home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Позорная сделка

Казалось, вся злосчастная кампания «невмешательства» пришла к своему естественному концу. Демократические круги в Англии, Франции и других странах вздохнули с облегчением. После разгрома Герники и варварского обстрела Альмерии многим стало ясно, что если наглости фашистских держав не дать теперь же решительного отпора, то в дальнейшем это может иметь самые гибельные последствия.

Советское посольство в Лондоне пустило в ход все свои связи, использовало все возможности для быстрейшей и полной ликвидации соглашения и комитета по «невмешательству», принявших такие уродливые формы. Сам я и мои ближайшие помощники (особенно товарищи Каган и Столяр) в течение недели вели бесконечные беседы с журналистами, парламентариями, тред-юнионистами, чиновниками английского государственного аппарата, наконец, с членами правительства и их ближайшим окружением. Мы старались доказать им, что первоначальная идея, положенная в основу соглашения о невмешательстве, на практике совершенно извращена, что позиция Германии и Италии абсолютно исключает возможность действительного нейтралитета великих держав в испанском конфликте, что в сложившейся ситуации так называемый «нейтралитет» «демократических» держав фактически означает интервенцию против республиканской Испании. Отсюда мы делали вывод, что следует воспользоваться уходом Германии и Италии из комитета и похоронить его в архивах истории, с минимумом осложнений и полемики.

Надо сказать, такая наша пропаганда в первую неделю июня 1937 года находила сочувственный отклик во многих умах и сердцах. Она, несомненно, оказала влияние «а общественное мнение в Англии и явственно сказалась на поведении не только британского, но и французского правительств в тот критический период.

На мою долю выпало вести разговоры с верхушкой лейбористской партии. В течение нескольких дней я встречался и беседовал с виднейшими ее политическими деятелями, а также с руководителями тред-юнионов. Картина при этом получалась довольно странная. Почти все мои собеседники в принципе соглашались со мной, но, когда речь заходила о практических выводах, всегда как-то оказывалось, что сделать ничего невозможно. Политики говорили: «Мы бы с радостью потребовали полной отмены невмешательства, да вот тред-юнионисты на это не согласны». А тред-юнионисты в свою очередь кивали на политиков: «Мы хоть сейчас готовы похоронить невмешательство, да вот они колеблются». Ключ к разгадке этой шарады подсказал мне один не очень видный, но зато более откровенный лейборист радикального толка:

– Наши лидеры – и политики, и тред-юнионисты – находятся под слишком сильным влиянием правительства и не решаются выступить против него… К тО1му же они смертельно ненавидят коммунистов и не хотят поддерживать никаких их требований.

Оглядываясь теперь назад, я с полным убеждением могу констатировать, что именно на английских лейбористах (примеру которых следовали и французские социалисты) лежит главная ответственность за то, что сразу же после обстрела Альмерии не рухнуло все здание «невмешательства» и позорный фарс продолжался еще почти два года.

Кроме лейбористов, я пытался тогда установить контакт и с некоторыми влиятельными людьми из правительственных кругов. Здесь прием был более сдержанным, но и более откровенным: отрицательное отношение к нашим предложениям высказывалось вполне открыто, подчас с мотивировками, которые изобличали руководящих деятелей Англии в полном непонимании существа происходивших исторических процессов. В этом отношении был особенно характерен мой разговор с лордом Плимутом. Он глубоко врезался мне в память.

Встретились мы на одном из дипломатических приемов. Встреча эта носила случайный характер и, следовательно, была лишена большей части той официальности, которая обычно сопровождала мои сношения с председателем комитета в стенах министерства иностранных дел. Я воспользовался такой счастливой возможностью, чтобы получше прощупать истинные настроения Плимута, а стало быть, и британского правительства. Начал с вопроса о том, что слышно нового в сфере «невмешательства». Плимут ответил, что Англия и Франция ведут переговоры с Германией и Италией о возвращении представителей последних в комитет и что он, Плимут, надеется на благополучный исход.

– Это очень трудное дело, – пожаловался Плимут. – Вы ведь знаете, как упрямы и неуступчивы правительства Германии и Италии… Но я полагаю, что вскоре мы все-таки встретимся с вами опять за столом комитета.

