home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

На перекрестке стоял крест. Не на самом перекрестке, конечно, а чуть в стороне, на земле, что к нему примыкала. Но если ехать с той стороны, с которой подъезжали мы, то казалось, что дорога упирается в крест. Крест на перекрестке. От него уходило еще три дороги – на юг, север и почти на восток. Я потом проверил – до чисто восточного направления не хватало семнадцать градусов. Крест – столб с перекладиной почти возле самой вершины. Второй перекладины не было, и можно было бы с равным успехом сказать, что это подобие воткнутого в землю меча. Но меч на этой земле никто не собирался прятать – скорей даже наоборот. У подножия креста земля была чуть приподнята —то была могила.

– Ну что, лейтенант, – сказал генерал, подъезжая ко мне со спины. – А на камне том надпись – налево пойдешь, коня потеряешь, направо —сам погибнешь… А будешь долго стоять – прямо здесь по голове получишь? То был крест – не камень. И ничего на нем написано не было. Просто крест. Может быть над чьей-то могилой.

– Господин генерал, – спросил я, – а кто здесь похоронен?

– Да мало ли… Может какого-то прохожего бандиты убили. А может быть здесь даже какой-то упырь зарыт… Я покачал головой, но промолчал. Бандиты не хоронили своих жертв – тем более в чистом поле. Трупы убитых иногда находились по оврагам, где лисы и волки довершали работу убийц. Что касается упырей, то здесь бытовало поверье, что их надо убивать осиновым колом и хоронить у перекрестка семи дорог. Почему именно семи и почему только осиновым – никто сказать не мог. Безусловно здесь мог оказаться упырь, возможно он был настолько глуп, что дал себя убить неграмотным крестьянам. Только на могилах упырей не принято ставить кресты. Вообще… Это был последний день, когда я был адъютантом генерала. Формально я оставался им еще две недели, но все-таки последний приказ я получил именно на том перекрестке. Это была последняя часть, которой командовал генерал. Были времена, когда под его командой собирались армии и даже группы армий, но сегодня с ним была только сотня – его личная гвардия, почти охранная часть. Дорога на восток уходила в лес. Я знал – эти леса простирались на многие мили, и заканчивались у подножья гор. Генерал спешил – у нас, на равнине, осень только приближалась, лишь чуть охладив воду в озерах. Но никто не мог сказать, что будет творится через неделю на перевалах. Вернулся разъезд.

– Господин генерал, – доложил фельдфебель, – проводник прибыл. Он показал рукой на опушку, где появился силуэт всадника: фигура в черном плаще на черном же коне. Конь гарцевал будто пытался сбросить свою ношу, но всадник сидел будто влитой. Он не спешил подъезжать к нам, наверное рассуждая, что дорога бандеры все равно пройдет мимо него. Я знал, что мы сейчас расстанемся – это было оговорено раньше, и я ждал что генерал отдаст последние приказы. Но генерал не спешил, очевидно ему мешал фельдфебель, который не торопился отъезжать от нас. Тот будто понял неловкость и произнес:

– Господин генерал…

– Да?

– Может быть это не мое дело, но по-моему наш проводник не совсем человек…

– Я знаю, – кивнул генерал, – Он совсем не человек. Он вовкулак… Можете быть свободны. Фельдфебель пожал плечами и поехал прочь. я слышал, как он что-то бормотал под нос, сжимая рукой рукоять сабли.

– Стало быть начинается? – спросил я. Генерал кивнул.

– Собираясь к в страну мертвых, возьми в проводники покойника… Сам знаешь – мы готовы принять помощь хоть от нечистого. Если он ее предложит… Может быть оттуда я приведу новую армию… Я не знал, что за существа, что жили за горами, и если честно, не слишком хотел узнать этого. Иногда мне кажется: то, что миссия генерала не состоялась, это меньшее зло…

– Давай, что ли прощаться. – генерал вынул из-за пазухи запечатанный пакет и подал его мне. – Держи! Здесь твои документы. Там сказано, что до особого распоряжения переведен в резерв Генштаба… На перевалах я буду через неделю, значит через полмесяца в Тебро прибудет гонец с депешей. Я зашифрую ее…

– Я знаю код.

– Отлично. Значит подождешь две недели. Если его не будет – действуй на свое усмотрение… Но не вздумай искать меня…

– Берегите себя, господин генерал, – сказал я.

– Береги себя, сынок… – ответил он.

– Постараюсь, – и первый раз за несколько месяцев, я вставил неуставное обращение, – я постараюсь, отец… Бандера ушла на восток. Почти на восток – если не брать в учет те семнадцать градусов. Я остановился у перекрестка, провожая их взглядом. Генерал первым подъехал к проводнику и они о чем-то говорили. Я был слишком далеко, чтобы услышать хоть что-нибудь. Потом поехали туда, откуда подымалось солнце. Всадник за всадником они исчезали в лесу. Мне хотелось забыть приказ и бросится за ними – в тот день я чувствовал себя таким одиноким, как никогда раньше. Я еще не знал, что уходила часть моей жизни, и начиналась новая. В тот день в степи шумел ветер и пыль заметала следы коней. Потом и я развернул коня и поехал по северной дороге. В Тебро прибыл вовремя, впрочем на той неделе гонца не было. Я не знаю, что должно было быть в той депеше, и почему она была так важна для моего отца. Но думаю, что это уже не имеет никакого значения. Гонец не появился ни на следующей неделе, ни в следующем месяце. Я не думаю, что он не дошел до цели – скорей всего гонец даже не был отправлен, ибо вся бандера отца пропала без вести.


Тебро был маленьким городишком, зажатым между склонами двух холмов. В лощине протекала небольшая речушка, такая же медленная, как и жизнь в этом городке. Когда ветер дул не в створ между холмами, в городе стоял жуткий смрад

– медленное течение не справлялось со всеми нечистотами. Две дороги вбегали в город – как раз вдоль течения реки, но в степях они распадались на многие направления. На обоих холмах были построены форты, в них стояли крошечные гарнизоны. Комендатура же находилась в центре, цейхгаузы и бараки стояли в верхнем течении. Я прибыл в город ближе к вечеру, почти ночью, и на посту, при въезде в город, меня долго не пускали. Я долго ругался с солдатами, пока не разбудил их фельдфебеля. Он только посмотрел на мои документы и приказал подымать шлагбаум. От него я узнал, что комендатура откроется завтра часам к девяти, что переночевать можно в казарме. Несмотря на поздний час, улицы шумели. Казалось, что весь город состоял из кузниц, борделей и кабаков. Пока я ехал к месту своей ночевки, я насчитал двадцать различных шевронов. Потом я сбился со счета. Конечно же столько частей в городе не было – я видел отпускников, едущих домой или возвращающихся в часть, раненых, по пути из госпиталей, посыльных. Да мало ли? Волею судеб этот город стал одним из перевалочных пунктов на дорогах войны. Это был тот редкий и странный случай, когда война приносила жизнь. Верней, эрзац жизни. Солдаты поломали привычный уклад, и вряд ли найдется сила, способная это исправить. Даже когда они уйдут – останутся могилы и бастарды – дети многих отцов. Как водится, центр города находился рядом с главным базаром. А может это базар размещался в центре, но смысл в том, что даже в комендатуре был слышен рокот базарного люда. В выходные дни, и неверное в праздники, торговцам было тесно и ряды расползались, занимая смежные улицы, и даже часть площади. С одной стороны базар ограничивала река, на мостах через которую торговали с рук, но на том берегу уже ничего не продавалось. За мостом начинался крутой подъем, выложенный брусчаткой. Он вел к храму. Я не могу сказать, каким богам здесь молились, и когда перестали, но от здания остались одни стены и ветер выл в пустых глазницах окон. Через дорогу, в двухэтажном здании размещался полевой лазарет. Тут же, на примыкавшем пустыре хоронили пациентов. Принадлежность кладбища можно было определить издалека. На всем пустыре не было ни одного дерева или куста, лишь одинаковые плиты ровными рядами. Здесь все были равны – их хоронили в одинаковых гробах на одинаковой глубине, майоров, рядовых, генералов, заполняя линии по мере поступления. Много лет потом, я опять попал в Тебро. Это был совсем не тот город, что я помнил, и, думаю, изменения пошли ему на пользу. Южного форта больше не было

– только руины, будто осколки рассыпавшегося зуба. Там был славный бой и многие обрели славную смерть. Северный форт был брошен, в здании комендатуры размещалась гимназия, а на месте храма воздвигли здание магистратуры. Армейское кладбище срыли и разбили на его месте парк. По ним гуляли почтенные старики и мамаши с детьми. На каждом углу торговали жаренными каштанами, что росли тут же. Я купил себе несколько, но так и не смог заставить себя съесть хоть один. Потом я набросил плащ и пошел на другое кладбище. И вы не поверите, кого я там встретил. Хотя это совсем другая история…


Как ни странно, но казарма оказалась практически пустой. Потом я узнал, что солдаты гарнизона размещались в фортах, а офицеры снимали квартиры по всему городу. В казарме был собачий холод и я выпросил у дежурного пару лишних одеял. Я провалился в сон как в омут. Может быть мне снились сны, но к утру я их не помнил. Утром я отправился в комендатуру. Военным комендантом Тебро был седой кавалерийский майор. Как и надлежит быть кавалеристу, у него были кривые ноги, маленький рост и обвисшие усы. Причина его перевода на штабную должность была очевидна – левая рука у него была отсечена по самое плечо. Он с безразличной физиономией пролистал мои бумаги и вернули их мне.

– Станете на учет в интендантской службе… И вдруг без перехода спросил:

– Вы воевали в пустыне? Хотя этот вопрос звучал больше, как утверждение, я переспросил.

– В пустыне?..

– У вас заужены штанины. Это не по уставу, но иначе в ботинки набивается песок… Я кивнул. В пустыне я провел только месяц, но он стоил многих лет. Было трудно – чертовски трудно. Но теперь я вспоминал о тех временах почти с нежностью. Так иногда думают о ранах, когда-то кровоточащих, но теперь зарубцевавшихся и саднящих тихой болью в тепле у камина…

– У вас наметанный глаз. Майор улыбнулся:

– Приходится… Я здесь за полгода насмотрелся на столько частей, сколько не видел за шест лет пребывания на фронтах… Неделю назад через этот город прошел сводный монашеский полк. Монахи и маршируют?!? С мечами и в броне? Ты можешь себе это представить?

– Могу. Говорится же: добро должно быть с кулаками.

– А по-моему добра в этом мир не осталось. Одно зло и сила. Боевые монашеские ордена, это сплошной шкурный интерес. Да, они неплохие солдаты – я сам видел как один разогнал патруль… Но как монахи… пьют, ходят по борделям. Все дело в том, что доходы церкви не облагаются налогами. Поверь – мы с этим когда-то здорово намучаемся… Он подошел к окну. Здание комендатуры размещалось на центральной площади, может в здании, где была когда-то мэрия. Окно выходило на площадь и через открытую форточку доносились звуки просыпающегося города – крики разъезжих торговцев, грохот подвод… Комендант продолжил:

– Впрочем, это неважно… Где вы устроились?

– В бараках.

– Это плохо… Не самое плохое место в этом мире. Но там сейчас, наверное, холодно. Можете переехать в южный форт. Условия там не лучше, но многим спокойней. А вообще бы я посоветовал бы вам съехать в гостиницу где-то в центре. Дерут здесь по-божески… В общем отдыхайте…


По совету майора, я съехал из казармы в тот же день. Но я не стал перебираться в форт или в гостиницу. На самом краю города я снял комнату с полным пансионом. Это было чуть дороже, нежели комната в гостинице, но многим удобней. Небольшой деревянный домик задним двором выходил в поле. В его комнатах было тихо – совсем не так как в беспокойном центре. Моя комната размещалась в веранде. В нее можно было попасть как из дома, так и с улице, через невысокое крыльцо. Пожалуй, единственным недостатком было то, что комната не отапливалась. Но меня это беспокоило меньше всего – в любом случае я не собирался оставаться здесь до холодов. Домом владела сухонькая старушка лет семидесяти. Она ложилась спать ровно в восемь, впрочем не возражая против моих ночных бдений. когда я просыпался, она уже во всю хлопотала по дому и я чувствовал некое чувство вины от того, что я до сих пор в постели. За время моего пребывания, раза четыре я выбирался за город, прятал одежду и взмывал в небо. Только один раз я летал над городом. С высоты он был таким же как и вблизи – маленьким и грязным. Спускаться ниже я не стал – он мне уже успел надоесть. Остальные разы я направлялся к востоку. От города я отлетал не так уж далеко, но с высоты были видны горы, из-за которых каждый день вставало солнце, горы, к которым ушел отец. Я летал над лесом, пытаясь рассмотреть хоть что-то, увидеть хоть какой-то знак, а может быть даже встретить гонца с перевалов. Но за кронами нельзя было даже рассмотреть дорогу, которая – я знал – вилась меж деревьев. Вершины гор были окутаны тяжелыми тучами и с каждым моим полетом они спускались все ниже. И еще – это было не спокойное небо моего детства, беззаботное небо, в которое я впервые взлетел. Земля ощетинилась войной, и небо стало другим. Внизу, по дорогам лязгала броня, в вышине звезд, чертя знаки новых бедствий неслись кометы. Мне казалось, что южный ветер доносит звуки далеких баталий, с севера веет холодом, надвигающейся зимы. Восток пугал неясной угрозой, на западе висела луна, более похожая на лик покойника, нежели обычно. И я спускался на землю Но ниже тоже не было покоя. По склону над рекой я возвращался в город. На другом берегу, петляла меж холмами дорога, по которой я прибыл в этот город. Из-под склонов били десятки родников, что разбивали пойму на множество лоскутков. Вода в источниках была холодная и чистая – я купался в них после полетов и у меня сводило зубы от свежего утреннего ветра. Несколько родников било из-под холмов, на которых располагалось кладбище. В первую свою вылазку я заблудился в камышах и по склону поднялся к дальнему краю погоста. Могилы здесь были совсем старые – побитые непогодой и временем, запутанные рогозой и акацией. Я пошел по изрядно заросшей аллее. Это кладбище, как и все остальные чем-то напоминало плохую пародию на плохой город. Склепы-дома разной архитектуры и времени то лезли друг на друга, то будто бы фамильные особняки, укрывались в зарослях жасмина. Аллеи-улицы разделяли кладбище на неровные кварталы. Я брел по аллеям сверяясь по датам как по указателям. Могилы, будто верстовые столбы мерили время: здесь покоится человек, что умер от холеры ровно за полторы сотни лет до моего рождения. А вот каменная дева же лицом скорбит над кем-то, кто был важным старцем, когда мой дед собирался на свою первую войну. Разве у каменной скульптуры может быть другое лицо, кроме каменного? Глупые люди – разве камень может скорбеть по человеку? Может, они поручают скорбь камню, потому что нет скорби в их каменных сердцах? На углу двух аллей за оградой лежали двое под одной почти квадратной плитой песчаника. Я остановился, пытаясь рассмотреть, что там написано. Но дождь вышелушил краску и я так ничего и не узнал, кто под ней покоится: брат и сестра, жена и муж… Люди умирают – а как иначе? Я не верил и не верю в жизнь после жизни. Предназначение, Высший Смысл – это нечто непонятное и размытое. С адом все ясно – я в нем живу, а вот с Высшим смыслом столкнуться не довелось. Печально другое – мало кого смерть оповещает о своем приходе заранее. И вот люди живут, строят планы, мечтают наконец. И умирают. Умирают, гибнут, их убивают – да мало ли… Но что случается с мечтой? Неужели она тоже гибнет? Или ее хоронят заживо на глубине двух саженей?.. Весь следующий квартал был обнесен единой оградой. Могилы были совсем не новые, но поправленные и ухоженные. Ближе к дальнему углу были видны свободные места, хотя рядом хоронили довольно плотно. Я перешагнул через ограду и прочитал надпись на надгробии. Под ним лежала молоденькая девушка, почти девочка – в день смерти ей еще не исполнилось шестнадцати. Я посмотрел на могилу рядом. Мне показалось, что здесь какая-то глупая ошибка, что мне померещилось. Я шагнул к другой плите, потом к следующей и еще и еще… Но ошибки не было – мне ничего не привиделось. Здесь были только покойницы и их объединял не только примерно одинаковый возраст, но дата смерти. Везде стояла одна и та же дата. Когда, год назад, вражеская конница прорвала фронт и ворвалась в наш лагерь я вышел из палатки с саблей в руках и добыл себе в том бою коня и первую рану. Испугался я уже потом, в лазарете, когда врач вырывал у меня из рук оружие. Сабля была при мне, но мне стало страшно. Я хотел кричать, но сдержал себя, боясь, что мой крик скроет что-то иное. И я побежал, спасаясь от страха, будто от него можно было сбежать. Кажется, я никогда так не бегал ни до, ни после этого. Я бежал, пока хватало сил и дыхания…

Следующее, что я помню – как я споткнулся на крыльце своей квартиры. Я зацепился носком за порог и чуть не растянулся на полу. Хозяйка была в зале, она сидела за обеденным столом и перебирала крупу. От грохота она вздрогнула и оторвавшись от работы, спросила:

– Вас что-то испугало? Хорошее дело – имперский офицер испугался покойников…

– Да нет, все нормально, бежал, запыхался. У вас ничего попить нет?

