован под тренировочный зал, где стояли самые разнообразные снаряды. Специального полигона для стрельб у нас не было. Поэтому мишени выставлялись прямо в открытой степи. Если еще учесть, что кормили здесь как на убой, то я уже было начинал считать себя настоящим счастливчиком. Ведь так везет далеко не каждому! В сравнении с нормальными армейскими условиями здесь был просто рай. Но на десятый день моего пребывания на «точке» все вдруг резко изменилось. Сигнал тревоги прозвучал в три часа ночи. Быстро одевшись и схватив свой вещмешок, я выскочил наружу. Остальные уже были там. Мы построились. Майор Галкин проверил наше обмундирование и остался доволен осмотром.

— Капитан Стриж, — скомандовал он, — выдать подразделению оружие!

Где-то в темноте застрекотал вертолет.

На вертушке летели не меньше часа. На аэродроме в Мары ждали свой ИЛ-76 до семи вечера. Все предпринятые мной попытки узнать, куда же мы держим путь, оказались безуспешными. (Кстати, до конца службы меня держали в совершенном неведении относительно названия и расположения тех географических точек, в которых происходили нижеописываемые операции).

Я и сержант Воронян сидели на самом краю аэродрома. На сваленных в кучу ящиках и мешках, принадлежащих нашей группе. В безоблачное небо один за другим взмывали МИГ-29.

— Товарищ сержант, а Воронян — это ваша настоящая фамилия? — неожиданно для самого себя вдруг спросил я.

Армянин внимательно посмотрел мне в лицо и снова перевел свой взгляд на самолеты.

— А как ты думаешь? — вопросом на вопрос отреагировал он.

— Думаю, что это вполне возможно, — ответил я.

— Правильно думаешь, — улыбнулся сержант.

За взлетной полосой, метрах в трехстах от нас, появилась группа десантников. Двадцать человек поджарых и высоких парней. Их сопровождал молодой офицер. Рассмотреть его звания мы не могли. Было слишком далеко. Офицер минуты две о чем-то говорил со своими подчиненными. В какой-то момент солдаты вдруг бросились на землю и стали быстро отжиматься. После сорока я перестал считать. Потом офицер снова говорил. Потом десантники снова отжимались. Так продолжалось довольно долго. В конце концов они похватали свои вещмешки и бросились к пятью минутами раньше приземлившемуся ИЛу. Солнце палило нещадно, а расстояние до самолета составляло никак не меньше километра. Однако парням понадобилось от силы пять минут, чтобы добежать до борта и погрузиться. А десятью минутами позже ИЛ уже шел на взлет.

— Вот где я ни за что не хотел бы служить, — скривил я душой. На самом деле моей мечтой всегда оставалась служба в ВДВ.

— Это почему же? — искренне поинтересовался Воронян.

— Так ведь какие нагрузки. Какие усилия. И в Афган вон заслать в любой момент могут. А там сколько наших уже полегло! Нет! Ни за что не хотел бы с ними поменяться, — в этот момент я даже сам себе поверил.

Воронян снова ухмыльнулся:

— Я думаю, что и из них никто не захотел бы поменяться с тобой местами…

Я был другого мнения. А потому лишь пожал плечами.

Подошел старшина Дятлов.

— Видели этих архаровцев? — кивнул он головой в сторону уходящей к горизонту машины. — В Афган закидывают. Говорят, нашим там сейчас совсем туго приходится. Духи как сообразили, что русские и вправду уходят, сразу оборзели.

— Смотри-ка, ты как знал, — обратился ко мне Воронян.

— Это ты о чем, сержант? — Дятлов явно был настроен на продолжительную беседу.

— Да вот рядовой Майзингер уже успел предположить, что им туда.

— Ага, — старшина раскуривал сигарету, — а потом их обратно в цинке привезут. И кому-то опять придется их стенания выслушивать.

— Материнские, что ли? — поддержал я беседу.

Воронян снова ухмыльнулся. А Дятлов посмотрел на меня так, словно я над ним издевался.

