home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


* * *

Терпение моё закончилось в последние дни августа, за неделю до Дня города – 850-летия Москвы… До ночи мы с Хохлом сидели в пустом офисе и тупо напивались мартелем, и я вновь и вновь сверлил ему мозг про Ирку, а он вяло отмахивался и твердил: «Не дури, Женёк, она ж москвичка, а они все одинакие». Дима снова был в отъезде, мне очень хотелось увидеть Ирку, но она была занята допоздна, а пьяного Хохла пробило на патетику, и я в двадцатый раз выслушивал историю о том, как бедняга Хохол приехал в Москву в надежде устроиться где-нибудь промышленным альпинистом, чтобы висеть на стропах чёрт знает на какой высоте и замазывать герметизирующим составом пазы в стенах московских новостроек, и даже снаряжение с собой привёз, но Господу Богу было угодно направить Хохла совсем на другую линию… И вдруг меня будто ударила током посетившая мысль. Когда я высказал её Хохлу, он недоуменно воззрился на меня и покрутил пальцем у виска.

А через несколько минут какой-то абрек на раздолбанном сорок первом «москвиче» уже мчал нас в сторону Петровско-Разумовской. Нас с Хохлом, пьяных уже в лоскуты, на поворотах противно мотало по ветхому, вытертому задницами многочисленных пассажиров салону, но цель была уже поставлена, и ничто не могло свернуть нас с намеченного пути. В глухих бескудниковских дебрях Хохол остановил водилу, поднялся к себе в квартиру и скоро уже спустился вниз с каким-то баулом. Водила крякнул, покачал головой, мы вылетели на МКАД и помчались на другой конец Москвы, к Каширскому шоссе. За всю дорогу никто не проронил ни слова, и лишь Хохол иногда оглядывал пьяным взором огромный букет на этот раз действительно роскошных роз, купленных мною по дороге, и одобрительно матерился… А за окном начинался дождь, и холодный, пронизывающий ветер резкими порывами обвывал борта пожилого автомобиля.

К Иркиному дому мы подъехали в тот момент, когда хляби небесные уже окончательно разверзлись и оттуда начал извергаться самый настоящий ливень. Мы поднялись на шестнадцатый этаж и упёрлись в висячий замок, препятствовавший входу на чердачную лестницу. Хохол достал из баула какую-то блестящую хрень, похожую на новенькую монтировку, надавил, и замок, крякнув, не устоял под давлением живого центнера тренированных десантских мускулов. Мы вышли на крышу, нас едва не свалил с ног страшный ветер, и я укрывал букет под полой пальто.

– Ну, с богом, Жень, – Хохол не стал задавать мне идиотских вопросов, типа «хорошо ли ты подумал?» или «может, отменим?».

Он молча достал из баула своё альпинистское снаряжение, в несколько минут мастерски закрепил его на мне и отточенными движениями профессионала мёртвым узлом примотал страховочный трос куда-то к вентиляционной шахте. Я крепче прижал к себе букет и подошёл к краю крыши, Хохол в последний раз ругнулся, перекрестился, нажал на какой-то карабинчик, и я ощутил под собой бездну.

Вообще-то я не боюсь высоты. В советском детстве мы с приятелями развлекались тем, что прыгали с самых высоких ферм железнодорожного моста в Каракумский канал. Но когда в промозглой тьме, на высоте шестнадцатиэтажного дома, ледяной ветер выдувал из меня остатки алкогольного опьянения, мне, признаться, было не по себе. Меня мотало по стене, как простынку, а я мог страховаться только левой рукой и ногами – правой я крепко прижимал к себе букет, дабы не повредить его. Хорошо, что Иришка жила на самом верхнем этаже… Я улучил момент, оказавшись прямо напротив её окна, подёргал за трос, чтобы Хохол прекратил спускать меня ниже, и постучал в стекло костяшками замёрзших пальцев.

Естественно, она до полусмерти напугалась. Ещё бы – ночной стук в окно супружеской спальни, расположенной на шестнадцатом этаже, способен ввести в столбняк кого угодно. Но Иришка, надо отдать ей должное, долго не тупила – она распахнула окно и, всхлипнув: «Женька, ну разве так можно!», бросилась меня обнимать, согревая дыханием мой окоченевший организм. Я с трудом освободился от снаряжения, дёрнул за трос, и хохловская сбруя канула в завывающей, туго хлещущей струями воды тьме.


Ирочка | Гастарбайтер | Наезд