– Квас, кисель овсяной…

– А покрепче? Старушка покачала головой:

– И все-таки вас что-то испугало. Я пожал плечами – спорить с ней не было смысла, тем более, что она была права. Присев за стол, я сказал:

– Кваса, если можно… Старушка сходила в ледник и вернулась с кувшином ледяного кваса и куском сыра:

– Поешьте немного, – она села напротив и сложив руки на столешнице, пристально смотрела мне в лицо. У меня нет никаких табу относительно приемов пищи в присутствии других лиц – в казарме такие заблуждения отбивают раз и навсегда. Но от ее взгляда мне стало не по себе – я пытался сосредоточится на еде, но ничего не получалось.

– Бедный мальчик, – проговорила она наконец.

– Простите?

– Сколько вам лет?

– Семнадцать. А что?

– И давно в солдатах?

– Я не солдат, я – офицер… Полтора года в частях, до этого – четыре года училища. Она сочувственно покачала головой:

– Армия сломала вашу жизнь.

– Ну почему же? Довольствие за государственный кошт, хорошее жалование, карьера, ранняя пенсия, наконец…

– И похороны за кошт казны. У вас есть еще что-то, кроме этой войны? Семья, дети, любимая. Та, к которой можно вернуться?

– Нет, – ответил я.

– И что вас гонит по миру?

– Я давал присягу…. Я встал из-за стола и одним глотком допил квас. От ледяной жидкости защемили зубы, но я был не в силах продолжать этот разговор.

– Спасибо…

– Будете отдыхать?

– Сегодня пятница? Старушка утвердительно кивнула.

– Тогда мне надо съездить в город… Я вышел из дому и пошел на конюшню. Седлая коня, я на секунду остановился и посмотрел на правую руку – на месте ли родинка. Она была все там же – на первой фаланге указательного пальца – а куда ей деваться?..


Той весной я приехал домой на каникулы, чтобы подготовиться к экзаменам. Но за книги я почти не брался – я упивался свободой, от которой уже почти отвык в училище. Я ложился спать глубоко за полночь, чтобы проснуться почти в полдень. Почти каждый день я седлал коня и выбирался в леса или мчался по полям. Однажды, вернувшись с прогулки я застал в конюшне Халека. Он валялся на сене, пытаясь настроить лютню. Расседлать коня он мне не помог – вообще среди слуг он занимал особое положение и брался только за те дела, которые его интересовали. Он был неплохим музыкантом, сильным бойцом. Говорили, будто он маг и бывший кондотьер, за голову которого вроде где-то была объявлена награда. Щипая струны он проговорил:

– Кстати, Дже, ваш отец просил, чтобы вы привели себя в надлежащий вид. Сегодня будут гости…

– Какие гости? Халек промолчал, терзая инструмент. Когда я решил, что мой вопрос проигнорирован, он издал особенно мерзкий звук и бросил:

– Генерал Гра … Забыл дальше… С дочерью. Затем повернулся к стене, всем своим видом, показывая, что я ему неинтересен. Генерал прибыл в полдень. Из окна своей комнаты, я видел как из остановившийся кареты вышел высокий, чем-то похожий на волка военный. В левой руке он держал огромную папку, в каких обычно перевозили карты. Другую руку он подал в карету. Помогая выбраться из кареты своей спутнице. Мой отец сбежал по леснице навстречу гостям. И тут я увидел ее. Еще не рассмотрев ее как следует, я понял, что пропал. Если бы в тот момент меня спросили, не влюбился ли я, я бы ответил отрицательно, согласившись про себя. Потом я часто вспоминал тот день, пытаясь понять, что со мной происходило. Да нет, вряд ли то было любовью – тогда я не умел ненавидеть, а значит и любить. Но что-то было… Дальше был обед. Нас посадили вместе, но я старался даже не смотреть на нее. За столом мы обменялись только несколькими фразами. Когда подали десерт, я бросил слуге:

– Торт мне не класть.

– Почему? – удивилась она

– Не люблю сладкого, ответил я.

– Говорят, что сладкое любят добрые, стало быть ты – злой.

– Да, – согласился я, – я – злой Обед подходил к завершению, когда отец сказал мне:

– Дже, сынок, будь так добр, развлеки нашу гостью. У нас с генералом дела безотлагательного свойства… Они ушли в кабинет отца, прихватив папку с картами и плотно закрыв за собой дверь. Потом я часто задумывался, что было в той папке, но потом решил, что это не так уж и важно. Планы наших отцов не сбылись, и быть посему… Сперва мы гуляли по дому. Я показал ей библиотеку, потом картины, которые собирала моя мать… В зале висела коллекция отцовского оружия Им никогда не дрались – оно было скорей украшением. Я вынул из ножен бастард – полутороручный меч. Он был довольно тяжел, но я попытался закрутить мельницу одной рукой – иногда у меня так получалось, хотя потом ныла спина и болела рука. Но я сделал только один оборот – щеки рукояти были плохо притянуты и под крестовину затянуло кожу с пальца. Меч пришлось опустить – было довольно больно. С пальца на ковер ручной работы уже капала кровь.

– Ты поранился, – сказала она.

– Пустяки…

– Дай посмотреть Я послушно протянул руку. Она слизнула с пальца выступавшую кровь.

– Осторожно. Будь осторожна…

– Почему? – спросила она.

– Говорят, ведьма влюбляется в того, чью кровь отведает… Она улыбнулась краешками губ. Затем прошептала заклинание – кровь перестала идти. Я посмотрел на руку на месте раны теперь было маленькое пятнышко – будто родимое.

– Говорят, – сказал она, – ты можешь обращаться в птицу… В ворона. У нее были прекрасные длинные волосы. Люди называют, таких девушек блондинками, но я то знал – она была рыжая. Светло рыжая, но рыжая – как и надлежит быть ведьме. Я засмотрелся на нее чуть больше чем допускает приличие и пропустил вопрос. Но она его повторила:

– Говорят, ты умеешь обращаться в ворона. Я отрицательно покачал головой:

– Не в ворона. В любую птицу… Просто предпочитаю ворона. Я подумал, как должны пахнуть ее волосы. Мне захотелось зарыться в них, утонуть в их запахе

– А как тебе это удается. Говорят это заклятие очень сложное. И потому забытое

– Я… я не знаю… Когда я хочу быть птицей, я просто становлюсь ей. Желание… Я не помню, как прошел тот день. Потом мы гуляли в парке, гворили о чем-то – тогда мне это казалось важным, но на следующий день я не помнил ни слова. Когда начало темнеть, мы вернулись в дом. И ближе к ночи двери отцовского кабинета открылись, выпуская двух генералов. Подали карету и гости собрались в дорогу. Отец шел рядом с гостем, заложив руки за спину. Они о чем-то разговаривали – если бы я захотел, я бы услышал о чем они говорят. Но я не хотел – мне было наплевать. И когда перед нами уже была карета, я подумал, что стоит сказать что-то важное. Сказать, не боясь быть смешным:

– Послушай! – сказал я, – Когда тебе будет нужна помощь – позови меня. Даже, если ты не будешь верить, что я приду. Просто крикни в ночь – и я отправлюсь в путь. Пройду небо на своих крыльях. Она улыбнулась и положила руку мне на плечо, а потом скользнула ладонью по предплечью и взяла мою ладонь в свои руки:

– На сильных вороновых крыльях… Они уехали. Та ночь была тяжелой – я пытался заснуть, но ничего не получилось. Ночь скользила, звезды рассыпали сны – но они не спешили мне помочь. Я грыз подушку, пытаясь не дать выйти наружу своему крику. Я пытался понять: почему? Почему она столь недоступна, зачем она так красива, отчего она так хрупка, что я хочу ее защитить. А на следующий день я узнал, что офицерский цензус будет приниматься экстерном – начиналась война…


А в тот день мне захотелось напиться. Давным-давно у меня появилась привычка напиваться в конце недели. Появилась она в училище, когда мы отмечали каждую прожитую неделю: дескать славно, что еще живы… Иногда что-то мешало нам собраться, и постепенно я начал пить в одиночку. Обычно я брал две пинты пива или бутылку вина. Настроение это не улучшало, но на время чувства притуплялись и жизнь не выглядела такой злой. Когда я был пьян, думать о проблемах было трудно – и это было огромным преимуществом. И я отправился в город, чтобы купить себе пару бутылей вина. Была суббота и я хотел отметить еще одну прожитую неделю за стаканчиком. Когда я привязывал лошадь у таверны, меня окликнули:

– Эй, лейтенант… Я обернулся – передо мной стоял комендант. Не знаю, что за дела привели его сюда, но очевидно они были уже закончены – он отвязывал своего коня.

– Как дела, как устроился?

– Спасибо, хорошо. Майор кивнул и посмотрел на небо:

– Хорошая погода, не находишь? Я собрался проехаться в южный форт, может, составишь мне кампанию? Я неопределенно показал рукой в направлении таверны, но майор не дал мен сказать и слова:

– Пустяки, там и пообедаем… Поехали! Я мог бы отказаться, но до вечера было еще много времени, а делать мне было нечего. Я отвязал коня, и мы тронулись. Сначала мы говорили ни о чем. Разговор не клеился – его постоянно прерывали горожане, которые то и дело здоровались с комендантом. Майор обменивался с ними несколькими ничего не значащими фразами. После этого мы пытались вспомнить на чем оборвался наш разговор. И когда мы выехали из города, майор спросил:

– Послушай, а что ты делал на кладбище?

– На каком кладбище… – Не сразу понял я. – заблудился… А как вы узнали?

– Это просто. У тебя на рукаве желтая глина. А здесь чернозем на фут. Насколько мне известно, строительство в городе не ведется. Я, было, подумал, что ты ездил на песчаный карьер, но тут вспомнил, что могилы роют на пол сажени.

– Здорово… Как вам это удается?

– Никак. Просто не брезгую приложить ухо к земле, посмотреть вслед прохожему…

– А что вы еще можете про меня рассказать? Майор пожал плечами:

– Чтобы я тебе не рассказал, ты это уже знаешь. Лучше ты мне что-нибудь расскажи.

– Что?

– Скажем, почему ты ушел из Корпуса Оборотней

– А это откуда?.. Комендант рассмеялся:

– Это есть в твоем личном деле…

– Этого нет в деле!

– Есть. Там написано, что ты две недели состоял в 48-ом отдельном корпусе. Такой части нет на свете. Этим прикрытием пользуются всякие специальные части – корпуса хамелеонов, оборотней, вампиров… Так почему?

– Не я ушел. Меня ушли. Оказался неспособен к ликантропии – не самое сложное заклинание… Мы замолчали. Дорога вилась по склону змеей, вопреки полевому уставу, который предписывал наводить мосты и вести дороги прямо, обеспечивая наикратчайшее расстояние. На вершине холма возвышался сам форт. Мост через пересохший ров был опущен. Один вопрос мучил меня, но я стеснялся его задать, и когда мы проезжали через ворота, я не выдержал:

– Господин майор, – спросил я, – там на кладбище угол выложен юными девицами. Они все умерли в один день. Не скажете, что за день такой был? К тому времени я был почти уверен, что майор знает все на свете, но он меня впервые разочаровал:

– Ума не приложу. Я вообще-то думал, что ты был на солдатском кладбище… Мы въехали во внутренний двор форта. К нам ту же подбежал грум, чтобы забрать лошадей, и громыхая кованными сапогами по лестнице к нам спустился командир этого здания – сухонький гауптман. Я ожидал салюта и рапорта, но вместо этого комендант и командир форта обменялись рукопожатиями.

– Я распорядился, чтобы стол накрыли на стене.

– Распорядись, чтобы добавили еще один столовый прибор… Господин лейтенант отобедает сегодня с нами. Мы трапезничали на узкой крепостной стене. Обед был по-солдатски скромен, но никто не обращал на это внимания. С крепостной стены открывался прекрасный вид на пойму. За столом, как водится, говорили о войне. Гауптман сетовал на плохую подготовку резервистов:

– В случае прорыва фронта мы можем отмобилизировать где-то четыре – три с половиной тысячи ополчения. Амуниции у нас меньше трех тысяч. Но не это самое плохое – резервисты подготовлены отвратительно – времена, когда копейщики атаковали с бега, прошли… А если прорыв будет на нашем участке, то мы даже не успеем призвать и этих…

– Может, прорыв будет не здесь. А может, его не будет вовсе, – сказал я, стараясь скрасить мрачное настроение командира форта.

– Это вряд ли, – прервал меня комендант. Верить в лучшее – это хорошо, но не видеть пути развития – опасно.

– Так что мне делать?

– Ничего. Партия разыграна. Мы должны умереть достойно, но втягивать местных я бы не стал. Это наша война.

– А воевать как? Майор поморщился, будто раздосадованный тем, что ему приходится объяснять очевидное:

– У тебя есть преобладающая высота и полсотни гарнизона.

– Да даже эти солдаты обучены – хуже не бывает.

– Учи. Еще немного времени есть. Может, господин лейтенант согласиться нам помочь? – спросил он, обращаясь ко мне.

– А как же ваши учителя? – спросил я.

– Наш Мастер Мечей отличный фехтовальщик, но к сожалению, его искусство боя далеко от классического и он не всегда… чувствует грань между учебным боем и дуэлью…Кстати, как вам вино? Я пригубил кубок:

– Неплохое… Вино действительно было неплохим. Я пил лучшее, но в последнее время армии требовалось много выпивки за кошт и здоровье императора, чтобы хоть как-то поднять дух в армии. Посему в те времена гналось множество всякой дряни, которую брезговали использовать даже в лазаретах.

– Я рад. Мы его сами гоним. Снабжение сейчас неважное. Что можем – растим сами. У нас есть свои виноградники, и мы еще докупаем на базаре, а бочки отстаиваем в подвалах. Я могу предложить бутыль вина авансом и скажем, три пинты в неделю. Это не много – но всякий труд должен быть вознагражден… Плюс обеды.

– Давайте лучше завтраки. Стараюсь драться утром… Потом мы говорили о фехтовании, затем перешли на оружие и доспехи. После… уже не помню. Да и не важно… Наконец, комендант решил, что ему пора. Гауптман предложил мне задержаться, но я тоже сослался на дела.

– Лошадей гостей к воротам! – крикнул гауптман и добавил нам: подождите меня. Он поднялся и быстро сбежал вниз. Мы же спустились по лестнице не спеша – плотный обед не располагал к активным телодвижением. Осеннее но еще теплое солнце разморило и меня клонило в сон. Пока мы ждали гауптмана, в кордегардии открылась дверь, оттуда вышел человек. Когда он проходил мимо нас, комендант бросил:

– Приветствую вас, Мастер Мечей… Мастер поклонился коменданту, чуть подумав, кивнул и мне. Он смотрел вперед. В глазах его стоял белесый туман, будто бы он видел все и в то же время не замечал ничего. Меня сбил с толку его шаг: он поднялся по лестнице быстро и уверенно не прикасаясь ни к стене ни к перилам. Но я понял:

– но он же… – прошептал я.

– …слепой, – закончил за меня майор, – Говори громче – он все равно тебя услышал. Комендант понизил голос до шепота:

– Хорошая погода для боя, Мастер… Слепой повернул голову в нашу сторону и ответил неглубоким поклоном. Когда он отошел далеко, майор продолжил:

– Когда человек чего-то лишается, его ум освободившуюся энергию от отсеченного органа бросает на другой… Этот слепой слышит, как ты поворачиваешь голову. И не вздумай с ним драться. Это местный салон красоты – любого так изкрасивит, что мать родная не узнает… Комендант повернулся на север и прищурив глаза, добавил:

– А в общем, жаль человека. Он не знает, что можно сдаваться и будет драться до конца… И еще дольше… Комендант оказался прав. Не знаю, успел ли он узнать об этом – майор был из тех, кто умирает стоя… Когда форт был взят, федераты оставили в нем небольшой гарнизон. К утру он был весь вырезан. Их командование пожало плечами и выставило усиленный гарнизон – к рассвету живых не осталось. Дальше они не рисковали – подтянули стенобойные машины и катапульты и в течении недели бесперестанно гатили по стенам. От форта отались руины. Занимать северный же форт они так и не рискнули.


Как во всех тыловых городах, развлечений в городе было мало – верней не было вовсе. В свое время император решил, что наибольшую пользу фигляры и лицедеи принесут с копьями в руках. Но дальнейшие события показали, что боевой дух одним приказом не поднять. Поэтому были сформированы актерские труппы, которые передвигались вдоль передовой, веселя солдат в линейных частях и в лазаретах. Они часто попадали под атаки, оказывались в котлах. Впрочем, особого геройства от них никто не ожидал, и оказавшись с другой стороны фронта они продолжали свои выступления, не удосуживаясь даже сменить репертуар. А в тыловых городах народ веселил себя сам. Они продолжали жить – игрались свадьбы, на них гудели любительские оркестры. Пожалуй, любимым местом развлечения был базар – люди приходили сюда не только, чтобы скупиться, но и просто пообщаться, поглазеть на товары. Наконец, на рыночной площади стоял невысокий помост, на котором иногда ставились простенькие спектакли. Иногда я бродил по базару. Порой попадались забавные вещи, но я редко что-то покупал. В те времена я не мог позволить себе обрастать багажом, предпочитая обрастать впечатлениями. Как-то я возвращался домой из комендатуры и свернул на базар, собираясь взглянуть на новый кукольный театрт. Но в тот день кукловоды отдыхали, и, когда я подошел, их место на помосте занимал какой-то парень. Он держал речь, хотя его почти никто не слушал. Свои слова парень бросал в толпу будто камни. Они звучали резко будто пощечины или удары кнута. Я даже невольно заслушался:

– …в нашей стране трудно быть патриотом, потому что получается песня о безответной любви к родине. Мы разучились гордиться страной. Мы перестаем быть страной. Наше поле боя сужается до минимума – до нас самих… Я вот о чем, господа мои хорошие, а почему бы нам не выбрать какой-нибудь из свободных дней один, и обозначить его Праздником Общей Беды. А знаете зачем такой праздник нужен? Да потому что если мы не можем найти силы ни в чем хорошем, так может мы обретем ее – в ненависти!!! Парень спрыгнул с помоста и исчез в толпе. Я засмеялся и спросил у стоящего рядом мещанина:

– Кто это? Тот пожал плечами:

– Кто его знает? Какой-то бродячий студент… Я пошел дальше в ряды.