– Простите, лорд Плимут, – перебил я. – Мы ведь сейчас беседуем в частном порядке… Так вот, скажу вам прямо: мне не понятно, почему британское правительство так цепляется за этот комитет? После девятимесячного опыта всем, кажется, стало ясно, что комитет по невмешательству, вопреки добрым намерениям его инициаторов, на практике оказался совершенно негодным инструментом для ограничения войны в Испании только самими испанцами.

– Однако вы не станете отрицать, – возразил Плимут, – что при всех своих недостатках, которые я очень хорошо сознаю, наш комитет за эти девять месяцев все-таки значительно ослабил опасность возникновения европейской войны…

Плимут помахал полами своего смокинга, который висел на нем слишком свободно, и с горечью добавил:

– Вы видите?.. Я потерял за эти месяцы почти две стоны[76]. Но меня утешает мысль, что это – моя жертва на алтарь европейского мира…

– Мне не хотелось бы огорчать вас, лорд Плимут, – заметил, я, – но должен сознаться, что, с моей точки зрения, деятельность комитета по невмешательству не ослабила опасности европейской войны, а, наоборот, усилила ее.

– Как так? – удивился Плимут.

– Очень просто… Комитет по невмешательству на практике превратился в ширму, прикрывающую мощную поддержку Франко фашистскими державами. Эти державы почувствовали, что им нечего бояться серьезного противодействия их агрессивным планам – противодействия не на словах, а на деле – со стороны Англии, Франции, США. Боюсь, как бы подобный опыт не укрепил у Гитлера и Муссолини уверенности в полнейшей безнаказанности за любые, самые чудовищные диверсии на международной арене. А если это так, то, значит, опасность европейской, может быть, даже и второй мировой войны возросла.

Плимут пожал плечами и с улыбкой превосходства бросил:

– Вы слишком большой пессимист.

– Увы, лорд Плимут, – ответил я, – наш, советский, пессимизм в отношении намерений и действий фашистских агрессоров до сих пор, к сожалению, всегда оправдывался… И, простите еще раз, я никак не могу понять вашего равнодушия к будущему Пиренейского полуострова… Оставим на момент общие интересы мира и европейского благополучия. Подойдем к вопросу с позиций сугубо реальных, я бы сказал даже, с позиции национально-эгоистических интересов Англии… Допустим, Франко победит и Германия станет твердой ногой в Испании. Что тогда станется с вашими, британскими, капиталовложениями в этой стране? Они ведь довольно значительны… Что станется с вашими морскими коммуникациями на восток, над которыми повиснет Гитлер?.. Что станется с Францией, которой Германия будет угрожать не только с фронта, но и с тыла?.. Как вы, англичане, можете мириться с такими перспективами? А иных перспектив я не вижу, если комитет по «невмешательству» продолжит свою злосчастную деятельность…

Плимут бесстрастно выслушал меня и неторопливо стал излагать свое кредо:

– Еще раз должен повторить: вы слишком большой пессимист… Нашим, британским, интересам не грозит серьезная опасность даже в случае победы Франко… Как бы ни кончилась война, Испания выйдет из нее совершенно разоренной. Для восстановления своего хозяйства ей потребуются деньги… Откуда она их может получить? Во всяком случае, не от Германии и Италии: у них денег нет. Деньги разоренная Испания сможет получить только в Лондоне. Кто бы ни оказался после войны во главе Испании, он должен будет обратиться к нашим банкам… Вот тогда и наступит наш час… Мы сумеем договориться с этим будущим правительством Испании обо всем, что нам нужно: и о финансовых компенсациях, и о политических и военных гарантиях… Нет, наши интересы не пострадают при любом исходе войны!

Я слушал и невольно удивлялся наивности своего собеседника, как бы олицетворявшего собой господствующий класс Великобритании. Плимут находился в плену традиций и взглядов XIX века, был не в состоянии понять механику экономических и политических отношений нашей эпохи. Я не стал, однако, разъяснять лорду Плимуту разницу между «тогда» и «теперь», а просто сказал:

– Вы назвали меня большим пессимистом… А я, выслушав вас, склонен думать, что вы слишком самоуверенны… История скоро покажет, кто из нас двоих прав, а кто ошибается.