— Послушай, Майзингер, ты что, на самом деле придурок или только прикидываешься?

Я ну никак не ожидал такого продолжения. Поэтому откровенно обиделся. Но прежде, чем я успел хоть что-то ответить на его оскорбительные слова, вмешался Воронян.

— Дятлов, — спокойно, но с металлом в голосе произнес он, — вернись на землю! Парень совсем еще новенький. Он действительно не понимает…

— Что я не понимаю? — Во мне все кипело.

Однако Воронян словно и не заметил моего возмущения:

— Если хочешь что-то рассказать, то рассказывай. А прикапываться к нему не надо.

Дятлов слушал молча. Желваки так и ходили под кожей. Он затоптал бычок и достал из кармана маленький пакетик.

— Насвай будешь? — спросил он меня. — Ташкентский! Не какое-нибудь там птичье дерьмо.

— Спасибо, — отказался я.

— А я возьму, — протянул широкую ладонь армянин.

Старшина Дятлов высыпал ему в руку несколько зеленых шариков и столько же закинул себе в рот. Потом бросил свой рюкзак рядом со мной и уселся на него.

— Ладно, не обижайся, — он снова обратился он ко мне, — давай я тебе и вправду лучше расскажу.

— Хорошо, — поднялся Воронян, — вы пока здесь беседуйте, а я пойду пройдусь.

Сказав это, он направился к вышке деспетчеров.

— Еще до того, как я сверхсрочником стал, мне пришлось служить в Какайтах. Служил я в роте охраны. Охраняли зоны с МИГами. Два часа на посту, два — в дежурке и два — спишь.

— И так круглые сутки? — не поверил я.

— И так круглые сутки, и не один месяц подряд.

Я сочувственно помотал головой. А Дятлов тем временем продолжал:

— Однажды осенью восемьдесят шестого к нам прилетел «Черный тюльпан». Знаешь, что это?

— Нет.

— Это грузовые самолеты, в которых перевозят цинковые гробы с останками погибших военных. На боку такой машины часто натрафаречен цветок — черный тюльпан. Тот борт прилетел прямиком из Кабула и следующим утром должен был отбыть куда-то в Россию. Его отогнали на запасную полосу, в самый ее конец. Охранять этот самолет мы должны были только ночью. В наряде нас было трое. Первый заступал в десять вечера. Я должен был сменить его в час ночи. А меня сменяли уже в четыре. На семь тридцать утра намечался вылет.

— Товарищ старшина, вы же говорили, что смена всегда только два часа длилась. Как же так? — поинтересовался я.

— А ты внимательный, черт! — улыбнулся Дятлов и пояснил. — Это был особый караул. На моей памяти вообще единственный был. Хотя «тюльпаны» я уже и раньше видел.

— А-а!

— Без четверти час меня повезли на пост. Остановились мы метрах в ста от борта. Прапор, разводящий, из кабины вылез и по тенту стучит. Это такой сигнал, мол, давай вылазь. Пошли мы к самолету, а около него никого не видно. «Что за черт? — ругается прапорщик. — Куда это хохол подевался? Неужели где-нибудь дрыхнет?» Подошли мы к борту поближе. Нет никого. Обошли самолет кругом. Тихо. Прапор уже решил в караул звонить. Но в это время из темноты потерявшийся хохол выруливает. Прапор на него налетел: «Где ты шляешься, морда? Да я тебя под трибунал отдам!» — кричит. А хохол ко мне: «Закурить есть?» — спрашивает. Я свою заначку из-под панамы достаю и ему протягиваю. Смотрю, у него руки дрожат. «Небось, последняя?» — спрашивает. Я говорю: «Да фиг с ней!» В это время прапор видит, что с хохлом что-то не то происходит, и мне говорит: «Заначку спрячь! Потом выкуришь». А сам из кармана свои достает и нам предлагает. Хохол пару раз затянулся — и нет сигареты. Прапорщик его спрашивает: что, мол, случилось? А тот головой в сторону борта кивает и говорит: «Ребята-то никак не успокоятся…» Мы с прапором переглянулись. Ничего понять не можем. А хохол продолжает: «Один мать все время зовет. Другой стонет».