– Эй служивый! – Услышал я за своей спиной. Я обернулся – ко мне обращался торговец, что продавал всякую магическую или шарлатанскую дребедень.

– Амулеты от стрелы, от злого глаза или порчи, приворотные зелья. Чтоб ваша барышня вас ждала и любила… От ран есть мазь лезвийная… Кроме всего прочего на прилавке стояли разные приборы, необходимые в ворожбе: хрустальные шары, песочные часы, колбы и реторты из тончайшего хотского стекла. Признаться, я питал определенную слабость к таким вещам – мой дед в свое время приютил какого-то нашего дальнего родственника, который занимался магией. Совершенным мальцом я пропадал часами у него в лаборатории – старикашка был добрейшей души человек: веселил меня всякими пустяковыми фокусами, к праздникам готовил фейерверки. Так продолжалось, пока во время одного из экспериментов он не разнес флигель вдребезги. От старика так ничего и не нашли… Мое внимание привлекли большие водяные часы. Они стояли чуть в глубине – кажется торговец не спешил показывать весь свой товар. Я взял клепсидру в руки – она оказалась неожиданно тяжелой. Издали она напоминала старину, сделанную еще до Мятежа. Вещь действительно была хорошей – в тяжелой оправе, с толстым стеклом колб. Но повертев ее в руках, я сделал вывод:

– Новодел…

– Молодой человек, вы меня удивляете. Я не спорю – эта вещь сделана недавно… Но присмотритесь к ней лучше. И я рассмотрел ее пристальней. Металл основы был серебристым с зеленым отливом. По полям пластины бежали звери, половине которых я не знал и названия. Здесь странные химеры и унихорны, василиски, фениксы, рвущиеся из завитков огня, морские девы… Жидкость в клепсидре была желтой, густой и непрозрачной – наверняка она светилась во тьме. В каждой детали часов была какая-то странная звериная красота, абсолютная гармония, которую я не мог понять.

– Желчь козла, дракона лапа… – бросил я. В этом городе вам не дадут за нее хорошую цену.

– Мой друг… В море есть острова, жители которых говорят: «Плавать и торговать – важно. Жить не так уж и необходимо». Этим городом жизнь не ограничена.

– И где вы ее взяли? На этих блаженных островах?

– Нет. Я ее купил. Купил у тех, кто ходит на восток. Тот, кто принес мне эту вещь, говорил, что нашел ее в лесу, но мне кажется, что он врал…

– В лесу?..

– Да говорю же – врал он. Он ее наверняка выменял на соль и специи в предгорьях… Или в горах… Или за горами. Последнюю фразу он проговорил почти шепотом, будто испуганный своей смелостью. Я даже не стал спрашивать, сколько стоит эта вещь – у меня столько все равно не было. А унижаться до торга не хотелось. Да и не за чем она была мне – у меня не было стола, на который можно было бы ее поставить, кабинета, который бы осветил бег времени… Я отставил ее на место. Мне стало немного стыдно, что я занял у торговца столько времени и я решил, что мне стоит у него что-то купить. Я взглядом стал искать вещь, возможно полезную и не очень дорогую:

– Алармы настоящие?..

– Что ни на есть… Я выбрал из кучи один – черный камень, оправленный в белый металл и сотворил магический огонек. Аларм легко задрожал на цепочке.

– Сколько?

– Видно знатока. Для вас – пять серебряных… Это было дороговато, но я заплатил деньги не торгуясь. Доставая деньги я спросил:

– Те люди, что ходят на восток… Они ничего не рассказывали?… Или не составляли карт той области?…

– Они не разговорчивы. А карты… Юноша, – сказал он с укоризной, будто коря за глупость. С таким же успехом вы можете спросить у меня карты неба или чертежи мира. Может, они и существуют – но кто же их продаст?…


Время шло. Часы складывались в день, день сменялся ночью Незаметно для себя я стал старожилом Тебро. У меня появилась любимая таверна, где трактирщик уже знал меня в лицо. Я брал свое пиво и садился у окна, которое выходило на центральную улицу города. Я видел, как уходили и приходили части, как тянулись обозы с ранеными, как проносились посыльные. В своих сумках они перевозили новости, приказы, иногда слухи. Я часто заходил к коменданту. Иногда он зачитывал свежую реляцию, щедро разбавляя ее своими комментариями. Наше положение на фронтах было не блестящим. Верней, становилось все хуже и хуже. Почти каждое утро я приезжал в форт – ведь на войне не бывает выходных. Я дрался с новобранцами – иногда с двумя одновременно. Порой, в пылу драки я крепко их поколачивал, надеясь что синяки заработанные в тех учебных боях заменят раны в будущих сражениях. Иногда к ристалищу подходил Мастер Мечей, но он не говорил ни слова, лишь стоял, смотрел на нас своим невидящим взглядом. Он слушал сабельный звон, вдыхал наш воздух. Краем глаза я видел, как он вздрагивает в предчувствии удара, как сжимаются его пальцы, охватывая невидимую нам рукоять. Он чувствовал бой и переживал его место нас, ибо нам было не до переживаний. А когда пятая неделя моего пребывания в Тебро начала подходить к концу, я решил, что мне пора. Потом я часто думал – а могло ли все сложится по-другому. Наверное могло. Передо мною лежала вселенной бездна, чистый лист, на который я мог нанести все, что угодно. К моему счастью я этого не понимал. Я мог покинуть город в любую минуту, мог даже снять форму и перестать быть солдатом. Это мне даже не пришло в голову. Ведь неважно, по каким дорогам мы идем, важна музыка, что нам слышится, важно то, что ведет нас. Я мог поступить как угодно – но через тридцать пять дней после разговора на перекрестке с крестом, я написал ходатайство о переводе из резерва Генерального штаба в линейные части. Из бумаг, оставленных отцом, я выбрал приказ, об удовлетворении прошения подателя сего документа, проставил дату и отнес все это в комендатуру. Комендант понял мою хитрость, но ничего не сказал – прошение было удовлетворено. Когда я уже выходил от него, майор окликнул:

– Лейтенант! Я обернулся:

– Да, господин майор…

– Я узнал про кладбище… Про могилы девиц… Он замолчал будто решая, стоит ли ему продолжать.

– Мне было бы интересно узнать… – проговорил я.

– Там триста могил – пятнадцать рядов по двадцать в каждом. Но большая часть могил пусты…

– Пусты?

– Ну да – кенотафы. Людям необходимо место для скорби. История была какая

– семь лет назад здесь отступали кондотьеры капитана Ферда Ше Реннера, чтобы сдаться хотам. И на их пути лежал этот городишко. Так случилось – мужчины ушли и дрались уже не помню на каком плацдарме.

– И город разграбили, – предположил я.

– Не все так просто. Они умудрились выставить еще одно ополчение – из женщин… Что-то около трех тысяч… И было там две роты, в которые набрали исключительно… Майор замолчал и покраснел, будто стесняясь произнести слово. Наконец набрался сил и воздуха и выпалил:

– Из девственниц… Из тех, кто предпочитал умереть, нежели быть… Он опять замолчал и я поспешил прийти майору на помощь:

– И что дальше?

– Заваруха вышла еще та. Ше Ренер попал меж ополчением и регулярными частями. Ведя тяжелые арьергардные бои, капитан попытался прорубиться через город. Говорят, женщины умирали так, как дано не всем мужчинам… А вот дальше я не понял… Ше Реннер был разбит. Но те две роты все же попали в окружение. Стоял туман – говорят густой и даже черный, и к тому времени как он развеялся на поле боя никого не было. Ни одной живой души – одни покойники. Не знаю, сколько полегло наемников, но девиц было почти две сотни. Остальные пропали…

– Куда?

– Не знаю. Может и до сих пор бредут по свету. Но меня смущает другое… Я вопросительно промолчал, что майор продолжит. И я оказался прав

– Я узнал еще одну вещь Где-то на кладбище есть братская могила – там лежит все, что осталось от кондотьеров Ше Реннера. Никто не знает, сколько людей под ней. Тем более неизвестно – были ли похоронены все или кого-то тоже поглотил черный туман. Говорят – они иногда возвращаются…


Я так и не стал для солдат Второй Отдельной Регийской хоругви своим. Дело было не только в моей форме – в том последнем бою я был в своей старой кавалерийской форме только с шевроном «Кано» на руке. Я мог бы сказать, что у меня не хватило времени – но нет, не скажу. Дело было во мне – я так и не научился становиться своим. Даже отец иногда не знал как ко мне относиться – как к своему сыну ли как к своему солдату. Обычно он выбирал второе и был даже строже, чем к своим рядовым, дабы никто не смог обвинить его в родительском попустительстве. И действительно – многие думали, что мы просто однофамильцы. Свою новую часть я сперва почувствовал, а уже потом увидел. В кружке с пивом вдруг начали ходить волны – все вокруг легко дрожало. Я посмотрел в окно – в Тебро входила легкая кавалерия. С первого взгляда было видно, что часть была не типичной. Необычной была форма. В кавалерии всегда одевались в яркие цвета, начищая до блеска амуницию. Форма этой части была серо-зеленой, даже скорей черно-зеленой. По покрою она больше напоминала одежду егерей, нежели солдат регулярной армии. Все металлические детали – шпоры, стремена, бляхи на сбруе были матовые. В город они буквально ворвались, пригнувшись к крупам лошадей, будто репетировали взятие вражеского района, рассыпавшись веером по всей длине улицы. Впереди ехал их командир. Расстояние и мое положение не позволяли рассмотреть его погоны. Несмотря на жару, его мундир был застегнут на все пуговицы, но рукава закатаны выше локтя. А на предплечье я рассмотрел шеврон. Я никогда не видел такой и, чтобы определить принадлежность части, начал искать глазами их знамя. Его нигде не было.

– А ведь я знаю кто это… – проговорил сидящий рядом со мной седой фельдфебель, —это вторая Регийская хоругвь.

– А почему они без штандарта?

– Не знаю. В прошлый раз я тоже не видел у них флага. Вроде их знамя всегда в Регии – стало быть нет такого пепла из которого они не смогли возродиться…

– На нашивке у них, получается, должен быть феникс.

– Да нет. Там какая-то руна. Но, кажется, что-то связанное с огнем. Шум затих, пыль медленно улеглась. Похоже, единственными, кого заинтересовало появление новой части были мы с фельдфебелем. Но и нашего любопытства на долго не хватило – в городе то и дело сменялись части. Фельдфебель продолжал мочить свои усы в пиве, я же выпил свое и побрел в дом, что стал моим. Я бы забыл о них уже на следующее утро, но в тот же день, ближе к вечеру, в моей комнате появился посыльный:

– Господин комендант просит вас прибыть в комендатуру. Когда прибыл посыльный, я лежал на кровати и читал «Полную историю войн» Забегая вперед, надо сказать, что эта книга почти стала моим проклятием. Я слышал об этом труде еще в училище, но впервые увидел на полке коменданта Тебро. Он дал мне ее почитать, взяв с меня клятву, что я буду осторожен с книгой. Но той осенью я ее не дочитал – позвала дорога…

– Не расстраивайся, лейтенант, – сказал майор, возвращая фолиант на полку, – полная история войн еще не написана… Позже эта книга попадала мне в руки, я читал ее, но что-то вновь и вновь вырывало ее из моих рук. Однажды у меня был даже свой экземпляр – я успел прочитать его на треть. Но я оставил его одним солнечным осенним утром – иначе было нельзя. Он, наверное, все еще лежит там – рядом с «Пустыней», «Ночью…» и шевроном. Лежит, если не сгнил… Но это будет потом – я об этом еще расскажу. А тогда я просто отложил книгу, обулся и отправился в комендатуру. В тот день стояла жуткая как для осени жара и все двери в комендатуре были открыты нараспашку. поэтому стучатся мне не пришлось и еще в коридоре я услышал, как комендант кому-то говорит:

– …удивляли люди, которым безразлична их собственная судьба. Я остановился на пороге: комендант сидел за столом. Он увидел меня и кивнул:

– Вот, кстати и наш лейтенант… Проходи, садись… Кроме коменданта в комнате был кавалерийский майор, командир той самой хоругви, что сегодня утром вошла в город. Он сидел на подлокотнике кресла, что стояло напротив стола коменданта. Его мундир опять был застегнут на все пуговицы, а рукава снова закатаны выше локтя. Теперь я мог рассмотреть шеврон

– на нем был вышиты две линии, расходящиеся от правой середины почти под прямым углом. То была перевернутая руна «Кано» – факел.

– Comandante, в мире есть много удивительных вещей. Например этот мир и люди, что его населяют… Впрочем, это неважно… – майор повернулся ко мне, – Так это он? Комендант кивнул.

– В боях бывал? Теперь кивнул я.

– В северных широтах дрались?

– Нет… – я не успел ответить, как комендант вставил:

– … но воевал в пустыне.

– Картографию знаете? Я опять кивнул.

– В чем разница между обычными и гномоническими картами?

– Гномонические строят в проекции… А в чем дело?..

– На прошлой стоянке мое alter ego попало в лазарет с дизентерией. Комендант перевел:

– Майор Дель Тронд попросил меня подобрать способного офицера на должность начальника его штаба…

– И командира второй бандерой. У меня в хоругви две бандеры. Первой командую я, второй – мой начальник штаба. Говорят, ты рвешься на фронт, и я могу гарантировать, что мы ворвемся в драку раньше любого подлеца, обитающего в этом городе. Я задумался.

– Соглашайся! Времени мало… Был соблазн поставить командиром бандеры какого-нибудь унтера, но я решил, что не стоит. Мы еще не начали драться, чтобы нести потери… Я посмотрел на коменданта – он кивнул. Я повторил его движение.

– Стало быть решено, – майор порылся в карманах и протянул мне шеврон – копию нашитого на его предплечье, – поздравляю с вступлением во вторую Регийскую хоругвь… Мне не оставалось ничего, кроме как выбросить руку в салюте:

– Какие будут приказания, господин командир? Майор Тронд улыбнулся:

– Замечательно! Видно солдата… Приказ будет… – Он опять полез в карман и извлек оттуда лист бумаги: мне нужны карты этих земель. Если посчитаешь нужным что-то добавить – я оставил место. Пусть картографисты сделают по две копии…

– Когда они должны быть готовы?

– Рассиживаться некогда – война. Стало быть вчера.


Напротив комендатуры стояла таверна. По своему положению она могла претендовать на роль центральной забегаловки Тебро. И ее хозяин старался держать эту марку – она работала круглосуточно, и по слухам в ней можно было купить все что угодно – бутылку вина ли, женщину на ночь, рапитер или даже смерть ближнего своего. В кухне, что занимала флигель, постоянно что-то варилось и жарилось и из труб валил такой дым, что могло показаться, что там начался пожар. И тем не менее, стряпней они особо не отличались – их вино кислило, цыплята были жесткими, закаленными в боях с ножами и вилками ветеранами. В общем, обедали в ней только те, кто еще не нашел в городе более приличное заведение. Но из-за постоянной ротации войск в городе во вновь прибывших недостатка не было, и порой хозяин был вынужден выставлять столики на веранду, чтобы принять всех желающих. Моя дорога к картографистам проходила мимо таверны, и я подумал, что недурно будет немного перекусить перед работой. Конечно же можно было сделать крюк и купить еду в другом месте, но я убедил себя, что особой разницы, чем набить себе живот нет. В зале было много народа, все больше военные всех родов войск, частей и званий. Под потолком висел дым настолько плотный, что его можно было пощупать. Я стал искать себе свободное место. Незанятых столиков в зале не было вообще, но еще было несколько свободных мест. Среди прочего, я заметил оберлейтенанта регийской хоругви, который сидел один. Мне подумалось, что сейчас самое время знакомится с будущими сослуживцами. Я подошел и без слов присел за стол.

– Милейший, это место занято для солдат второй регийской хоругви. – услышал я.

– Тогда это для меня…

– Не понял?.. Я вытащил шеврон и положил его рядом с пивной кружкой.

– Я командую второй бандерой.

– И давно?

– Уже минут двадцать… По обеденной зале бродил юродивый, клянча мелочь и объедки со стола. Он подошел к нам и козлиным голоском проблеял:

– Грядет конец света…

– Изыди, убогий, – бросил мой новый знакомый. – Или я тебе устрою конец света… И конец звука. Юродивый исчез будто провалился, собеседник опять повернулся ко мне:

– Стало быть ты новый начальник штаба… Давай, что ли знакомится… Я представился.