История это действительно показала, и притом гораздо скорее, чем я ожидал. Франко после победы не пришел поклониться золотому тельцу в Сити. Он остался германской марионеткой до самого конца «третьего Рейха», а потом быстро переметнулся к США. Англия и Франция потеряли свое прежнее влияние в Испании… Так они заплатили за свою политику «невмешательства».:

Однако возвращаюсь к 1937 году.

Заблуждения правящих кругов Англии, так хорошо выявившиеся в моем разговоре с Плимутом, еще более усугубились благодаря некоторым политическим событиям европейского масштаба.

28 мая 1937 года в Англии ушел на покой премьер Болдуин и вместо него главой правительства стал Невиль Чемберлен – лидер так называемой «кливденской клики», объединявшей самые реакционные круги британской буржуазии. 25 июня он выступил в парламенте с большой программной речью, в которой обрисовал тогдашнюю международную ситуацию в очень мрачных красках.

– В горах иногда создаются условия, – утверждал премьер, – когда одно неосторожное движение или даже громкий крик могут дать толчок для снежного обвала. Именно таково в настоящее время положение на международной арене. Я верю, что, хотя лавина угрожающе нависла, она не придет в движение. Если мы проявим выдержку и терпение, если мы сохраним холодные головы, европейский мир еще может быть спасен.

Выступавший после Чемберлена Ллойд Джордж не без ехидства заметил, что «каждая рыба имеет холодную голову», но для выхода из международного тупика этого мало; тут нужны «мужественные сердца и острые умы». А вот этого-то как раз в правительстве Чемберлена и не нашлось, вследствие чего с июня 1937 года Англия открыто покатилась по пути позорно-преступных сделок с фашистскими агрессорами, которые 26 месяцев спустя ввергли ее во вторую мировую войну.

Эта общая линия нового английского кабинета сказалась и на отношении к Испании. Она привела к дальнейшей интенсификации политики «невмешательства».

Не в лучшей роли выступала и Франция. 20 июня там пало правительство Блюма и на смену ему пришло правительство Шотана, в котором «умиротворители» играли поистине первую скрипку. Достаточно сказать, что среди министров нового французского правительства оказалась такая зловещая фигура, как Бонне.

Трогательная забота о сохранении фарса «невмешательства» была проявлена также за океаном. Я уже рассказывал, что американское правительство с самого начала благословило Англию и Францию на это бесславное дело. А потом вашингтонские политики пошли еще дальше: не будучи связаны никаким соглашением о невмешательстве, они совершенно добровольно, по собственной инициативе отказали Испанской республике в продаже оружия. Больше того, Вашингтон усилил давление на Мексику, запрещая ей перепродавать испанским демократам вооружение, приобретенное в США.

Государственный департамент проявил просто постыдную нервозность, когда Риббентроп и Граеди заявили о своем уходе из комитета по «невмешательству». Американский посол в Лондоне Бингхэм уже 1 июня, то есть на другой день после приостановки работы комитета, явился к британскому министру иностранных дел Идену и заявил ему, что правительство США «обеспокоено создавшейся ситуацией» и хотело бы знать, как намерено вести себя в этой ситуации английское правительство. Уже по самому тону демарша Бингхэма не трудно было судить, что государственный департамент считает чрезвычайно важным скорейшее восстановление комитета по «невмешательству»[77].

До какой крайности доводили принцип «невмешательства» американские политики, достаточно ярко свидетельствует следующий почти комический инцидент.