— В самолете, что ли? — не поверил я своим ушам.

— В том-то и дело, что в самолете, — ответил Дятлов.

— И что дальше? — не выдержал я.

— А что дальше?… Я стоять на этом посту отказался. Как прапорщик ни ругался, но заставить меня не смог. Потом вызвали летунов. Тех самых, что с бортом прибыли. Наш особист приехал и начальник караула. Летуны, когда их в курс дела ввели, как-то странно на хохла посмотрели. А один из них и говорит: «Ты парень, в своем ли уме? Там же ни одного целого нет. Руки, ноги да головы. Все, что после нападения на танковую колонну собрать удалось».

Договорить Дятлов не успел. Из подъехавшего УАЗа вылезли майор Галкин и капитан Стриж. Подошли остальные, и мы стали готовиться к погрузке в самолет.

Я неотрывно смотрел на убегающую назад полосу дороги. В этом было что-то магическое. Снежные завихрения толстыми змеями скользили за громыхающим грузовиком, норовя укусить его за колеса. ГАЗ-66 бросало на обледенелых ухабах так, что мы дружно подпрыгивали на лавках. Снова повалил снег. И снова все пропало: и пушистые, отягощенные снежным покровом ели вдоль дороги, и серое зимнее небо. Я осмотрелся. Большинство наших спали. Бодрствовали я, Галкин и Дятлов. Дятлов что-то выстругивал из бог весть как попавшего к нему сучка. И каждый раз, когда нас подкидывало, тихо матерился. Галкин из-под полуприкрытых век незаметно наблюдал за старшиной и улыбался приступам его раздражительности. Когда мы въехали в село, начинало смеркаться. Машина остановилась у солидного одноэтажного дома с выкрашенным в лазоревый цвет крыльцом. Перед ним орудовал совковой лопатой мужик. В тот же миг дверь в доме распахнулась, и на крыльцо вышли три женщины. Самой молодой из них на вид было не больше двадцати. Мы споро выгрузились и, следуя приглашениям женщин, прошли в дом. Мужик с лопатой подозрительно вглядывался в наши лица, когда мы проходили мимо. Он был явно не в духе. И, как мне показалось, его недовольство заключалось не только в том, что ему помешали работать. Хозяин дома, а это был именно он, не очень-то жаловал мужчин. Однако об этом нам стало известно позже. Хозяйка, Катерина Васильевна, была на удивление расторопной женщиной и успевала буквально везде. Казалось, она только что стаскивала полушубок с одного гостя, а в следующий момент уже разливала дымящиеся щи по тарелкам. Две другие женщины ей успешно во всем помогали. Когда все наконец-то расселись за длинным обеденным столом, Майор Галкин коротко нас представил. Странно-птичьи фамилии нашего коллектива, за исключением моей нерусской, очень удивили женщин. Однако у них хватило такта не задавать лишних вопросов. Через несколько минут появился хозяин и занял место на сундуке в прихожей.

— Что же ты, Николай, там-то сел? Будто и не хозяин вовсе! — удивилась Катерина Васильевна.

Он встал и, протиснувшись между сидящими и стеной, занял свое место во главе стола. Правда, сделал это как-то неловко.

Галкин тем временем вынул из-под стола бутылку водки. Глаза Николая заблестели. И всем стало понятно, что отношения с хозяином начинают потихоньку налаживаться.

— Ну, давайте, Николай, за встречу, за знакомство! Ну и за то, чтобы мы поскорее сделали свое дело и убрались подобру и поздорову.

— Это че, одна на всех, что ли? — невежливо поинтересовался тот.

— Ну почему же! — удивился майор. — Это только нам с вами. И вот еще хозяйке, ежели она пожелает. — При этих словах Катерина Васильевна только махнула рукой. — А мои спутники не пьют.