– Лейтенант Шеель Рюсс. Квартирмейстер, магик и… – он с сожалением вздохнул, показав свой верхний правый клык, – шифровальщик. Будем надеяться, что ты окажешься лучше нашего прежнего начштаба. – Сказал он задумчиво, а потом со смешком добавил: А то окажешься в лазарете с распоротым брюхом…

– Ваш… наш командир говорил, что начальник штаба страдал расстройством желудка. – возразил я. Шеель кивнул:

– Подавился саблей Дель Тронда во время послеобеденной сиесты.

– Майор Тронд говорил, что он слег с дизентерией. Оберлейтенант задумчиво кивнул:

– Насчет дизентерии, это правда. Наш бывший начштаба был редкостным засранцем… К тому времени я уже расправился со своим обедом и отставил тарелку с кружкой в сторону…

– Может, добавим? За знакомство?.. Я отрицательно покачал головой:

– Знакомству рад, но дела… Приказ майора…


У картографистов я пробыл до вечера – список майора был обширный сам по себе и я добавил к нему две карты сопредельных районов. Я хотел взять атлас восточных областей, но передумал – если я смог бы им воспользоваться то очень нескоро. Когда я вышел из здания, в вышине уже загорались звезды Вернувшись на квартиру, я собирался немного почитать, но глаза болели от напряжения и от неяркого света свечей дралоскопов А к утру в городе появились солдаты еще одной части. Глубоко ночью к городу подошла сверхтяжелая кавалерия – рыцари. В город входить они не стали, разбив лагерь за околицей. К утру в пойме будто гигантские грибы, выросли шатры. Над ними на вялом ветре шелестел лес штандартов – с них скалились львы, орлы и всякая нечисть. Впервые я увидел их со стены форта. Дозорный, скучающий рядом, прокомментировал увиденное:

– Шатры поставили за городом, потому что зажали на плату за квартиру. А никого к себе не подпускают, потому что гадят не слезая с лошадей и от этого смердят зловонно.

– Не слезая с лошади? – переспросил я, пересчитывая штандарты.

– А как же. Их жестянки весят с три пуда. Поди, одень, раздень… Хотя причинное место можно тоже забралом прикрыть…

– У них там нет брони… Все закрыто высоким седлом… Он пожал плечами.

– Все равно они смердят… Я рассмеялся, но спорить не стал – спорить было некогда и не о чем. Они действительно воняли. Подозреваю, что от меня разило конским потом. Но все же рыцари никогда не форсировали реку вплавь – огромные першероны просто тонули под тяжестью своих седоков. Ближе к полудню я выбрался из форта и, забрав оставшиеся карты, отправился в казармы Ко всем странностям второй Регийской хоругви была добавлена еще одна. Разместились они в казармах, выставив свои посты. Это было сделано, скорей для собственного спокойствия, поскольку солдаты были вольны уходить когда угодно и куда угодно. Но это было не самое главное – офицеры жили тут же, единственное выбрав для себя лучшие койки. Это напрочь нарушало привычное правило, когда офицеры селились в гостинице или на квартирах. Я переезжать в казарму не стал. Верней собирался, но майор Тронд отсоветовал, а я не сильно и хотел. Я нашил себе на мундир шеврон, это не сделало меня более похожим на остальных из хоругви, но, тем не менее, солдаты, с которыми я пересекался, салютовали мне как своему командиру. Когда я пришел, я застал майора на плацу, где он дрался на эспадронах с Шеелем. Я было уже испугался, решив, что у моего нового командира привычка отправлять на каждой стоянке по человеку в лазарет. Но потом по настроению окружающих, понял, что это тренировка. Когда я подошел к ним, майор отсалютовал противнику и воткнул эспадрон в песок:

– Ага, вот и карты пришли… – майор показал рукой на оберлейтенанта: Мой шифровальщик, по совместительству магик и квартирмейстер…

– Мы уже знакомы. – оборвал Шеель. Майор кивнул:

– Отлично… Тогда за работу, господа.


Война – это работа. Говорят, когда-то валлетские оружейники ковали клинки с надписью: «Не вынимай без причины, не прячь без победы», но потом заменили эту надпись на: «Последний убедительный довод». Было также сказано, уже не помню кем, что война это продолжение политики другими средствами. Труд военных это их борьба, мир – это победа. Как оказалось у хоругви был приказ пересечь линию фронта, разрушать коммуникации и по возможности заблокировать к зиме два перевала, обеспечив тем самым если не победу, то предпосылку к ней. Чертежи победы майор носил в голове и использовал карты только для того, чтобы нанести их на бумагу. Иногда он обращался к нам за совет, но все больше поступал по-своему. Мы потратили, пожалуй, часа три, пока Шеель не заметил, что он не против перекусить. Сначала майор хотел послать за провиантом гонца, но Шеель ответил, что нам будет полезно отвлечься и прогуляться городом. Ели мы в корчме, который предложил я – это была та самая забегаловка, из окна которой я увидел регийскую хоругвь. Пока мы ели, на улице послышался грохот копыт – медленный и тяжелый. Мы увидели, как мимо нас проехали два рыцаря в полной амуниции. За ними на почтенном расстоянии следовали оруженосцы и слуги.

– Интересно, кто это? – бросил Шеель.

– У нас есть начальник штаба, вот пусть и побегает, – ответил майор

– А что тут бегать, – зевнул я: Прибыли сегодня ночью, триста копей или около того… Подразделение сводное, но командует герцог Иденский…

– Триста копей? Стало быть около тысячи…

– Напыщенные идиоты. – прокомментировал Шеель: Пока они ломали копья, придумали стратегию и тактику. Фронтальные атаки уже забыли – теперь пришло время фронтов. Их надо сдать в переплавку не вынимая из брони.

– Говорят, они смелы… – осторожно начал я.

– А еще говорят, что у них ума нет совсем. Личной доблестью много не добьешься – иногда нужно и отойти хотя бы на перегруппировку.

– Отступлениями войну не выигрывают…

– Насчет отступлений сейчас точно не скажу, но глупостью уж точно никто ничего не выиграл…

– За одним исключением, – заметил майор, – это когда противник еще глупее… Хотя если что-то было глупо, но сработало – это было не глупо…


Перед дальней дорогой, я решил подковать коня, и на следующий день попал позже, чем обычно. И едва не пропустил самое интересное. Когда я прибыл в форт, вокруг ордалища собрался почти весь гарнизон. Здесь были солдаты и других частей – к своему удивлению я заметил и оруженосцев рыцарей. На поле боя разминался рыцарь – он был без доспехов, только в стеганой куртке. Я начал искать его противника, но увидел его не сразу – тот спокойно стоял в углу, сложив руки на рукояти сабли. Драться должен был Мастер Мечей. Тут я увидел коменданта. Он предложил подняться на крепостную стену – оттуда было все видно. Пока мы подымались я бросил:

– А мне вы запрещали с драться со слепым…

– Это не учебный бой —это дуэль. Оказалось, что слепой выбрался в город за какой-то чепухой. Один рыцарь ради смеха бросил ему будто юродивому монетку. Слепой монетку поймал, но в ответ кинул по забралу тяжелую боевую перчатку. Драка чуть не началась в городе – рыцарь был не один, но и слепому пришли на помощь. Но все же их удалось разнять, а приехавший комендант предложил ордалию – слепой против рыцаря. Оба согласились. Наконец бой начался. Рыцарь ударил сразу из салюта – сделал полушаг правой, приподнял меч вверх и опустил на слепца. Казалось, Мастеру Мечей не уйти от удара, но он присел и вдруг поднялся уже рядом. Дальше был засечный правый, отножный и вертикальный – не самая сложная атака. Между первым и вторым ударами рыцарь открылся, но вряд ли слепой это почувствовал. Он отступал, шаря саблей в пустоте как шарят тростью юродивые, стараясь нащупать опору. Рыцарь бил еще и еще —Мастер Мечей пятился. Казалось невероятным, но слепой был до сих пор невредим и только пару раз их оружие звякнуло, встретившись в воздухе. Рыцарь бил – но попадал в пустоту. Смысл сабельного боя сделать мир слишком тесным для противника и оружия, и у рыцаря это не выходило. Рыцарь дрался коротким мечом, слепец – саблей. Одноручный меч немного тяжелей сабли, и стало быть удары им тяжелей. Сабля же легче и быстрее. Я подумал, что этого рыцаря отделать бы мне не представляло особого труда – его движения были чуть заторможены, будто и сейчас он дрался в своих трехпудовых латах. Наверное, этот недостаток имел продолжение – закованного в броню человека трудно уложить одним ударом, стало быть рыцари не столь критичны к своим ошибкам. И тогда любая ошибка будет считаться за две – как первая и последняя… Но арена заканчивалась – казалось сейчас слепец будет прижат к стене… Я посмотрел на майора, ожидая что он остановит бой, но он даже не смотрел на ордалию:

– А почему вы не смотрите, господин майор?

– А зачем? Мне все равно об этом потом расскажут. Я опять посмотрел на арену. Слепец сбив очередной удар, закрутил восьмерку и пошел в атаку. Теперь тесно стало рыцарю. Я смотрел и пытался понять – как это может быть – он же слепой. Как он может драться? Слепец и не подозревал о таких стойках как терция или квинта. Бой выровнялся, теперь даже рыцарь не думал о скорой победе. Он несколько раз перебросил меч из одной руки, наверное, полагая, что это обманет Мастера Мечей. Но ему это не помогло – слепец тоже перебросил саблю в левую руку, поправил зубами перчатку и вернул оружие назад. Противник ударил подплужным – слишком классическим, чтобы быть хорошим. Слепой ушел в пустоту и ответил ударом, который при некотором воображении можно было бы назвать батманом. Но он походил на батман точно так, как похож луч лунного света на зигзаг молнии. После этого слепец убрал саблю за спину, а его противник корчился на арене, пытаясь соединить края раны, из которой хлестала кровь.

– Какое нелепое самоубийство… – бросил комендант, – я выиграл двадцать крон… От смешного до печального один шаг… Я закончил цитату за него:

– И этот шаг до смешного печален…


Скорого выступления не получилось – на Тебро налетели дожди. Небеса разверзлись будто намеривались утопить нас в воде и грязи. Река стала полноводной, вымыв наконец из города помои и нечистоты. Когда начались ливни, из пелены дождя в город то и дело приходили части и останавливались переждать непогоду. Дождь продолжался и очень скоро казармы оказались переполненными, а цены на квартиры поднялись до небывалых высот. Ночью гремел гром, он будил собак, которые от испуга начинали лаять. От шума я часто просыпался и лежал в темноте с открытыми глазами, пытаясь вспомнить, что мне снилось. Но вскоре поток прибывающих сошел на нет – где-то за дождем в других городах замерли батальоны, не рискуя выступать в ненастье. И только гонцы неслись по раскисшим дорогам, загоняя лошадей и теряя подковы. Утром я одевал плащ и шел в форт – к моему удивлению во рве появилась вода, а ристалище превратилось в огромную лужу и не было никакой охоты драться. Потом я шел в комендатуру за свежими новостями – но их не было. Мир замер, завязнув в грязи и гонцы зря гнали своих лошадей Замерли даже фронты. Казалось, что уже пришла старуха осень – предвестница тяжкой зимы. Но через неделю ветер разметал облака. Конечно, так тепло как до дождей уже не было – утром было просто холодно.


– Ну что, кто сегодня? Я сделал несколько взмахов саблей – хотелось драться… Но на ристалище никто не вышел.

– Смелей. Давайте вдвоем, – я прислушался к себе и поправился, – можно втроем.

– Управься хоть с одним, – услышал я за спиной. Я не узнал голос – неприятный и скрипящий как несмазанный ворот. Обернувшись, я увидел Мастера Мечей. Мне было невозможно было узнать его голос

– ведь я с ним никогда не разговаривал. Отказаться от боя было немыслимо – в ожидании зрелища вокруг арены столпились солдаты. Я отсалютовал слепому:

– Окажите мне такую честь… Сначала мы не атакуя кружили по арене. Я пытался обойти со стороны, сделал несколько ложных выпадов, пытаясь вывести его из равновесия. Но все было напрасно – он смотрел в никуда. Сабля дрожала в его руке, будто живая, готовая вырваться и начать свою пляску. Наконец он ударил – я легко ушел, хотя он, кажется, и не старался меня достать. Он открылся – и теперь атаковал я – слепой поставил блок и улыбнулся. Улыбка как и голос была у него мерзкая. Мы опять разошлись. Я шагнул вперед и вправо – он повторил мое движение. Я пошел в атаку, но сделав пару ударов, остановился – такая тактика уже погубила рыцаря. К моему удивлению, слепой сделал еще один полушаг назад. Но самым странным было то, что он выглядел удивленным. Ритм, – подумал я. Он подстраивается под ритм противника или навязывает ему свой. Я шаркнул правой ногой, топнул левой и закрутил перед собой мельницу

– противник сделал еще полушаг назад, перейдя в оборонительную стойку. Драться стало сложней – надо было следить за ногами – верней отдельно за правой и левой ногой, за саблей. Но трудней драться стало не только мне – Мастер Мечей ушел в защиту.

– Как насчет ничьи? – прошептал я одними губами. Даже я не слышал своих слов, но Мастер Мечей отрицательно покачал головой. Но в его движениях уже не было уверенности. Теперь сабля дрожала в руках слепого, будто его знобило, он сжимал рукоять обоими ладонями. Я уже мог строить планы на победу. Завершить бой уколом было невозможно – я мог опасно поранить слепого. Мне надо было или выбить саблю из его рук, или сбить с ног…

– Господин лейтенант, – вдруг услышал я. командир требует вас к себе. Это срочно. Я оглянулся – среди солдат появился фельдфебель, одетый в регийскую форму. Мне показалось, что он прибыл давно, но не спешил прерывать бой. Мастер Мечей отступил назад, отвесив мне салют:

– Спасибо за игру. Зажав саблю подмышкой, он пошел прочь, стягивая перчатки.


В казарме я застал коменданта. Он о чем-то разговаривал с Дель Трондом, но когда я вошел, они прервали разговор и повернулись в мою сторону. Я выбросил руку в салюте.

– И тебе здравствуй, – ответил комендант, – Говорят, ты сегодня чуть не победил Мастера Мечей.

– Вы уже знаете?… – я не мог представить, как эта новость могла меня обогнать.

– Дурные вести не стоят на месте.

– А почему дурные?.

– Для гарнизона форта полезно знать, что среди них есть человек, который ни разу не был побежден. А если его побьет какой-то малол… молодой лейтенант, который, вдобавок, в городе проездом… От былого духа ничего не останется. К моему удивлению мне на помощь пришел майор Тронд:

– Предположим, не какой-то, а лейтенант Второй Регийской хоругви… Это обязывает… Комендант хотел что-то сказать, но Тронд прервал его:

– Господин комендант пришел пригласить нас на концерт… В честь уже не помню какого праздника местное население своими силами организовала маленький концерт, для солдат частей, находящихся в городе. Хотя было довольно трогательно, особого энтузиазма среди солдат это не вызвало. Но комендант взял сбор в свои руки и теперь обходил части лично:

– Мы должны быть благодарны гражданским, – сказал он: Благодарны за их терпение, за помощь, за невредительство наконец. Они не в силах нам противостоять, но вполне могут сделать нашу жизнь несносной. И если они намерены дать концерт, то, думаю, это от чистого сердца. И я заставлю вас если не уважать их, то хоть сделать вид… Комендант добавил, что сбор – дело добровольное, но тем, кто не пришлет своих представителей он урежет фуражирование на четверть. И за незадолго до заката майор, Шеель, я и два фельдфебеля мы появились возле входа в муниципальный зал. На площади перед муниципалитетом собрались, пожалуй все офицеры, квартировавшие в городе, но в зал заходить не спешили, надеясь, что чем позже они перешагнут порог, тем больше шансов, что им не хватит места. Я подумал, что сейчас отличный момент, чтобы обезглавить одним ударом все части в городе и в округе, и я только собирался поделиться своими соображениями с другими, но их внимание было занято приближающимися рыцарями. Их было трое, они были одеты в парадные латы, которые, как известно, должны не столько защищать, сколько блистать. Но было уже темно и в броне только тускло отражались свет факелов и магических огней.

– А скрипят-то, хоть бы петли смазали, – бросил Шеель…

– Я тебя умоляю, не надо их задирать. Только драки нам не хватало… – прошептал майор.

– Да какая драка! Это будет избиение… Так оно и вышло. Недалеко от нас стоял капитан кирасир, которого, очевидно, рыцари знали по предыдущим кампаниям. Они заговорили с ним и начали обсуждать какое-то сражение, которое, как объяснил мне кто-то позже, наши войска с треском проиграли. Один из рыцаре достаточно громко сказал:

– Мы были лучшими…

– Зачем так орать! —встрял в разговор Шеель, Просто скажи, что остальные были еще хуже… Тогда, может, поверю…

– Нахал, как ты смеешь так выражаться!