Весной 1937 года, накануне падения Бильбао, несколько тысяч испанских детей по желанию их родителей были эвакуированы из Басконии и Астурии в другие европейские страны (СССР, Англию, Францию) и незначительная часть – в Мексику. 5 июня пароход доставил 500 маленьких испанских граждан в Нью-Йорк, откуда они уже сушей должны были проследовать через мексиканскую границу. Казалось бы, что могло быть невиннее и естественнее этого? Но нет! Американские власти решили иначе. В их воображении 500 малолетних детей приняли грозный облик 500 комбатантов одной из сторон в испанском конфликте. И потому этим детям было отказано в высадке на берег…

Не приходится удивляться, что в такой обстановке правительства Англии и Франции сразу же после ухода Германии и Италии из комитета и морского патруля начали униженно упрашивать фашистские державы сменить гнев на милость. Теперь уже опубликованы многие документы, подробно освещающие все детали переговоров между четырьмя названными державами после обстрела Альмерии. Сличая их с тем, что разными путями доходило до меня об этих переговорах в июне 1937 года, я с удовлетворением убеждаюсь, что советское посольство в Лондоне располагало достаточно надежной информацией. Все основное и существенное мы знали, не хватало лишь отдельных, правда подчас весьма красочных, штрихов.

Уже 2 июня 1937 года британское министерство иностранных дел, по свидетельству того же Бингхэма[78], направило своим послам в Берлине и Риме предписание предложить правительствам Германии и Италии обсуждение вместе с Англией программы мероприятий, которая могла бы удовлетворить фашистские державы. Практически это означало конкретизацию тех «гарантий», которых требовал Риббентроп в своей ноте комитету 31 мая. По мнению британского правительства, такие гарантии могли бы сводиться к следующему:

1. Твердые заверения «обеих сторон» в Испании, что отныне они будут соблюдать лояльное отношение не только к военным судам, выполняющим функции морского контроля, но и ко всем вообще военным судам, находящимся в испанских водах.

2. Точное перечисление испанских портов, в которых могут базироваться патрульные военные суда, а также установление в этих портах специальных «зон безопасности», не подвергающихся воздушным бомбардировкам.

3. Предупреждение «обеих сторон» в Испании, что всякое нарушение данных ими обещаний явится предметом консультации между всеми четырьмя державами по поводу создавшейся ситуации[79].

Фашистским державам этого показалось мало. В телеграмме от 7 июня 1937 года американский посол в Риме Филлипс сообщает в Вашингтон, что «Италия и Германия одобрили в принципе предложения (англичан. – И. М.), но просят усилить третий пункт, который они считают слишком слабым, предоставлением каждой державе, подвергшейся нападению, права принимать надлежащие меры самостоятельно, независимо от консультации с тремя державами»[80].

Англичане поспешили уступить фашистскому нажиму и приняли их поправку к третьему пункту. После этого у Идена состоялось совещание с германским, итальянским и французским послами, на котором были окончательно сформулированы все детали соглашения, датированного 12 июня 1937 года[81].

Это была воистину позорная сделка. Фашисты получили право держать в испанских водах свои военные суда не только для патрульных целей, но и для помощи мятежникам. Фашисты сохраняли свободу рук для повторения в любой момент истории, подобной Альмерии. Фашисты вдобавок получали поддержку Англии и Франции на случай каких-либо столкновений с Испанской республикой. Это был маленький Мюнхен, генеральная репетиция большого Мюнхена.

Конечно, за «кусок золота с конскую голову» Германия и Италия могли пойти на маленькую уступку, и 18 июня на первом после перерыва заседании подкомитета вновь появились Риббентроп и Гранди.

Заседание это само по себе не имело большого значения: речь там шла о таком сугубо академическом вопросе, как «гуманизация войны». Еще 4 мая, под непосредственным впечатлением разгрома Герники, англичане и французы внесли в комитет предложение обратиться к Франко и к испанскому правительству с призывом воздерживаться от воздушных бомбардировок открытых городов. Предложение это в сложившихся условиях не могло иметь серьезного значения, но оно, по крайней мере, ставило ясную и ограниченную цель, допускало сравнительно легкую проверку нарушения принятого сторонами обязательства, а потому и не понравилось фашистам, в особенности Риббентропу.