— Болеют, что ли? — покосился на нас хозяин дома.

— Так точно, — подмигивая нам, согласился с ним Галкин. — Желудки у них больные.

— Мой отец колдуном был, — рассказывала Полина Сергеевна. Она и Варя, ее двадцатилетняя дочь, вот уже три дня были вынуждены гостить у Катерины Васильевны. — Но колдуном добрым. Никому в помощи не отказывал. Заболевшую скотину лечил. С людей порчу снимал. Уважали его в деревне шибко. К нему даже из города приезжали. — Рассказывая это, женщина беспрестанно теребила белый носовой платок. — Жил он один. Моя мать давно померла. И вот неделю назад нам позвонила Катерина, — она кивнула на хозяйку дома, — и сообщила, что отцу стало плохо. У него в доме телефона-то отродясь не было.

— Вот я и говорю, приезжай, мол, Сергеевна, быстрее, а то отца своего живым, может, и не увидишь больше, — без предупреждения ввязалась в разговор хозяйка.

— Да, — подтвердила Полина Сергеевна и продолжала: — Мы с дочерью вот собрались и приехали.

— А вы, простите, с дочерью в городе живете? — улучив момент, спросил майор Галкин.

— Да, да… — видно ее этот вопрос несколько сбил с толку, и она еще сильнее затеребила платок.

— Вы уж меня простите, Полина Сергеевна, — догадался о своей ошибке майор, — нам все детали важны. Поэтому, если вы не будете возражать, я стану вам по ходу беседы задавать вопросы.

— Нет, нет, что вы, конечно спрашивайте, — снова ухватилась за нить повествования женщина. — Да, мы с дочерью из города приехали. Когда мы в дом зашли и когда я отца своего увидела, сразу поняла, не жилец он больше на этом свете. Он лежал в большой комнате на своей старинной кровати. Его лицо почернело, а сам он как-то вытянулся весь. Мне показалось, длинней стал. И вот еще…

Однако дочь Варя не дала ей договорить:

— Мама, да перестань ты! С кроватью все это тебе просто показалось!

— Простите, — тут же вмешался Галкин, — что произошло с кроватью? — И потом обратился к девушке: — Варя, для нас необходимо знать все детали. Пусть даже самые маленькие или кажущиеся вам невероятными. Только в этом случае можно будет рассчитывать на положительные результаты нашей работы. Продолжайте пожалуйста, Полина Сергеевна. Что же там еще было?

— Понимаете, мне показалось, что его кровать тоже сантиметров на тридцать длиннее стала…

После этих слов в комнате стало тихо.

— Кровать стала длиннее, — повторил ее слова Галкин.

Было заметно, что такого поворота дела он не ожидал.

— Я думаю, что не меньше чем на тридцать сантиметров, — подтвердила женщина.

Варвара хохотнула.

— Тридцать сантиметров, Полина Сергеевна, это немало, — задумчиво произнес майор.

— Я знаю, — согласилась она, — но простите, что же я могу сделать, если мне…

— Нет, нет, — взял себя в руки Галкин, — тридцать сантиметров — это нормально! Продолжайте!

— Нормально, да? — видимо не ожидая такой реакции сконфуженно спросила она. Затем она перевела свой взгляд на остальных, словно искала дополнительной поддержки.

— Это совершенно нормально, Полина Сергеевна! — в первый раз за весь вечер подал голос капитан Стриж. Они с Галкиным обменялись понимающими взглядами.

Женщина пожала плечами и продолжала:

— Как только мой отец увидел Варю, он словно ожил. Его было потухшие глаза засветились радостным блеском, и он поманил мою дочь к себе, но я ее удержала.

— Почему? — поинтересовался Галкин.

— Ну, как же? — удивилась рассказчица. — Я ведь сказала, что он колдуном был. А все колдуны и ведьмы перед смертью стараются обзавестись учениками. Так сказать, заботятся, чтобы их знания не пропали даром. Потому как если они этого не сделают, то их ожидает жуткая, мучительная смерть. А Варенька как никто другой подошла бы на роль его преемницы. Ведь она из его колена и еще совсем молодая.