– Закрой забрало, вша панцирная. Сквозит… Рыцарь не стерпел и замахнулся мечом. Если это была дуэль, то самая короткая, из тех, что мне приходилось видеть. Рыцарь крутанул свой тяжелый двуручный меч и ударил с правого плеча. Такие удары невозможно выдержать или увернуться от него. Но Шеель не стал делать ни то ни другое: саблей он чуть изменил направленье удара, и когда тяжелый двуручный меч потянул рыцаря за собой, всадил ему саблю меж броневых плит…

– Готово! Выковыривайте его из жестянок!.. – крикнул он оруженосцам. Потом осмотрел окровавленный клинок и задумчиво добавил: Ну что я говорил? Раздался лязг извлекаемых из ножен мечей, я тоже выхватил саблю.

– Стра-а-а-жа! – истошно завопил кто-то. Патруль возник будто из-под земли. Три жандарма понимали, что их силы невелики и с оружием в руках замерли чуть в стороне.

– Спрятать оружие, – заорал Дель Тронд. Мы послушно спрятали сабли. Майор повернулся к жандармам:

– Вас это тоже касается… Оруженосцы уже хлопотали возле своего хозяина. Рана был не смертельна, но довольно неприятной. Майор приказал патрулю помочь доставить раненого в лазарет, сказав, что с виновными разберется сам. Но когда раненого убрали, он прошипел нам:

– Так… Вы, двое, исчезните с моих глаз. Не хватало, чтобы вас комендант увидел… Мы послушно ушли в темноту… Когда закрылись двери зала, Шеель спросил:

– Пошли, выпьем?

– Пошли… В одной корчме мы купили бутылку вина. Но выпить его там же не удалось: в тот вечер ту забегаловку облюбовали местные поэты. Они пили, декламировали свои вирши, которые были слишком банальны и слишком пресны.

– Общество мертворожденных поэтов, – бросил Шеель, – пошли отсюда. Мы пили под огромным каштаном возле муниципального зала.

– Скажи мне, – спросил Шеель, когда мы располагались на траве, почему в маленьких городах так много посредственных поэтов и почти нет хороших писателей?.. Он откупорил бутылку, сделал глоток и передал ее мне. Вино было молодым, еще недобродившее и газ иголками колол язык. Пока я пил, он ответил на свой вопрос сам:

– Потому что хорошую прозу написать гораздо сложней, чем плохонькие стихи…

– Почему?

– Проза подразумевает наличие сюжета, но любой, раздобывший словарь рифм может написать уйму строк о ни о чем. О вечной любви, о солнце, о осени…

– Но бывают и хорошие стихи…

– То-то и оно… Я все никак не пойму, чем отличаются хорошие стихи от плохих.

– Смыслом? Шеель отрицательно покачал головой:

– Пишут же об одних и тех же вещах…Это не имеет значения.

– А что имеет значение? Слова? Они тем паче одни для всех…

– Слова точно значения не имеют. Преподобный Клойд Ше Нонн писал примерно следующее… Сейчас вспомню… Шеель сделал изрядный глоток, закинул голову, прикрыл глаза и действительно вспомнил: «Говорить – называть слова Мы знаем слова – но всегда ли мы понимаем, что скрыто за ними. Мы верим словам – мы верим в слова. Но всякое ли слово значит то, что мы вкладываем в него. Всякому ли предмету есть название и всякая ли вещь хочет быть названной. Всякому ли названию сопоставлен предмет, во всяком ли имени мы чувствуем вещь?. Когда мы говорим – „мы, свободные умы“, не значит ли это, что ум этот не занят ничем, что он свободен от идей? Идея есть стержень человечества, равно как скелет – стержень человеческого. Но где слова, чтобы выразить эту идею? Их нет, как нет и самой идеи. Мы должны быть внимательны в выборе слов…» Он запнулся, набрался воздуха, наверное собираясь продолжать. Но я засмеялся и захлопал в ладоши:

– Здорово! Но зачем все это заучивать?

– Я не могу возить с собой библиотеку… Но ведь до чего здорово было написано – словами, которые мы знаем сказана новая идея… Ко всему прочему, оказалось, что оберлейтенант неплохо знал классическую философию и отлично знал ту часть, что считалась неклассической…

– Никакой разницы, – объяснял мне Шеель, после того как сбегал за второй бутылкой. Всякая хорошая фифо… философия начиналась как неклассическая. Потом она свергает ортодоксальную и становится классической сама… Et cetera, et cetera… Он рассказал мне, что хорошо писал Ницка, но после его смерти появилось столько апокрифов, что нельзя разобрать, где он… Некоторые его ученики были неплохи, но Ницка отвергал саму идею своего учительства – вот в чем дело… Наконец действие в зале закончилось и из него начали выходить офицеры. Появился майор Тронд. Пока мы сидели – все было легко и хорошо, но, поднявшись на ноги, оказалось, что мы изрядно перебрали. Мы подошли к командиру.

– Ну как концерт? – спросил Шеель.

– Хороший концерт… А вы уже набрались? Хм… Команда «Ураган». Позор на мои седины!

– Mon general, вы не седы.

– С вами быстро поседеешь… – Он повернулся к Шеелю: ну ладно, ты дурак, но парня, зачем было напаивать? Шеель лучезарно улыбнулся и пожал плечами. Майор повернулся ко мне:

– Хоть домой дойдешь? Я кивнул.

– Тогда иди!


Но домой я не попал. Меня понесло на кладбище. Я помню не все. Я помню, как купил пинтовую кружку пива в какой-то забегаловке. Пиво я пил уже по дороге, в конце расколотив кружку о чью-то ограду. Наверняка я пил где-то еще что-то, но что именно вспомнить не могу. Наверное, тогда я выглядел устрашающе – помню я шел по городу с обнаженным клинком. Я наскочил на двух пехотинцев, что пили на срубе колодца какую-то отраву. Они, верно, приняли меня за призрака и сразу исчезли, бросив стаканы и самогон. Я забрал бутылку и шел, прихлебывая из нее. На улице было темно, но я сотворил себе кошачьи глаза. Мне стоило бы тогда остановиться и одуматься – заклятие удалось лишь с пятого раза. Сейчас мне кажется, что с трудом ворочая языком, я сотворил еще какое-то заклинание, форму которого мне уже не вспомнить… Странно, но тогда я начал трезветь. Жидкость обжигала глотку, но мир становился устойчивей. Для пущего результата я плеснул себе на руку самогон и растер кожу за воротом – спирт быстро испарился, окутав меня холодом. Я знал, зачем иду. Я хотел посмотреть в глаза своему страху. Пройдя под аркой, я оказался на кладбище. Где-то закричала птица. Я передразнил ее – она замолчала. Почему-то мне показалось это жутко смешным – я засмеялся, но от хохота у меня прошел мороз по коже. Пройдя где-то два кладбищенских квартала, я присел на цоколь могилы. На ней возвышалась фигура ангела, но в темноте ангел стал черным. На нем дрожали тени, делая памятник будто живым и страшным как химера. В небе с безумной скоростью неслись звезды – я невольно засмотрелся на их танец. Я услышал шаги за спиной.

– Стой, кто идет! – бросил я в темноту. А в ответ услышал:

– Время… Я обернулся – теперь за моей спиной было две фигуры. Два ангела или две химеры. Мы молча сидели втроем: я обелиск, я и тот, кто был за моей спиной. Это была не женщина – и, стало быть не смерть. Ибо было сказано в мемуарах самоубийцы, что у смерти женское лицо. Кто-то в нем видит мать, кто-то видит жену, а кто-то – взгляд, что гасит свет звезд. Но с чего смерти заходить на кладбище – ей здесь нечего делать. Все и так умерли. Но говорится – иногда ищут смерти как спасенья, а самые страшные вещи приходят в мужском облике. На соседней аллее вдруг появился туман – сперва он был легким и полз над землей, потом начал подыматься, клубиться, складываясь в фигуры – их было много. Туман пел – тихо и высоко. Казалось звук шел от земли, от каждой могильной плиты. Может, так поет трава, когда не боится, что ее подслушает человек.

– Что там происходит?

– Сегодня такая ночь, когда покойники хоронят своих мертвецов. Это хорошая ночь…

– Для чего хорошая?

– Сегодня никто не отбрасывает тень и мертвые сравняются с живыми… Даже четыре всадника спешиваются и пьют с теми, кто завтра будет их пищей. Могилы выплевывают своих покойников и они летят по воздуху как птицы. Но тебе-то все равно – птицы никогда не отбрасывают тени.

– Отбрасывают… Ее просто никто не видит. – ответил я. Мы замолчали. Наконец я спросил:

– Скажи мне одну вещь…

– Да, мой друг…

– Кто оплачет последнего покойника? Он ответил не задумываясь:

– Последний бог…

– А если умрут все боги?

– Бог Времени не умрет, пока будет время.

– Время для чего?

– Время вообще. Ибо в начале было время и нет места без времени… Ты не можешь вдохнуть аромат цветка до того, как он распустился.

– Но я могу идти еще до того, как появится дорога…

– Слушай, иди-ка ты спать… Я так заболтался с тобой… До встречи. Что-то зашумело за спиной и меня на мгновение накрыла тень. Когда я обернулся, химера была одна. И я пошел домой. По дороге мой путь пересекся с сотканным из тумана кортежем – я не стал переходить им дорогу и они прошли мимо даже не обратив на меня внимания.


Утром первым делом я постарался убедить себя, что все это приснилось. Но удавалось это с трудом – мысли путались, сталкивались друг с другом. Заклятия к рассвету развеялись, но свет резал глаза – зрачки сходились медленно. Голова не болела, но было довольно плохо. На вино я смотреть не мог, хозяйка предложила кваса, но я попросил кислого молока с черным хлебом. Где-то к полудню я выбрался в город. Главной новостью было то, что рано утром город покинули рыцари. Они снялись тихо, и ушли, оставив в лазарете своего брата по оружию. Потом я пошел в казарму. Там я застал только майора – Шеель ушел опохмеляться в неизвестном направлении. От одного из солдат я узнал, что комендант за вчерашнюю резню приговорил Шееля к двум неделям гауптвахты, с отсрочкой исполнения приговора до окончания войны. Дель Тронд сидел за столом, разложив перед собой карты. Когда я вошел, он взглянул на меня, коротко кивнул и вернулся к своему занятию. Я взял стул и присел рядом.

– Рыцари ушли… – сказал я. Тронд кивнул, вымеряя циркулем расстояние от Сиенны до перевалов.

– А мы когда выступаем? Дороги подсохли, можно…

– Можно… – согласился майор, – но не время… Но время начищать сапоги… Я посмотрел на свои сапоги. Под каблуком прилип небольшой кусок желтой глины – все-таки сегодня ночью я был на кладбище.

– Дже, выдыхай в сторону, – бросил майор, – разит… Мне не оставалось ничего, кроме как встать и уйти. Когда я был в дверях, майор отложил приборы и откинулся на спинку стула:

– Завтра к утру будь готов… День прошел бестолково. Я собрал вещи, вернул книги. Расплатился с хозяйкой, отдал ей остатки вина, оставив себе лишь бутылку. Потом была ночь —я спал плохо, забывшись глубоко за полночь. И входящее солнце разбудило меня. Хотелось полежать еще, может увидеть еще один сон. Но я подумал – спать не время. Пора! К казарме я прибыл к восьми. Но плац был пуст, я подумал, что опоздал, но увидел майора у умывальников. Я спешился и подошел к нему. Он только намылил лицо и собирался бриться. Увидев меня в зеркале, кивнул.

– А где солдаты? – спросил я.

– Спят еще… Я удивился: в фортах играли побудку в четверть седьмого.

– Спят?!?

– А что тут такого? Некоторые люди обладают такой способностью. Я просто подумал, что мы до следующего привала будем в пути полтора дня, и есть смысл ребятам отдохнуть. За два часа, я бы пожалуй, выспался. Я подумал об этом и зевнул. Майор добавил, будто успокаивая меня:

– Часам к десяти тронемся. К тому времени потеплеет – сейчас не май месяц все-таки… Я кивнул и отошел от командира. Дело было к осеннему солнцестоянию – на открытых местах от осеннего ветра было зябко. Но плац был защищен от ветра коробками казарм, и я присел на солнце под стенку, подставив лицо солнце. Свет ласкал меня мягкими теплыми волнами и я, кажется, задремал. Когда я открыл глаза, приготовления были в самом разгаре. И ровно в десять мы тронулись


Утром следующего дня мы должны были форсировали реку. Тракт упирался в большой мост, который был разрушен почти до основания. Но грунтовая дорога, сбегая со склона, вела нас к другому, понтонному мосту, наведенному чуть ниже по течению. Ко всем прочим недостаткам он был узким, и движение по нему шло только в одну сторону. И мы ждали, пока придет наша очередь переправляться. Мост был наведен саперами, и, следовательно, принадлежал войскам. Номинально по нему должна была переправляться только армия, но с той стороны толпились повозки беженцев – они ждали ночи, когда поток частей спадет и за мзду можно будет переправиться на берег, который еще не достала война. Одна семья пыталась переправиться вплавь, обвязав повозку бочками, но один мул утонул, а второго едва удалось спасти. Говорят, они рыдали над утонувшим будто над близким родственником, но к тому времени как мы прибыли, они его разделали, жарили и продавали. В те времена армия еще снабжалась и солдаты даже не смотрели на мясо, воняющее ослом, но среди беженцев еда расходилась споро. Очередь на переправу была длинной, но двигалась быстро, и, наконец, нам дали сигнал переправляться. Рассвело уже давно, но низкое солнце только начинало карабкаться из-за дюн. И за поволокой то ли пыли то ли пепла оно казалось серым.

– Оловянное солнце, – задумчиво прошептал майор, направляя коня к мосту,

– а мы оловянные солдатики.

– Оловянные, стеклянные, деревянные, – ответил я, – а какая разница? От воды тянуло холодом и сыростью. На взгляд вода была вязкой и тяжелой. Она шипела змеей под понтонами. Лаги скрипели, гнулись и чтобы не рисковать, Тронд приказал спешиваться.

– Знаешь, – продолжил он. – недавно слышал историю про генерала, которому в детстве напророчили, что он начнет последнюю войну этого мира.

– И что мир, погибнет в этой войне. – встрял в разговор Шеель. Тронд отрицательно покачал головой.

– Почти. Когда он стал генералом ему открыли вторую часть пророчества: эта война будет вечной.

– И что генерал?

– Генерал убил себя. Шеель рассмеялся:

– И имя того генерала —Рейтер.

– Рейтер жив. Никто не видел его трупа. Он не такой дурак чтобы умирать.

– Но никто не видел его живым. Говориться же: он пришел из ниоткуда, значит ушел в никуда.

– Ты путаешь «в никуда» и «в ничто»… Но так или иначе он уже не с нами. А жаль… Вообще, наша беда в том, что у нас нет по-настоящему одиозного командира, за которым пойдут военные и, что важней – штатские. Человека, что был бы популярен как всякое зло. Такого, каким был Рейтер… Я молчал и Тронд, пояснил мне:

– Был такой генерал лет пятнадцать назад. Ты его не можешь помнить… А дальше мост закончился. Мы запрыгнули в седла, и кавалерия понеслась…


Как ни странно, но Рейтера я помнил. Это было одним из самых ярких впечатлений моего детства. Первое, что я помню в своей жизни, это пожар в усадьбе наших соседей. Мне тогда не было трех лет, но я и сейчас могу вспомнить, как сестра гуляла со мной, тот поздний вечер, дым, что стелился над водой озера, пляску языков огня, что лизали небо. Я помню, что отец тогда был в отъезде, а мама испекла торт. Мы его ели при свете свечей – он был пресным и невкусным, и я капризничал, прося дать мне простого хлеба. А вот следующее воспоминание как раз включало Рейтера. Помнил я его лучше, нежели пожар, ведь я стал к тому времени старше. Было бесконечное лето, закончилась какая-то война и город встречал победителей. В том солнечном дне я помню свою мать – такую молодую и красивую, помню себя – меня вымыли в душистой воде и переодели в честь праздника. Крахмальный воротничок натер шею, а улицы были украшены цветами и заполнены возбужденно шумящей толпой И, наконец, в город вошли войска. Я еще не понимал, что происходило – это мне объяснили позже, но мне тоже было радостно. Рейтер въехал в город на рыжем коне, за ним шла конная дивизия. Лошади, начищенные до блеска в сверкающе сбруе шли в ногу, ступая важно, будто они понимали всю торжественность событий. В их гривы и хвосты были вплетены цветы. Они иногда выпадали и гибли под копытами. За Рейтером, перед первой шеренгой ехал мой отец – тогда он носил на плечах вязь гауптмана. Я помню, как Рейтер принимал парад, которым сам и командовал. Это кажется невозможным, но Рейтер был таким человеком – сам себе причина и следствие. Парад завораживал. За кавалерий, тяжелой поступью шли закованные в броню ландскнехты, за ними, одетые в зеленую форму двигались лучники… Все это проносилось будто в калейдоскопе. Затем был пир. Гулял весь город – столы выносили прямо на улицах и ставили один к другому, будто это был больше не город, а огромная обеденная зала. И действительно – если у одного края стола сидел генерал Рейтер, то за многие сотни саженей, за другим краем стола, мог пировать кто угодно. Играла музыка – старый муниципальный оркестр, ему вторили военные музыканты, извлекая чопорную строгую музыку из своих инструментов. Женщины плакали, солдаты смеялись, успокаивая их. Тогда я не понимал, что женщины радуются не столько победе, сколько возвращению своих мужей. Они целовались, кружились в танцах, уходили куда-то (тогда я не знал, куда и зачем) и возвращались раскрасневшиеся и веселые. Потом я уснул, устав от новых впечатлений. Я не видел, как Рейтер покинул наш город. Говорят, произошло это на рассвете, когда пир еще только заканчивался а пары не успели долюбить друг друга. Он уехал один и конь теперь под ним был вороной… И будто бы мера была в его руке…


До фронта было уже недалеко. Мы уже ехали дорогами войны – нас обгоняли гонцы, мы обгоняли ровные прямоугольники пехоты. Мы обошли рыцарей, с которыми встречались в Тебро. Они медленно пылили по дороге чуть не на милю растянув колонну. Дель Тронд приказал пустить хоругвь галопом и мы обогнали их, утопив рыцарей в пыли. Навстречу двигались телеги с раненым и тянулись рваные колоны беженцев. Еще вчера их было немного, но сегодня они шли сплошным потоком.