Выступить против англо-французского предложения прямо было неудобно. Представители Германии и Италии повторили свой старый излюбленный трюк: они попытались утопить конкретное дело в море туманных пожеланий. На каждом заседании фашисты извлекали из каких-то неиссякаемых тайников все новые «виды жестокости», с которыми связана война, и настаивали на непременном упоминании о них в обращении. В конце концов получилось что-то вроде молитвы, весьма благочестивой, но не имевшей никакого практического значения. Возражать против нее не имелось оснований, однако и приходить от нее в восторг тоже не было оснований. Вот этот-то вконец выхолощенный, обескровленный, похожий на анемичное растение документ Плимут и вынес на решение подкомитета 18 июня. Документ был принят почти без прений. Заседание продолжалось не более получаса. Но оно было очень нужно Плимуту, очень нужно британскому и французскому правительствам как демонстрация того, что недавняя ссора с фашистскими державами ликвидирована.

Это заседание подкомитета шумно разрекламировала печать. Однако широкая демократическая общественность в Англии, Франции и других странах выразила глубокое возмущение принятым соглашением. Начались бурные протесты против действий «умиротворителей». В результате Чемберлену и Блюму пришлось снова прибегнуть к маневрированию.

Когда спустя несколько дней гитлеровцы подняли страшный шум по поводу нового инцидента, на этот раз с немецким крейсером «Лейпциг» (который будто бы 15 и 18 июня подвергся нападению каких-то таинственных подводных лодок), между англо-французами и германо-итальянцами произошел конфликт. Германия, поддерживаемая Италией, требовала немедленной демонстрации на море всех четырех держав против республиканского правительства, но в создавшейся обстановке Чемберлен и Блюм не решились пойти на это. Англичане заявили, что прежде всего должно быть произведено тщательное расследование инцидента. Французы полагали, что нет никаких убедительных доказательств виновности республиканского правительства Испании, и если уж непременно требуется демонстрация протеста, то ее надо устраивать одновременно и против Франко. А на это не шли немцы и итальянцы.

Был момент, когда и в Лондоне, и в Париже ожидали второй Альмерии. Однако буря, поднявшаяся во всем мире после первой Альмерии, вынудила Гитлера и Муссолини на этот раз вести себя несколько осторожнее. Германия и Италия ограничились лишь тем, что 23 июня окончательно отказались от дальнейшего участия, в морском патруле, но… остались в составе комитета по «невмешательству». Смысл этого тактического маневра разгадывался легко: морской патруль больше всего стеснял фашистские державы, и потому они решили сорвать его. Напротив, существование лондонского комитета больше всего отягощало положение Испанской республики, и потому фашистские державы стремились сохранить это мертворожденное создание.

«Маневрирование» англо-французов проявилось и в другом. Уже в середине мая экспертами комитета был разработан план эвакуации иностранных комбатантов из Испании и разослан на заключение всем правительствам, подписавшим соглашение о «невмешательстве». Германия и Италия все еще «изучали» его, и британское правительство решило воспользоваться этим обстоятельством для того, чтобы хоть немножко поднять свои политические акции в глазах мирового общественного мнения. На заседании подкомитета 21 июня Плимут выступил с прочувствованной речью:

– Правительство его величества испытывает глубокое разочарование по поводу того, что, несмотря на заключенные соглашения и созданные в последнее время организации, оружие и военные материалы продолжают прибывать в Испанию…

Далее в выступлении Плимута отмечалось, что «особенно неудовлетворительной стороной нынешней ситуации в Испании является наличие в ней большого числа иностранных комбатантов». И поскольку «некоторые правительства» задерживают свой ответ на разработанную комитетом схему эвакуации последних с Пиренейского полуострова, Англия рекомендовала сделать немедленно хотя бы символический шаг в этом направлении. Конкретно Плимут предлагал обратиться к «обеим сторонам в Испании с просьбой согласиться на эвакуацию небольшого и одинакового числа добровольцев»[82]. Лиха беда начало. Если оно будет сделано, легче осуществить общий план такой эвакуации уже с соблюдением всех необходимых гарантий и соотношений.

Смысл предложения Плимута был ясен: если бы его удалось провести, «умиротворители» подняли бы страшный шум по поводу «первого практического шага» и стали бы доказывать, что соглашение о «невмешательстве» приносит пользу, что не напрасно они хлопотали о возрождении комитета.

Именно поэтому советская сторона решительно выступила против британского предложения.