— Откуда вы так осведомлены? — поторопился с вопросом Стриж.

— Так он уже пытался в свое время сделать это со мной, — как что-то само собой разумеющееся сообщила Полина Сергеевна, — Я тогда не намного старше Вари была. Хорошо еще, что моя бабка за меня вступилась.

— Подождите, — решил разобраться во всем поподробнее Галкин. — Значит, ваш отец уже однажды был при смерти?

— Да нет. Просто он стал нашептывать мне странные заклинания. Показывал и объяснял всякие корешки и травы.

— Хорошо, хорошо, — остановил ее майор. — Продолжайте рассказывать, что случилось дальше в тот день, когда вы приехали из города.

— Вот я и говорю, что Вареньку я к нему даже и на шаг не подпустила. Вы бы только слышали, как он ругаться начал. Я такого вообще не припомню, чтобы он на меня хоть когда-нибудь голос повысил, а здесь такая мать-перемать пошла, что нам пришлось срочно дверь в его комнату закрыть. А под вечер вообще что-то непонятное твориться стало. Будто вся нечистая сила к нам на огонек слетелась и такие пакости устраивать начала… Ну, в общем, и двери во всем доме хлопали, и свет гас, и вилки с ножами по комнатам летали.

— Классический полтергейст, — заключил Дятлов.

Но Галкин строго посмотрел на него, и тот замолк.

— А что было слышно из комнаты вашего отца?

— Поначалу немного. Стонал он громко. А часам к двенадцати и там чертовщина началась. И поросячье хрюканье оттуда доносилось, и бычье мычанье, и собачий лай. А потом Варя ко мне подходит и говорит, что мол, в голове голос деда слышит. И просит он ее, чтобы она к нему пришла. Что подарочек у него для Вари есть. И что, в конце концов, она обязана исполнить его последнее желание.

— Какое же это было желание, Варя? — моментом переключился на девушку майор.

— Воды он просил, — ответила та. — Хотел, чтобы я ему воды колодезной принесла.

— Ишь ты, хитрец какой, — вставила хозяйка дома, — она ему водицы, а он ее в ведьмицы.

— Что же дальше?

Варя ненадолго задумалась.

— А потом угрожать стал.

— Угрожать?

— Да. Говорил, что если ему не помогу, будет ко мне после смерти наведываться.

— Господи! — почти прокричала Полина Сергеевна. — Что же ты мне, Варюшка, этого раньше-то не сказала?

— Мама, да откуда же я могла знать, что так оно и будет?

Галкин со Стрижом переглянулись.

— Ну, вот мы и подошли к главному, — успокаивающим голосом произнес майор. — С этого места я попрошу вас рассказывать очень подробно. Не пропускать никаких мелочей. Итак, что произошло потом?

— Часа в два ночи голос деда в моей голове замолчал, — как ни в чем не бывало поведала Варя, — да и во всем доме сразу как-то тихо стало.

— Правильно, — перехватила эстафету ее мать, — все успокоилось. Прямо вот так сразу.

— А что же вы?

— Я потихоньку к двери в его комнату подошла и слушаю… А там все тихо.

— Вы стали заходить к нему?

— Ой, что вы! Я после всего, что там было, ни за какие коврижки бы туда не зашла. Да еще чтобы ночью? Ни-ни!

Мы ждали продолжения истории.

— Утром пошли в сельский совет, а потом к Сметаниным. Их сын — Сережа, сторожем на кладбище работает. Ну и за дополнительную плату с похоронами помогает. Он и еще несколько мужиков, вон и Николай тоже, — при этом она кивнула на безмолвно сидящего хозяина дома, — пошли к отцу в дом. Сережа нам и сообщил, что отец умер и уже окоченеть успел. А еще…

— А еще? — тут же подхватил Галкин.