– Эй, Дже, – спросил меня Шеель, – а ты так смог бы?

– Смог что?

– Бежать как они, – он показал на движущихся нам навстречу беженцев, и сам ответил на свой вопрос, – а, по-моему, это дико. Вот так просто бросить все и превратиться в обездоленного. Не лучше ли стать на пороге дома с топором и сказать: «Сюда никто не войдет»

– И умереть со стрелой в горле… Мы ведь тоже отступаем.

– Мы солдаты… И нам приказывают. Но они-то вольны!

– Вольны умереть? Они слишком слабы против регулярных войск. А партизанщина подразумевает мобильность…

– А по-моему только так можно остановить войну – защищать пядь своей земли.

– Тогда всех перебьют по одиночке. Шеель поморщился:

– Ты не понял: если все будут только защищать, наступать будет некому. А так – воевали наши отцы, мы воевали и так во веки веков…

– Твой отец тоже воевал? Он кивнул:

– В том-то все и дело. Мой отец был военным переводчиком, попал в плен и пробыл там пять лет. А детей у него было трое. И чтобы всех вывести в люди, к матери пришла гениальная идея – а пусть за образование хоть одного заплатит государство. Я был старшим сыном и пожертвовали мной. Полное довольствие, койка в казарме и та весна, что стала войной… А у меня, между прочим, тоже сын… Я ничего не сказал. Шеель тоже замолчал, о чем-то задумавшись, потом спросил:

– Твой отец тоже военный?

– И дед тоже… Шеель кивнул, будто уяснил для себя что-то важное:

– Тогда ты меня не поймешь. Он был не прав. Оглядываясь назад, я должен сказать, что Шеель было одним из тех, кого я действительно понимал. Жаль, что он погиб.


Через пять миль шла война. Всего пять миль – целых пять миль. Все коммуникации заканчивались здесь – дальше дорог не было. Здесь был второй эшелон – потрепанные в боях части отдыхали и переформировывались. Вокруг стоял кромешный ад – фронт все время передвигался, круша все на своем пути. Мы прибыли туда ближе к вечеру. За холмами горели заросли камыша, отражаясь в небе красным заревом, а серый пепел падал хлопьями будто снег. Если здесь когда-то были дома, то их сравняли с землей вместе с фундаментом. Трава тут не росла – не успевала: ее вытаптывали, выщипывали голодные лошади. Лес выгорел дотла и теперь черные пни целились в серое небо в котором кружили черные птицы. Единственным новым строением была висельница и, судя по всему, она не простаивала. Так из пяти мест на ней только одно было свободным. Первую ночь нам пришлось провести под открытым небом. Я думал, что уже началась фронтовая жизнь, но уже на следующий день Шеель показал, что он первоклассный квартирмейстер. Ему удалось найти три барака – палатки на восемьдесят мест каждая. Было тесно, но терпимо. Утром Дель Тронд отправился в штаб и вернулся в сумерках. Потом мы пили холодный настой и заедали его сухарями.

– О наступлении сейчас никто даже не думает, – наконец сказал майор: Сначала они обрадовались, что прибыла свежая часть и сразу хотели бросить нас туда, где горячо. Тогда я объяснил, что у нас свой приказ…

– И что?

– И ничего. Зачем готовить почву для наступления, если его не будет? Но я не могу расходовать людей в лобовых атаках, посему предложил удар по коммуникациям противника. Штаб одобрил неглубокий рейд по тылам и разведку боем. Послезавтра будет драка за высоту 17–25. Тогда то мы и уйдем… Майор повернулся ко мне и добавил:

– Готовьтесь, лейтенант. Скоро вы поймете, что такое – «Кано»…


Иногда мне кажется, что та война все еще идет. Армии привидений маршируют дорогами заметая свои следы полами истлевших шинелей. Их дороги уже заросли травой, но они не хотят этого замечать. Иногда случаются битвы приведения-кавалеристы срываются с места, налетают на призраки пехотинцев, бьют их палашами и саблями, сотканными из тумана – но души не в силах причинить друг другу вред. И они разбредаются уставшие и обиженные. Порой духи-шпионы сжигают иллюзию конюшни и кони-призраки беснуются в холодном огне. А ближе к ночи в какую-нибудь деревню врывается конница. Их никто не видит и не слышит, и солдаты, чтобы скрыть свою растерянность, делают страшные лица, махают саблями и жутко ругаются. Потом успокаиваются, садятся в темный угол, пьют горький отвар и слушают разговоры хозяев. Они тихонько плачут о прошедших временах, роняя в чашку слезу за слезой. Приходит ночь, в темноте мир становится шире, стены исчезают и солдаты, не дождавшись рассвета, уходят в рождающийся туман. Ведь к утру призраки превращаются в сон…


В ту ночь мне снился пепел – я бредил им. Он был то холодным, то горячим или даже горящим. Невысокие языки пламени пробивались сквозь него и лизали что-то черное. Огонь не рассеивал тьму, а лишь обозначал ее бесконечность. Воздух обжигал, душил, я метался в кольце. В кольце концов я искал конец кольца. Время стало крошевом и мелькало передо мной: я смотрел на крупицы, пытаясь сложить всю картину. Я понимал – что-то не так. Что-то не на своем месте. Это мучило меня – головоломку эту надо было решать во чтобы то ни стало. Это был кошмар. И тут меня разбудили, чтобы ввергнуть в другой кошмар. В кошмар, от которого невозможно проснуться. На улице стояла тьма – почти как в моем сне. Посреди палатки стоял майор Тронд с саблей в руке. Я слышал, как он кричал:

– Просыпайтесь! К оружию! Солдаты вскакивали и начинали одеваться. Через проход я крикнул:

– Чего кричишь? Мы же выступаем только завтра?

– Какое завтра?!? Линия фронта прорвана!!! Нас окружают! Но он был не прав – к тому времени нас уже окружили.


Это был классический прорыв – такие описываются в книгах по стратегии и тактике, но от этого они не становятся менее эффективными или неожиданными. Сначала был удар тяжелой кавалерией по стыкам двух армий. Сводная бригада совершила почти подвиг, ввязавшись в бой с наступающими. Они держались до последнего, хотя у них был один шанс из сотни, что они выстоят до прихода подкрепления. Они не выстояли. Подкрепление опоздало на полчаса – этого хватило, чтобы не получилось подвига, ведь подвиг – это привилегия победителей. Подкрепление разбили на марше, и катастрофа стала неизбежной. В прорыв ушли мобильные части, пехота укрепила брешь и начала его расширять. Как капля крови в стакане воды, они растворялись, закручивая спирали охватов все новых и новых пространств. Капля за каплей – и вот уже вода становится красной. Дивизия за дивизией —и мы уже не знали, что делать. Приказы шли один за одним, терялись по дороге, задерживались, обгоняли и перечили друг другу. Но паника прошла – верней мы к ней привыкли. И крупицами мы наносили на штабные карты доклады и слухи. Ситуация была не блестящей – да что там, она была ужасной. Мы были в котле – наша хоругвь и еще пять дивизий, из которых три потрепанные в боях, одна свежая резервная и еще одна в стадии переформирования. Две последние вели бои, прикрывая наш тыл. Хотя тогда уже нельзя было сказать, где тыл, а где передний край. Мы прикрывали тех, кто прикрывал нас – теперь передний край был везде. Командование принял генерал… Я забыл его имя – он приехал в войска с ревизией и вдруг оказался в окружении. Все твердили о скорейшем прорыве, ведь известно, что наилучший момент для прорыва, когда окружающие не успели укрепиться, коммуникации не наведены, а свои войска недостаточно оттеснены от котла. Но был другой приказ, пришедший из центра: «Стоять!!!». Иногда такая тактика оправдана – окруженные оттягивают на себя войска, а в это время на большой земле союзники собираются силами и идут на прорыв. И мы стояли – три дня почти непрерывных боев. Приказы следовали один за другим, но все реже и короче. Последний приказ был коротким до предела – всего четыре слова. В иных случаях его можно было принять за что угодно. Но это был приказ – он пришел к нам в тот день и час, когда новый удар располовинил наш котел. Тогда всем стало ясно, что никто нас спасать не собирается. После того приказа мы были вольны делать все, что угодно – идти на прорыв, драться до последнего или сдаться в ту же секунду. Делать то, что позволяют силы и совесть. Полковник, имя которого я забыл, сформулировал это четырьмя словами: «Каждый сам за себя».


– Будем прорываться, – сказал Тронд, передав лист с приказом мне. Я прочитал его – все четыре слова.

– Что делать с приказом? – спросил я.

– Брось в огонь, – ответил Дель. Он повернулся к остальным и повысил голос:

– Вообще, господа, все лишнее в огонь – запасную амуницию, бумаги, документы. Что не горит – испортить. Лишнее оружие и запасных лошадей отдать в линейные части. Шифровальщику… – майор сделал и я увидел как Шеель стал белей снега. – Шифровальщику уничтожить ключи. На рассвете выступаем…. На рассвете… На границе ночи и дня есть тонкая грань, когда солнце еще не взошло, но его свет уже пробивается из-за горизонта. Для тех, кто не спал ночь, становится светло. Достаточно светло для глаз, что привыкли к темноте ночи. Но если в эту минуту разбудить спящего, то для него будет стоять тьма. Мы ждали этот час, эту минуту. Ждали в холоде умирающей ночи. Чтобы не выдать свое бодрствования, мы не жгли костров, и не пользовались магией. Люди и лошади бродили в тумане будто призраки.

– Выдвигаемся, – наконец проговорил Тронд. Мы говорили тихо, боясь спугнуть тишину. И к переднему краю мы двигались медленно и тихо. Лишь немногие ехали верхом, – большинство вело лошадей под уздцы. И вот Дель Тронд поднял руку вверх. Мы остановились перед рывком. Теперь уже все были в седлах. Тронд смотрел вперед, будто мог что-то разглядеть в этом тумане. Я видел как шевелятся его уши и нос – тихий ветер дул на нас. Я тоже прислушался – но ничего не услышал.

– Ну что, Дже, прорвемся? – спросил он наконец, поправляя перчатки.

– Должны, – ответил я, пожав плечами.

– Тогда вперед. Майор поднял руку вверх, призывая к вниманию, а потом махнул вперед. И мы рухнули в атаку, как рушатся с большой высоты камни: один за одним и все больше и больше. Живой лавиной мы неслись к их позициям. Дель Тронд приказал всем молчать и мне приходилось изо всех сил сжимать челюсти, чтобы не раскричаться от страха и возбуждения. Меня оглушал стук копыт и сердец. Но когда передо мной будто из-под земли вырос пикенер, я расколол саблей ему голову – и оглох от своего крика. Мгновением позже я понял – кричали все: кричала бандера, кричала хоругвь, кричал солдат, которому я только что развалил голову. Слишком быстро – вот что я могу сказать о том бое. Да и вряд ли то можно назвать боем. То был прорыв на рывок, мы не могли себе позволить увязнуть, давая врагу шанс прислать подкрепление или организовать новый заслон. Когда на ровном месте конь Дель Тронда упал, я не стал останавливаться. Конь упал без всяких внешних причин – может попал на полном скаку в нору. Конь рухнул на передние копыта и Тронд перелетел через его голову. Я едва успел отвернуть коня, чтобы не растоптать его – это было все, что я мог для него сделать. Не остановился никто – мы так договорились еще ночью. Не останавливаться ни в каком случае —даже если остановится эта война. Бой закончился так же быстро как и начался. Одно мгновение – и мы уже вышли из окружения. Последней жертвой мог стать фуражир на телеге с сеном. У него были все шансы умереть так ничего и не поняв. Мы вылетели из тумана на дорогу как раз перед его подводой. Он смотрел на нас испуганно и удивленно. Привстав в стременах я, занес саблю, но удара так и не сделал. Мы проехали мимо – война продолжалась, но бой был закончен. Миль пять мы ехали по дороге, потом свернули в лес по руслу реки. Я не сверялся по картам – некогда было. Да и карт было немного, все лишнее я сжег. Все говорило, что прорыв удался – преследования не было… Мы плутали в лесах часа два, когда кто-то сзади не крикнул:

– Командир, кони устают… Надо привал делать. Я развернул коня – люди останавливались и спешивались. Странное дело, – подумалось мне, – они никогда не признаются в своей усталости, сославшись на усталость остальных или на лошадей. Ибо они были хорошими солдатами. Я тоже спешился, отпустил коня и присел на траву. Кто-то подошел ко мне со спины.

– Что будем делать, командир, – я узнал голос Шееля. Я осмотрелся, но рядом с нами никого не было.

– Командир? – переспросил я.

– Ну да, – ответил Шеель: Дель Тронд или в плену или погиб. В отсутствии командира хоругви его место занимает начальник штаба… То есть ты… Все было правильно. Я пожал плечами. Прорыв удался, но мы все еще были в тылу врага. Конечно же я догадывался, что когда-нибудь буду командовать хоругвью, но ни на секунду не предполагал, что буду принимать командование в подобных условиях. Командовать, решать за других – здесь уже нельзя взмахнуть крыльями и оставить всех и вся на земле.

– Так что будем делать. Я сорвал травинку и засунул ее меж зубами. В ночь перед прорывом я вызубрил карты местности, через которую мы должны были прорываться. Много лесов, поменьше полей, немного болот, маленькие деревни, дороги, непроходимые в дождь. Большак на западе, реки на северо-востоке. Но меня интересовал другой вопрос:

– Шеель, как думаешь, как глубоко мы в тылу?

– Не знаю.

– А примерно?

– И примерно не знаю. От пяти до сотни миль. Ну ты это сам знаешь. Я это действительно знал.

– А связаться с большой землей?

– Я бы не стал этого делать. Нас вычислят еще до того, как мы закончим разговор. Я выплюнул травинку, она упала в воду и поплыла прочь.

– Шеель, построй хоругвь… Больше всего я боялся бунта, но его не последовало. С неохотой они построились, но эта была обычная неохота солдата, недосмотревшего сон, не дожевавшего кусок хлеба. Я вышел перед строем, Шеель подошел ко мне строевым шагом для доклада. Мы оба понимали нелепость маршировки на берегу этого забытого всеми ручья, но иначе было нельзя – мы были солдатами.

– Хоругвь построена… Я кивнул ему на место рядом со мной. Мне подумалось, что как-то надо будет пересчитаться: потери в прорыве были небольшие, но очевидно, что в строю уже не все. Кто-то вышел из строя…

– Господа, – сказал я, – как вы уже знаете, майор Дель Тронд… уже не с нами. До прорыва на большую землю хоругвью командовать буду я. Лейтенант Шеель примет первую бандеру… Далее: ближе к вечеру мы захватим деревню. Я хочу…

– «я хочу» звучало отвратительно, и мне пришлось исправиться: мы должны захватить их внезапно. Нам нужен пленный… Или пленные… Еще одно: мы регулярные войска, а не бандиты. У населения брать только провизию и фураж, по возможности расплачиваться. Мужиков не резать, девок не портить, имущество не красть… Хотелось сказать еще что-то, может что-то звучное про дом или родину, долг наконец… Но ничего не приходило на ум и мне ничего не оставалось, как повторить последние слова Дель Тронда:

– Вперед!!!


Но боя не получилось. К деревне мы подъехали через час. Она была небольшой – десять улиц домов по десять в каждой. Может показаться, что сто домов это много, но это не так. В таких деревнях достаточно закричать на одном конце деревни, чтобы разбудить всех. Регонсценировку я не проводил – все было видно с первого взгляда: линейных частей в деревне не было. Возле углового дома стояло три лошади: мы имели дело с обычным разъездом.

– Ну что, устроим им? – спросил кто-то. Я отрицательно покачал головой и спрыгнул с коня. Из сумки я достал плащ и набросил его вместо шинели.

– Шеель, не хочешь прогуляться? Шеель тоже спешился:

– Может еще кого-нибудь возьмем?

– Возьми кинжал. Вдвоем управился… Мы вышли из леса и по полю пошли к деревне. Я нес саблю на плече, полы плаща стегали по траве и путались в ногах. Шеель шел за мной, то и дело срубовая высокие стебли травы.