– Общее число иностранцев, сражающихся сейчас на стороне Франко, – говорил я, – достигает в круглых цифрах ста тысяч человек, в то время как общее число иностранцев, сражающихся на стороне республиканского правительства, достигает максимум пятнадцати–восемнадцати тысяч. Если мы эвакуируем по пяти тысяч человек с каждой стороны, то что получится? Генерал Франко потеряет только пять процентов поддерживающих его иностранных войск, а испанское правительство – не меньше трети… Будет ли это справедливо? Полагаю, что нет…[83]

Советской стороне удалось провалить предложение Плимута, и англо-французы лишились возможности пустить пыль в глаза мировому общественному мнению.

Окончательный отказ Германии и Италии от участия в морском контроле, о чем речь шла выше, наносил тяжелый удар всему плану контроля, ибо отдельные части его были тесно связаны друг с другом. Выпадение одного звена, естественно, приводило в расстройство весь деликатно сбалансированный механизм. В самом деле, если исчезал морской патруль, то фактически переставал действовать контроль на море. А если прекращался контроль на море, то терял всякий смысл контроль сухопутных границ Испании и, следовательно, от контрольного плана не оставалось ровным счетом ничего.

Эти соображения сильно беспокоили англо-французов, которые во что бы то ни стало хотели продолжать свою преступную игру. Чтобы найти какой-то выход из щекотливого положения, Плимут и Корбен на заседании подкомитета 29 июня заявили от имени своих правительств о готовности нести морской патруль вокруг всей Испании силами лишь британского и французского флотов с обязательным присутствием на их военных кораблях «нейтральных наблюдателей»[84].

Представители Бельгии, Швеции и Чехословакии поддержали англо-французов. Я также от имени Советского правительства высказался за сохранение морского патруля в его новой форме. Но Риббентроп и Гранди решительно атаковали англо-французское предложение, стали доказывать, что схема морского контроля, предусмотренная планом от 8 марта, полностью обанкротилась и восстановлению не подлежит. В то же время оба фашистских представителя туманно намекали, что отныне морской контроль должен строиться на совершенно новых основах. Я попросил Риббентропа уточнить, в чем состоит суть этих новых основ. Однако, германский посол уклонился от ответа.

Загадка разъяснилась только на следующем заседании подкомитета, 2 июля. Здесь Риббентроп от имени германского и итальянского правительств внес конкретное предложение, которое сводилось к следующему:

1. Контроль на суше сохраняется в прежней форме.

2. Вместо контроля на море в старой форме за «обеими сторонами» в Испании признаются права воюющей стороны. Каждая из них может устанавливать морскую блокаду противника, то есть перехватывать в открытом море все суда любой национальности, направляющиеся в его порты, и конфисковывать грузы в порядке так называемого «призового права»[85].

Плимут, Корбен и другие представители «демократических» держав встретили германо-итальянское предложение как-то неопределенно. Французский посол высказался даже против него, но в очень уж мягкой и несколько двусмысленной форме. Что же касается меня, то я тут же стал категорически возражать.

В конечном счете было решено запросить все (правительства об отношении к англо-французскому и германо-итальянскому предложениям. Генеральное обсуждение их переносилось на пленарное заседание комитета.

Пленум состоялся 9 июля. Плимут и Корбен продолжали на нем отстаивать свой план, Риббентроп и Гранди – свой. Большинство представителей других держав занимало неопределенную позицию и высказалось в том смысле, что надо найти какую-то среднюю линию. Я и на этот раз выступил с резкой критикой фашистских предложений.

– Советское правительство, – говорил я, – считает, что полный морской контроль над побережьем Испании составляет существенный элемент всей системы невмешательства. Без него рушится самый фундамент, на котором построена эта система… Дарование генералу Франко прав воюющей стороны представляет очень сложную проблему, поднимающую ряд в высшей степени важных вопросов. Во-первых, эта проблема должна быть рассмотрена в ее юридическом аспекте. Нельзя ставить на одну и ту же правовую базу законное правительство Испанской республики и мятежного генерала, который, нарушив присягу, поднял оружие против своего правительства. Такой образ действий, очевидно, противоречил бы международному праву, международным обычаям и традициям и, стало быть, должен быть признан неприемлемым… Во-вторых, германо-итальянские предложения следует рассмотреть с военной точки зрения, с точки зрения их влияния на ход испанской войны…