— Сказал, что запах там плохой был. Словно покойник уже несколько суток там лежал. Да вон Николай подтвердить может.

Все взглянули на Николая.

— Что говорить, — смущаясь всеобщего внимания, пробурчал тот, — воняло там и вправду страшно. Будто из скотомогильника на живодерне.

— Так, — остановил их прения Галкин, — с этим мы выяснили. Что же было дальше?

Со слов Полины Сергеевны, похоронили колдуна уже на следующий день. Из-за смрада, стоящего в доме, поминок там проводить не стали. Да и без этого вряд ли кто-то пошел в дом умершего колдуна. Помогла опять же Катерина Васильевна. Она договорилась с председателем сельсовета, и на это мероприятие семье покойника выделили помещение в сельском клубе. Первую ночь Полина Сергеевна с дочерью провели спокойно. А на следующую случилось вот что. В тот день женщины разбирали вещи в шкафу, комоде, на полках и этажерках. Они и не заметили, как засиделись допоздна. Когда время перевалило за полночь, где-то перед домом громко завыла и тут же заскулила собака. Обе женщины как по команде вздрогнули. В эту самую минуту закрытая на крючок входная дверь распахнулась, и в дом вошел мертвый колдун…

Голос Полины Сергеевны задрожал так сильно, что она даже прекратила рассказ. В эти минуты на женщин было страшно смотреть. Они словно бы заново переживали кошмар той памятной ночи. Остальные сидели не двигаясь, чтобы ненароком не напугать их еще больше. Продолжать взялась Варя:

— Вы понимаете, мы в первые мгновения словно окаменели. А когда он стал к нам приближаться, кинулись в другую комнату. Там мама открыла окно, и мы выбрались на улицу. С тех пор мы здесь.

— Как он выглядел? — задал вопрос капитан Стриж.

— Будто и не умирал вовсе, — тут же ответила девушка, — вот только этот ужасный запах разложения…

— Я так понимаю, что в тот дом вы больше не заходили, — предположил Галкин.

Полина Сергеевна быстро замотала головой.

— Я там на следующий день снова была, — не глядя на мать, сказала Варя.

— Да как же это, Варюшка? Когда ты успела? — на глазах побледнела женщина.

— Когда в магазин ходила, мама. На обратном пути я туда зашла.

— И что же? — Майор весь подался вперед.

— А ничего. В доме было пусто. Только все ящики из комода были вынуты и на полу валялись.

— Хм, — задумчиво произнес Галкин, — Я надеюсь, что вы, Полина Сергеевна, и вы, Варя, понимаете, что мы здесь не для того, чтобы устраивать охоту на ведьм.

После всего услышанного я с трудом сдержал улыбку. Она была бы здесь совершенно не кстати. Однако игра слов понравилась мне.

— То есть, — продолжал майор, — мы не можем, да и не хотим обещать, что после нашего посещения здесь все станет на свои места. Наша задача заключается в том, чтобы изучить природу этого — не спорю — странного и чрезвычайно редкого явления. Но, повторяю, изгонять нечистую силу не входит в наши обязанности.

— Что же нам делать? — растеряно спросила женщина.

— Давайте так, Полина Сергеевна, мы сегодня отправимся на место… происшествия и посмотрим на все, так сказать, собственными глазами. А дальше… Короче, дальше будем думать.

Около одиннадцати вечера мы снова оказались на улице. Было тихо. А из черноты ночного неба одна за одной возникали редкие снежинки. Они не торопясь опускались к земле, тонким слоем покрывая обтянутую брезентом аппаратуру. Мне на плечо опустилась чья-то рука. Я обернулся и встретился глазами с майором Галкиным.

— Готов? — негромко спросил он.

— К чему, товарищ майор?

— Будь предельно внимательным. Постарайся запомнить все. А… зарисовывать будешь после, — ушел от ответа Галкин.


Рольф Майзингер Секрет рисовальщика | Секрет рисовальщика | Глава 2