– Шеель…

– Что? Я хотел, чтобы он перестал дурачится, но передумал:

– Да ничего… Не обращай внимания. Когда мы подошли к огородам, из угловой хаты вышел солдат. Заправив большие пальцы за ремень, он задумчиво смотрел как мы приближаемся. Может, он заметил нас из окна, но скорей всего просто вышел по своим делам. Когда мы подошли совсем близко, он не нашел ничего умней, нежели спросить:

– Вы кто? Шеель не нашел ничего умнее, чем ответить:

– Мы – твоя смерть! Он ударил снизу, одним ударом разделав его от паха до горла. Солдат был мертв еще до того, как рухнул на землю. Это было неожиданностью даже для меня. Счет пошел на доли секунды и я ногой выставил дверь в дом, где они обитали. Там было двое. Один бросился на меня на меня, я ушел от удара и из-за моей спины его встретил Шеель. Последний опрокинул ногой стол и выхватил саблю. Я остановил Шееля жестом и начал обходить его слева Противник ударил декстером, я парировал, потом ударил сам… Честное слово —я просто хотел вывернуть саблю из его руки, но я слишком долго в этом не практиковался – сабля соскользнула и врезалась ему в руку чуть ниже ладони. Я бил сильно и не сумел остановиться Кисть еще сжимающая саблю упала на пол и карминовая струя ударила из раны, окропив мне мундир. Раненый упал на колени, пытаясь зажать рану. Потом поднял голову ко мне и бросил:

– Что смотришь? Помоги… Я отбросил саблю в сторону и присел рядом с ним…


Пленный меньше всего походил на пленного. Он выглядел как хозяин положения – спокоен, уверен в себе.

– Так вы и есть та прорвашаяся хоругвь, сказал он, глядя в окно. В тот момент в деревню как раз входила конница. Он не спрашивал, он просто говорил очевидное.

– Ты из какой бригады? – Спросил я. Мне-то все равно, просто для завязки разговора.

– Семнадцатый корпус полевой жандармерии. Полегчало? Я отрицательно покачал головой:

– Не сталкивался… Много вас в этом районе?

– Это уже допрос?

– Когда начнется допрос, ты заметишь, – я краем глаза посмотрел на Шееля. Он сидел за столом, глядя в окно, и его лицо не выражало ничего, кроме скуки. Казалось, что его интересует только происходящее на улице, но он откликнулся на мой взгляд и посмотрел мне в глаза. Пленный тоже уловил мой взгляд:

– Ваш магик?

– По совместительству… Я тоже занимался допросами. Пленный прищурился, рассматривая меня чуть внимательней:

– А ты не похож на заплечных дел мастера…

– А ты на жандарма.

– С этим – он глазами показал на свою культю, – я похож на жандарма еще меньше. Мне почему-то стало неудобно. Раньше я убивал и калечил людей и не чувствовал угрызений совести, но тогда червяк вины пробрался в мою душу:

– Прости, что так получилось. Меньше всего я думал, что он улыбнется, но пленный именно так и сделал:

– Пустяки. Это еще не конец жизни – ведь ты мне мог распанахать живот, как и моим напарникам. Война закончится с недели на неделю и теперь меня демобилизируют раньше остальных. А прийти с войны первым – это все равно, что взять главный приз… Вы ведь не убиваете пленных? Я промолчал.

– Не убиваете… – решил он. – Вы ведь профессионалы…

– Ладно, служивый, расслабься… Расскажи, что в мире происходит. Мы от событий отстали. – спросил Шеель.

– Да вы чего? Ведь вы самое что ни на есть последнее событие. – попытался схохмить пленный. Мы не засмеялись. Пленный пожал плечами и начал рассказ. История получилась пренеприятная. Как оказалось, котел, в который попали мы, оказался не единственным. Наше поражение было отнюдь не первым, и, увы, не последним. Под Ковно наш император попытался дать генеральное сражение. Наши войска имели огромное преимущество в живой силе вообще и в кавалерии в частности. Но сражение было проиграно почти вчистую. Кавалерии противник противопоставил перевес в лучниках, прикрыв фронт и фланги пикенерами и ландскнехтами. И пока кавалерия увязла в массе пехоты, ее расстреляли из луков. И без того нестройная имперская армия в один день рухнула будто карточный дом. Император был низложен – хунта сразу же повела речь о переговорах. О мире любой ценой – пока еще можно было избежать безоговорочной капитуляции… Я посмотрел ему в глаза – он не отвел взгляд. Скорей всего он не лгал. Может, в другом положении, я бы оставил все как есть, но сейчас за моей спиной было почти три сотни людей. Шеель мог вытянуть из его мозга даже то, чего сам пленный не знал – обрывки фраз, карты, которые он мог видеть мельком. Однажды я забыл одну вещь и генерал приказал отдать меня магикам – процедура была пренеприятная. Они залезли ко мне в мозги – они старались как могли, но, говорят, я два дня был как растение. Пленный, кажется, угадал мои мысли и потупил взгляд:

– Прости, ничего личного, ничего лишнего. Работа есть работа… Пленный покривился и кивнул.

– Шеель, приступай, – сказал я и вышел из комнаты.


Когда он закончил, я сидел на завалинке. Шеель подошел и сел рядом.

– Плохо дело.

– Да ну? Насколько?

– Мы в котле. Котел на сто миль… Я присвистнул.

– Это еще не все. То, что он городил о мире, это правда.

– Что с их войсками?

– Тоже, в общем, ничего нового. В этом районе только их корпус, а юго-западней —пехотная бригада. Да, вот еще, сменить их должны завтра утром, так что время у нас еще есть. Я отрицательно покачал головой:

– Времени у нас нет… Что-то еще?

– Да вроде все… Мы сидели молча, я смотрел вверх, где в безумной вышине почти неподвижно висела одинокая птица. Мне хотелось рвануть туда, вверх…

– Зуб болит, – проворчал Шеель, – что со мной будет… Как и у всех шифровальщиков, у него имелась вшивка лояльности: капсула с ядом. При опасности или по приказу командира он должен был уничтожить шифры и сломать себе зуб с отравой. Именно по этой причине шифровальщики не занимали командных должностей. Блокноты Шеель сжег в ночь перед прорывом, но капсулу оставили на его усмотрение. Солдаты мне нужны были все. Но что-то довлело над ним – дней пять назад у него во время обеда отломался кусок зуба. Того самого, с ампулой. Шеель постоянно ощупывал его языком, а когда ложился спать, чтобы не раздавить зуб, вкладывал в рот кожаную капу.

– Попроси своего фельдфебеля, чтобы он тебе его выбил.

– Нельзя… Вдруг еще кому-то глотку сложится перегрызать… Ну что, командир выступаем?.. Но я не спешил – бои в котле и сегодняшний бег выжег все силы. Здесь было сравнительно спокойно и тишина умиротворяла. Хотелось немного отдохнуть от седла, поспать, поесть наконец…

– Есть хочется… – пробормотал я.

– Что ты говоришь? – спросил Шеель.

– Есть, говорю, хочется. Шеель покопался за пазухой и подал мне маленький комочек коричневого цвета.

– Держи…

– Что это?

– Жвачка. Имперская служба снабжения постаралась – жвачка со вкусом хлеба и говядины. Я покачал головой:

– Нет, спасибо. Поднявшись на ноги добавил:

– Выступаем…


Я знал – нас искали. Ведь в самом деле не может же целая хоругвь раствориться в воздухе. Нас спасало только одно – в наступающих и отступающих частях творилась неразбериха. Мы петляли лесами и полями, пытаясь сбить со следа возможных преследователей. Если мы сталкивались с кем-то, я уводил хоругвь в сторону, забираясь в глубь. Я понимал – люди не железные. Им надо спать, пить, есть. Коней опять же нужно кормить. Чтобы дать людям хоть какой-то отдых, я увел хоругвь в совершенную глушь, куда, может, быть не долетели все проклятия войны, где не шли линейные части, куда не достали патрули. И действительно – мы нашли небольшую деревушку. Она не значилась на картах, и быть может, именно это ее и спасло. Мы заняли ее под вечер. Я еще раз попросил солдат без нужды не задевать штатских, Шеель распорядился насчет патрулей и постов, и солдаты разошлись по квартирам. Ночь прошла спокойно. Верный устоям прежнего командира, я дал солдатам досмотреть сны. Проснувшись рано, я обошел посты и отправился на реку. Вода была слишком холодная, чтобы купаться и я только умылся. Меня не было в деревне не так уж и много, но вернувшись в деревню, я уже не застал былой тишины. Почти вся хоругвь собралась на центральной площади. Здесь же собралась, наверное, вся деревня. Солдаты пропустили меня – в центре я увидел Шееля, который спорил с солтысом.

– Что за шум… – начал я.

– Сейчас будет тебе и драка… – мрачно ответил Шеель, сжимая рукоять сабли. Тут запричитал солтыс:

– Да нешто так можно?.. Мы ведь вас приютили, обогрели, а ваш… Как оказалось, один солдат какими-то правдами-неправдами затащил на сеновал девицу. Не знаю, что он там ей наговорил, на что она надеялась, но все оказалось просто до пошлости. Солдат уже собирался приступить к делу, но девчонка вырвалась. Как раз мимо проходили кметы, которые пришли на помощь и скрутили солдата его собственным ремнем. К вящему его позору это оказалось легким делом: его сабля завалилась за огорожу, а штаны – спущены. Наверняка крестьяне хотели его тихо придушить, надеясь на то, что никто особо искать его не будет (и действительно не искали бы). Но теперь солдат заорал о помощи. Крик услышал патруль и поспешил выяснить причину шума. Но, разумеется, этим всем дело не ограничилось, и к тому времени, когда конфликтующие стороны прибыли на площадь к ним присоединилась вся деревня и хоругвь соответственно. Крестьяне были настроены решительно – в руках они сжимали серпы, топоры, просто выдернутые из забора колья. Я разглядел несколько боевых кос – глеф. Дело становилось серьезным. Здесь же была и виновница всего этого шума – девчонка лет пятнадцати с курносым носом и лицом, покрытым веснушками…

– Хоть бы красивая была, – бросил Шеель, – а так ведь…

– Говорят, первая война возникла из-за женщины. – почему-то вспомнилось мне.

– Глупости. Война из-за женщины была третьей. Первой была войны за еду, вторая – за сон… Я спросил:

– Как думаешь: чтобы сделал с ним Дель Тронд?

– Если бы изнасиловал – повесил бы на первом суку, а здесь – даже не знаю… Так ты можешь судить его только за неповиновение приказу.

– Но он же хотел…

– Старик, «хотел» или «сделал» – это две разные вещи. А «хотел и сделал»

– так вообще третья. Мне, к примеру, тоже давно хочется женщину. И что теперь?.. Я промолчал. Солтыс о чем-то скулил меж нашими конями. Мне вдруг захотелось его ударить. Просто со злобы – что мы тратим время неизвестно зачем, но больше от того, что…

– Что делать, Шеель, что делать… – вырвалось у меня. Он безразлично пожал плечами, будто все вокруг его не касалось:

– Решай сам… И я решил. Решил резко, будто бросился в омут:

– Виновен! От слова вздрогнул даже я. Замолчал солтыс. Мне пришлось повторить:

– Мой приговор: виновен! Виновен в нарушении приказа и попытке изнасилования. Я прощаю, что принадлежит мне и вручаю его в руки гражданской власти. Повернувшись к солтысу добавил:

– Он ваш!

– Осторожней, – шепнул Шеель, – солдаты не станут тебе подчинятся. Тебя низложат…

– Если они мне не подчинятся сейчас, то командовать нам будет не кем… Конечно, это было не совсем так – крестьян было хоть и больше, но вооружены они были плохо, а обучены еще хуже. Хоругвь бы выкосила все село, но пара таких побед была бы равна полному разгрому.

– Нам пора! Я развернул коня и поехал прочь. За мной тронулся Шеель, а потом вся хоругвь. Неудавшийся насильник догнал нас за пять миль от села. Что с ним произошло, он не говорил, но я заметил, что он неспокойно сидел в седле и подкладывал под задницу мягкие вещи. Крестьяне, наверное, сбитые с толку не начатым преступлением, ограничились простой поркой. Его могли казнить – но не стали. Его жизнь продолжилась. На некоторое время.


Фельдфебель из второй бандеры доложил, что вторую ночь за нашей хоругвью мчится стая волков. Днем их не видно, но ночью они приближаются к ордеру или к кострам бивуаков. Он пытался убить одного, но тот легко ушел…

– Хитры, бестии, что твои оборотни… Или вомперы… – закончил он доклад.

– Да нет, просто жрать хотят. – Ответил я. Во времена войн в лесах плодились всякая живность и нежить, что могла питаться падалью. Потом они выедали друг друга, но до этого приносили неисчислимые беды крестьянам. Но я приказал волков без надобности не трогать, сославшись на то, что скоро еды им будет достаточно. Пользы от доклада фельдфебеля было никакого, но я стал чаще оборачиваться, стараясь увидеть, что грядет за нами. Пару раз я убедил себя, что видел какую-то тень меж деревьев, но никому это не рассказывал. Карт уже не было никаких – никому в голову не пришло снабдить нас картами своих же тылов. Мы действительно жили в пустоте – без новостей, поддержки, планов и дорог. Похоже, единственным, кого это тревожило, был я сам. Солдаты проверяли, как выходят сабли из ножен, скабрезно шутили. И их безразличие успокаивало меня. Мы раскатали полуроту под Орестом, у нас погиб только один человек – совсем молодой кадет. Ему полоснули по ноге и умирал он от потери крови. Помню, я склонился над ним, держа его руку в своих ладонях, будто это могло как-то помочь ему. Раненый часто дышал и смотрел в небо. Единственными словами, которые он сказал были:

– Смотрите-ка, там звезды… И умер. Мы посмотрели на небо, но ничего не увидели – солнце было затянуто осенними тучами… Через реку я собирался перейти по старому Сиеннскому мосту, но на подходах к нему мы нарвались на кавалерийский корпус. От преследования мы ушли удивительно легко, из чего Шеель сделал предположение, что в том районе было рассеяно много наших войск, посему противник действовал с осторожностью. Я возразил ему, что мы до сих пор не встречали своих.

– Все очень просто, – ответил Шеель, – они сидят по оврагам и лесам и боятся высунуть нос… Второй раз к мосту я решил не возвращаться, переправив хоругвь пятнадцатью милями ниже по течению. На одном из лесных перекрестков мы неожиданно нарвались на вражеский разъезд. Они попытались оторваться, мы погнались за ними и на их спинах ворвались в деревню, где квартировала вражья хоругвь. Мои солдаты рассыпались в боевой ордер, обнажая сабли Враг тоже ощетинился оружием, но почти не нападал и был будто удивлен. Бой затихал, так и начавшись: шорох шагов и топот копыт лишь иногда разбавлялся лязгом стали. Из дома выскочил их гауптман и проорал на всю площадь:

– Да что ж вы делаете!!! Прекратить драку! Гауптман обладал хорошо поставленным командирским голосом и приказ подействовал: оружие никто не спрятал, но и без того вялая драка, теперь сошла на нет. Увидев Шееля, гауптман подбежал к нему и прокричал:

– Да откуда вы свалились? Эй, неизвестный солдат, война закончилась…

– Не понял? – удивился я.

– Да что тут понимать? Три дня назад был подписан мирный договор. Ваши войска отводятся за реку Курух… Что тут рассказывать? У меня на столе должен лежать меморандум… Он действительно нашел лист, в котором излагались основные параграфы нового договора. Обычный мирный договор, закрепляющий новый передел мира. Но в нем были некоторые статьи, которые меня смутили. Особо интересным был седьмой параграф, в котором указывалось, что частям оказавшимся в тылу противника надлежало сдаться в двухдневный срок. При этом сдавшиеся приравнивались к пленным с соответствующими правами и обязанностями, а не сдавшиеся – к бандитам и подлежали уничтожению без суда и следствия… Я прочитал это вслух:

– Поздравляю, – бросил Шеель, – нас предали. Я кивнул – так все и было…

– Да ладно вам, ребята… – быстро заговорил гауптман, будто чем-то испуганный. – я могу принять у вас сдачу, мы ее оформим вчерашним днем… Я посмотрел на Шееля, он отрицательно покачал головой:

– Только без меня. Мой отец семь лет просидел у них в плену… – и вдруг чуть не заплакал: Дже, ты же отпустишь меня?.. Я не хочу, чтобы мой сын вырос военным…

– Шеель, построй хоругвь… Тогда, на площади деревни, в окружении тех, кто был нашим врагом еще час назад, я увидел свою хоругвь по-другому. Другими глазами – хотел сказать я, но это не так. Глаза у меня были те же самые – и те же солдаты. Сбруя все так же была матовой, униформа – темно —зеленой, они не изменились внешне – разве что некоторые отпустили бороды. Но это было обычное дело – на фронте проще с дисциплиной и многие поступали так. Кто, просто так, кто давая обет – останусь живым – сбрею. Их сабли оставались острыми – в их взглядах сквозила сталь. Но уставшие уже не отводил взгляд. Но я чувствовал в воздухе висело еще что-то. Верней – чего-то не было. Пустота. Странная, страшная пустота – «Кано» играло против нас.

– Господа, – сказал я, – война окончена, и если кто-то хочет воткнуть меч в землю здесь и сейчас – то быть посему. Но… – я сделал паузу, подбирая слова, чтобы в моей речи не присутствовало мое мнение. Ничего не шло в голову. Я повернулся к гауптману и забрал из его рук приказ. Я прочитал его весь – от первой до последней строчки. К концу речи мой голос осип и прежде чем откашляться я спросил:

– Ну что будем делать?