Отметив далее, что испанский конфликт давно утратил природу чисто внутренней борьбы, и перечислив длинный ряд фактов, свидетельствующих о разносторонней, весьма эффективной помощи, которую Франко все время получает от Германии и Италии, я продолжал:

– Бесполезно пытаться, как пытался на последнем заседании подкомитета германский представитель, приводить цифровые данные о республиканском флоте и флоте генерала Франко. Республиканский флот, если генералу Франко будут предоставлены права воюющей стороны, столкнется не с малочисленными устарелыми кораблями, находящимися в руках мятежников, но также с самыми современными морскими силами его иностранных союзников… На практике предоставление генералу Франко прав воюющей стороны привело бы к полной и эффективной блокаде республиканского побережья и к невозможности для испанского правительства установить такую же блокаду берегов, находящихся в руках генерала Франко…

В заключение от имени Советского правительства я вновь подтвердил наше положительное отношение к англо-французскому плану, внесенному 29 июня[86].

Потом выступил польский посол Рачинский и произнес прочувственную речь о том, как важно сохранить политику невмешательства и как было бы «неразумно и едва ли допустимо отказаться от мысли прийти к соглашению, продиктованному духом компромисса». Поляк был поддержан представителями Румынии, Югославии, Греции, Австрии, Турции и других государств. Все они настойчиво требовали компромисса.

Подводя итог дебатам, Плимут заявил:

– Правительство его величества готово изучить, и изучить с симпатией, всякие предложения, которые могут способствовать устранению возникших затруднений более успешно, чем те, которые были перед нами до сих пор.

Тогда поднялся представитель Голландии посланник Свиндети и в самых изысканных выражениях предложил поручить британскому правительству, и в частности председателю комитета лорду Плимуту, сделать попытку разработать новый компромиссный план, который явился бы мостом между англо-французским и германо-итальянским планами. Вслед за тем разыгралась следующая, почти гоголевская сцена.

Лорд Плимут: Вы все слышали, ваши превосходительства и джентльмены, слова голландского посланника, однако мне хотелось бы знать мнение членов комитета о том, можем ли мы в настоящих условиях принять его предложение.

Граф Гранди: Я поддерживаю предложение, сделанное голландским посланником.

Шарль Корбен: Я вполне присоединяюсь к предложению голландского посланника, которое соответствует ранее высказанным мной взглядам.

Ян Масарик: Я присоединяюсь к мнению французского посла.

Иоахим Риббентроп: Я поддерживаю голландского посланника.

В. Григорчеа (Румыния): Я тоже.

Бей Секи Орс (Турция): Я тоже.

А. Монтейро (Португалия): Я присоединяюсь к предложению голландского посланника. Его устами говорит сама мудрость.

Э. Рачинский (Польша): Я также поддерживаю предложение голландского посланника о том, чтобы разрешение этой трудной задачи было передано в ваши руки (почтительный поклон в сторону Плимута. – И. М.).

Барон Картье (Бельгия): Я целиком поддерживаю счастливую мысль моего голландского коллеги.

В. Миланович (Югославия): Я хочу поддержать предложение голландского посланника.

Э. Кольбан (Норвегия): Я также хочу поддержать предложение моего голландского коллеги.

Ш. Симопулос (Греция): Я хочу сделать то же самое.

К. Зарин (Латвия): Я также поддерживаю предложение голландского посланника.

Лорд Плимут: Ваши превосходительства и джентльмены, если, насколько я понимаю, это является единодушным желанием комитета, правительство его величества возьмет на себя задачу поискать выход из наших затруднений, и я лично, конечно, готов доложить о выраженном вами желании своему правительству…

Так дело подошло к рождению второго плана контроля, который в дальнейшем получил наименование «британского плана».

Советская сторона не возражала против попытки компромисса, однако я счел необходимым подчеркнуть, что «пропасть между двумя планами слишком велика и едва ли через нее может быть перекинут мост, приемлемый для всех»[87].

Предположения эти оправдались.


Кризис комитета по «невмешательству» | Испанские тетради | Второй план контроля