– Драться, – бросил кто-то из строя. Но я видел – единства уже не было.

– Господин гауптман согласен принять сдачу… Я не могу здесь приказывать, поэтому решайте сами… Шеель привстал в стременах:

– В задницу! – закричал он. – Идем на прорыв!

– Шеель, успокойся…

– Пора решать, – кажется, сказал я, —что лучше: сделать шаг или остаться на месте… Если кто-то ждет приказа – его не будет. Если кому надоело «Кано»

– так тому и быть… Деревню наша хоругвь покидала поредевшей на треть. Раздел был тягостным – некоторые по несколько раз меняли свое мнение. Двоих раненых я приказал оставить почти насильно – как потом оказалось, одному это спасло жизнь. Потом солдаты долго прощались – обнимались, обменивались адресами, обещали передать весточки близким. С гауптманом я договорился, что мы не будем трогать никого из его людей, он же принимает капитуляцию у оставшихся и дает нам хотя бы два часа, чтобы мы ушли. Гауптман производил впечатление славного малого, каким, наверное и был. Он даже согласился нас проводить за деревню. Пока мы ехали вместе, он сказал примерно следующее:

– Вы храбрые ребята, и я бы не хотел схлестнуться с вами в бою, но вы явно сошли с ума.

– Почему? – спросил Шеель.

– Потому что за вами бросят не линейные части и даже не полевую жандармерию. Это будут каратели. Вы тоже не промах, но когда у вас с ними пойдет заруба, я не поставлю на вас ни шеллонга… Они не солдаты – они убийцы… На том мы и расстались.


Из всех рун «Кано», или по другому – Факел, конечно, не самая плохая. Она означает раскрытие, рассеивание тьмы. Перевернутая руна символизировала начало обновления – разрушение и необходимость жить в пустоте и с пустотой. Пустоты у нас было более чем достаточно – мы двигались во вражеском тылу вторую неделю. После раздела я поменял тактику. Теперь я высылал вперед патрули, и если они кого-то находили, менял дорогу. Теперь я избегал любых столкновений – как бы там ни было, война закончилась. До Курух было уже недалеко, и я строил планы, как нам ее форсировать. О мостах не могло быть и речи – они, наверняка охранялись, переправляться в нижнем течении я бы не рискнул. Поэтому я уводил хоругвь к востоку, туда, где возможно перейти реку в брод. Все было подчинено движению – мы ели на ходу, спали на ходу. Некоторые, чтобы не упасть, привязывали себя к седлам – я сказал, что отставших искать не будем. Запасов у нас уже не было. Иногда в деревнях нам удавалось конфисковать немного провианта, на который Шеель писал расписки и ставил нашу печать. Но мы прекрасно понимали, что вряд ли когда расплатимся по этим обязательствам. Крестьяне в это не верили вовсе и умудрялись все спрятать еще до того, как мы входили в деревню. А, может у них действительно ничего не было – совсем недавно здесь прошли две армии. Хоругвь сжалась и была по численности чуть меньше одной бандеры. Бои в котле, прорыв, затем сдача в плен – все это истощило наши и без того не богатые силы. В одну из ночей пропало три человека – просто исчезли, будто и не было. Остались кони, седла, положенные вместо подушек и одеяла с откинутым краем, будто спящие вышли прогуляться.

– Теряем людей, – отметил Шеель, – Будем искать?

– Ни в коем разе. Нельзя терять время. Среди пропавших был фельдфебель, что почти неделю назад докладывал мне о волках, но я никому об этом не стал рассказывать. Я засунул руку под одеяло – там было холодно. Ушедшие либо встали давно, либо не ложились вовсе.

– А что дозорные? – спросил я.

– Клянутся, что никого не видели и ничего не слышали…

– Ну что ж, спишем их как еще одних, упавших вниз. После недолго совещания одну освободившуюся лошадь мы зарезали сразу. Варить ее было некогда и мы быстро разделали ее саблями. Мясо разделили меж солдатами. По совету одного ветерана многие нарезали куски мяса и положили их под седло: от скачки оно отбилось и стало мягким. Некоторые (да и я тоже) потом ели его сырым – оно было соленым от конского пота, но это было не так уж и важно. Перед последним рывком я остановил хоругвь. До границы было недалеко, и я решил, что перед окончательным прорывом солдатам стоит хоть немного восстановить силы. В мерзкой болотистой низине мы захватили деревню. Не приложу ума, зачем люди поселились в такой мерзком месте и почему до сих пор не съехали, но с деревни взять было нечего. Здесь даже не было поста или фельдъегерской службы. Мы нашли ее почти ночью и я, выставив посты, тут же распустил солдат. Я с Шеелем остановились в доме солтыса. На конское мясо и баклер (до сих пор не пойму, зачем он им понадобился), мы выменяли немного хлеба и вина, и устроили небольшую пирушку. Мы пытались упиться несчастной пинтой, но хмель не шел. Мы, кажется, разучились расслабляться. Из всех тем для беседы на свете нам осталась только одна:

– Мир сошел с ума… – пожаловался Шеель.

– Мысль стара как и сам мир… Но Шеель не успокаивался:

– Нет, подумай сам. Нас бросили в котле, запретив прорыв. Пока мы дрались, они удирали. А потом, вместо благодарности за то что мы прикрывали их ср… задницы, они заключают этот паскудный мир. И одним росчерком пера мы превращаемся из солдат в бандитов. Скажи, мне, может когда мы выйдем к своим, они нас схомутают и выдадут обратно, чтобы с нами поступили по закону?

– Не должны. – но уверенности у меня не было.

– Не должны, – вдруг неожиданно для меня согласился Шеель, – Регия должна принять своих солдат, а вот после… Он сделал паузу и спросил:

– Чем займешься после войны? До этого я не задумывался, что будет после прорыва. Я даже не думал, что вообще будет «после». Я пожал плечами:

– Не знаю…

– А я брошу эту службу и займусь семьей…

– А присяга?

– Какая там присяга! Мы присягали не государям или странам. Мы присягали идее, принципу… И если наша родина изменяет своим принципам, мы можем считать себя свободными от данных клятв… Шеель подошел ко окну – на улице стояла ведьмина ночь: небо было ясное и звездное, но луна еще не взошла Он отстегнул саблю, кинул ее на кровать и набросил в рукава шинель.

– Ты не будешь ложиться? – спросил я.

– Пойду прогуляюсь.

– Саблю возьми…

– Ночью они не ударят.


Но они ударили именно ночью. Глубоко ночью, когда даже собаки лают в полголоса, чтобы не разбудить хозяев. Мне повезло, что я командовал профессионалами —на посту успели поднять тревогу. Может быть это было последнее, что они успели сделать, ибо мгновением позже в деревню ворвалась смерть. Я спал одетым. Да, в общем-то, «спал», это громко сказано. Я мучился в забытье очередного кошмара. И когда мой амулет разбудил меня, я сначала думал, что попал в новый полусон. Но это было наяву. Аларм дрожал и бился будто птица

– воздух той ночи был просто пропитан магией. Я быстро обулся, схватил саблю и вышел в окно. На улице стоял туман, шел дождь и шел бой. Над северной опушкой висело магическое солнце. В его свете все было болезненно желтым и отбрасывало почти бесконечные тени. На меня налетел конник, я ушел от удара и с разворота полоснул на уровне седла. Заржал конь, встав на дыбы, закричал всадник, падая на землю. Я не стал его добивать на это не было время, да и не думаю, что это что-то меняло. Я побежал по улице к центру деревни, туда, где слышал звуки боя. Но когда я выбежал на площадь, там никого не было. Только покойники. В тумане был слышен глухой лязг металла, но в центре циклона, как водится, было спокойно. Это был кошмар, страшный сон наяву. Я бежал на звук, но находил только мертвецов. Смерть играла со мной в прятки, не забывая оставлять мне свои метки. Еще дважды я встречал противника, оба раза расправившись с ними быстро и кроваво. Возле одного трупа я нашел себе стилет. На углу одной улицы я споткнулся о труп. Я присмотрелся и узнал Шееля – он смотрел в небо удивленным взглядом, будто впервые увидел звезды У него был распорот живот. В иных обстоятельствах это могло показаться смешным – человек, больше всего на свете боявшийся зубной боли, умер от холодной стали. Пожалуй, только тогда я понял, что все вокруг реально, и что дела совсем плохи. И что-то сломалось во мне. Я остановился посреди этого безумия. Дождевая вода стекала с волос по лицу, мешаясь со слезами. Бой был уже проигран – и я был не в силах что-то изменить. Я сделал несколько шагов назад и облокотился спиной на забор, чтобы немного отдышаться. За шумом своего сердца и дыхания, как со спины ко мне подошел человек. Я узнал об этом только когда он положил руки на забор рядом с моим плечом. Я обернулся – это был какой-то крестьянин. В тот момент он легко мог бы убить меня, если захотел бы, но почему-то не стал этого делать. Обычно в таких случаях крестьяне убивали всех, срывая злость за затоптанные посевы, конфискованную живность, убитых родичей. Может быть меня спал мой же приказ не трогать мирное население. А может быть той ночью я разговаривал с Тем, Кто Меня Хранит…

– Вы проиграли, – сказал он. Я кивнул.

– Уходи огородами за речку. Или они тебя тоже убьют. Беги! И я побежал: оттолкнулся от забора и перебежав улицу, перепрыгнул через огорожу в чей-то огород. Я проговорил заклятие, которому меня научили в Корпусе Оборотней. Простое заклинание неполного полиморфизма – использовать более сложные той ночью было опасно. Чтобы лучше видеть в темноте, я сделал себе кошачьи глаза. Я бежал, стараясь чтобы магическое солнце справа. Это был самый нелепый путь для бегства и поэтому я бежал туда. Впереди были болота, которые никто и не думал разведывать. Но справа висел этот проклятый шар – значит угроза шла оттуда. Остальные направления были слишком удобны для отхода, чтобы забыть их перекрыть. Перескочив последний забор я сразу же попал в воду. Уже саженях в двухстах на склонах росли деревья, но все это расстояние занимало болото. И каждый метр этого пути давался мне с трудом. Почти сразу я потерял стилет, а ближе к середине болота утопил правый ботинок. Болото шипело и свистело под ногами. Пару раз что-то холодное и жесткое скользило по моим ногам. Может на какую-то минуту я остановился, чтобы отдохнуть и осмотреться. Магическое солнце уже догорало, но из-за леса все выше и выше карабкалась луна. И я опять шел, падал, полз – плевался грязью и ругательствами. Ближе к лесу текла речушка, вода в ней была медленна и холодна. Но она была неглубокой, и это был, пожалуй, самый простой участок моего пути. Я выполз на берег и опираясь на саблю, вскарабкался по склону. Там меня уже ждали. Их было четверо.

– Смотрите-ка, кто-то еще выбрался… – сказал кто-то. В воздухе загорелся огонек – один из них был магиком. Он стоял за спинами остальных. Я стал в третью позицию. Ответом мне был лязг стали, извлекаемой из ножен.

– Нет, – проговорил магик, – будем брать живым… Я улыбнулся и закрутил мельницу, сделав им шаг навстречу – сдаваться я не собирался. Солдаты начали заходить меня с двух сторон. Но магик проговорил:

– Избавьте меня от этого… Я понял, что это значит и побежал на него. Между нами было шагов десять, но я смог сделать только один. Сабля вдруг стала тяжелой и я рухнул лицом в черную траву.


Умирать лучше днем. Я повторяю эти слова раз за разом, но понимаю, что смерть вольна приходить без приглашения. В свете свечей все кажется неимоверно тяжелым и в то же время хрупким. Длинные тени ложатся на полы и стены, переплетаясь с тьмой. В полумраке расстояния кажутся больше, углы —темнее, направления —размытыми. Воображение рисует всяких химер, что тянут свои щупальца к нам из Великого Ничто. Мы боимся темноты, потому что знаем – в темноту уходят навсегда. Но не всегда у умирающего есть шанс выбрать время своего ухода. Вечером убивает страх перед нарождающейся ночью, кровь стынет в холоде ночи, успокаивая сердце навсегда. Блаженны умершие на рассвете – борьба с тьмой съела все их силы и душа уже не в силах вынести радости. И только днем смерть легка и чиста. Я еще жив – смерть мне еще предстоит. Я знаю: смерть, это то, что случается со всеми. Говорят, перед смертью вспоминают всю свою жизнь. Потом я много раз пересекался со смертью, но всегда вспоминалась только та ночь. Тогда я не хотел умирать, пытаясь дожить до рассвета. Я даже не думал, что утро может быть хуже ночи. Я верил – умирать лучше днем.


Полноту нашего разгрома я понял лишь утром. Я сидел у окна. Мои руки были спеленаты за спиной так, что я не мог пошевелить и пальцем. Я не видел их и даже не чувствовал. Я вообще не был уверен, что они у меня были, но ведь что-то там было связано. За окном была та же деревня, что и вчера. Но сегодня они не была нашей. Улицы хранили следы ночного побоища, и крестьяне из-за оград смотрели на солдат. Мое пробуждение было тяжелым и насильственным. Меня растолкал какой-то солдат и повел на допрос. Хотя о том, куда и зачем меня повели, я узнал когда напротив меня расположился их гауптман. Он поставил на стол оловянную кружку с отваром, потом из своей тубы вытащил походный писчий прибор, и бумаги. Его бумаги были в большинстве своем пусты и он, вытащив перья и открыв чернильницу принялся подготавливать их к заполнению. Наконец, гауптман закончил приготовления и начал со стандартного вопроса:

– Что за часть? По уставу я имел право выдать на допросе свое имя и номер части. Но почему-то мне было наплевать на уставы и я решил, что буду отвечать на то, что посчитаю нужным. Умирать не хотелось вчера ночью, когда я дрался, сегодня пришла какая-то апатия и больше всего я боялся унизиться.

– Вторая отдельная регийская хоругвь, – ответил я с неохотой.

– А вы одеты…

– Я не успел получить униформу…

– Ладно, поверим… Ваше звание и полное имя…

– Лейтенант Дже… – я задумался. Настоящей фамилии говорить не хотелось. Я вспомнил Тронда, но тут мне на ум пришло другое, и я сказал: Кано. Лейтенант Дже Кано, командир хоругви… Гауптман удивленно поднял глаза:

– А сколько вам лет… Я подумал, что имею право ответить на этот вопрос.

– Семнадцать.

– Вы молоды даже для лейтенанта, даже для командира бандеры… Не говоря уже об хоругви.

– Я принял командование уже после окружения. Мой собеседник пожал плечами:

– Да, ладно, какая разница… При обыске мы не нашли шифроблокнотов?..

– Их приказал сжечь еще прошлый командир.

– Замечательно. Я так и думал. А шифровальщик?..

– А шифровальщик погиб.

– Погиб или умер?

– Погиб. Было еще дюжина вопросов – иногда я говорил правду, иногда полу правду, иногда нес полную чушь. Было видно, что бумаги заполнялись для проформы и особого значения не имели. Наконец, гауптман черканул что-то в своих бумагах, затем пересыпал их песком и сложил в тубу. Потом посмотрел мне в глаза и спросил:

– Скажи мне – а на что вы вообще надеялись, когда шли на прорыв?

– На победу. – ответил я. Он рассмеялся, но ничего не сказал. Лишь поднявшись из-за стола и одеваясь, он продолжил:

– Вообще-то мы имеем приказ, уничтожать не сложивших оружия, немедленно без суда и следствия. Но относительно таких как ты, я имею другую инструкцию… Конечно я бы мог тебя казнить, чтобы не создавать себе лишних проблем… Он поднял чашку и, допив содержимое, добавил:

– Но будем солдатами до конца. Честное слово, я не знаю, что вас ждет. Мне только известно, что с этого утра вы исчезли для мира. Посему, считаю возможным предложить вам последнее желание. Итак? Это была обычная щедрость палача – чего изволите, намылить ли петлю, одеть повязку на глаза, чтоб не так больно было умирать… Хоть немного выторговать у смерти. Я ответил:

– Я хочу попрощаться со своими солдатами. Он удивленно поднял глаза:

– Зачем? Мы их похороним сами…

– Я говорю о живых. О пока живых.

– Ты что, до сих пор не понял? – удивился гауптман, – этой ночью уцелел только ты… Меня вывели из избы. Ко мне подвели мерина – тягловую силу самого спокойного нрава, ибо руки мне развязывать не собирались. Меня подсадили и конвоируемый двумя унтерами, я двинулся из деревни. Проезжая по улицам, я осмотрелся по сторонам – на земле все еще лежали трупы и их только начинали убирать. Я так и не узнал, похоронили ли они всех, или только своих. Судя по количеству солдат в деревне, против нас была брошена целая дивизия. А перед самым выездом из деревни, мы обогнали полуроту магиков. Они шли колонной по четыре. Шли не в ногу, ломая линию шеренг и было что-то неестественное в этих людях без оружия и брони. Я подумал о коменданте Тебро – возможно эта часть его развеселила, но я был в этом сильно неуверен… За околицей села дорога разделялась на две, но я не мог выбирать, по которой двигаться. Все решалось не мной. Так начинался первый день плена.


Андрей Марченко Вороново Крыло | Вороново Крыло | cледующая глава