home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


33. Нож и молния

Мучительную безнадежность дилеммы: нравственное поведение в безнравственном обществе, выбор между абстрактной идеей этики и поведением, Булгаков, видимо, и стремился выразить, перенося на страницы своего романа идеального героя «Идиота».

Поворот неожиданный: многочисленные отзвуки «Братьев Карамазовых» заставили нас сконцентрировать внимание на этом романе. Главный (по объявленной мысли Достоевского) герой, Алеша Карамазов, «ранний человеколюбец», вполне мог быть прототипом Иешуа Га-Ноцри. Он добр, религиозен, никому не делает зла, чрезвычайно обаятелен, «ни за что не хочет быть судьей людей» — важнейшее совпадение; все люди для него добрые. При нем все утихают — но он, однако, очень не прост. Достоевский, рекомендуя его читателю, предупредил: «…Он, казалось, всю жизнь жил, совершенно веря в людей, а между тем никто и никогда не считал его ни простячком, ни наивным человеком»[144]. Тут все и сказано: ежели не «простячок», то нельзя полагать, что он «совершенно верит в людей»…

Но, по задаче Булгакова, ему нужен был герой, верящий в людей абсолютно, идеально, нелепо — до такой степени, чтобы любовь к людям вызывала не тишину, а беду и смуту, как было с князем Мышкиным.

Может быть, следующие соображения и не повлияли на булгаковский выбор прототипа, но в контексте они оказываются существенными. «Братья Карамазовы» пронизаны церковной темой; напротив, в «Идиоте» церкви как институции не видно. Когда все-таки описывается храм (в сцене свадьбы), то он изображается оскверненным скандальным побегом Настасьи Филипповны. Аналогичный вакуум на месте православной церкви мы видим в «Мастере». Это отвечает двум задачам: подчеркивается разгром церкви в послереволюционные годы и совершенная незаметность разгрома для населения. В «Мастере» не показанное — иногда важней показанного. Что, например, не делается при появлении сатаны из того, что должно бы делаться?

Никто не крестится и не бежит в храм. Даже «богобоязненный» буфетчик Соков бежит к доктору; другие и вовсе ищут спасения в самой земной из обителей земной власти — в тюремной камере… «Нет ничего, и ничего не было!» — безрадостная формула. Может быть, она относится больше всего к православной церкви, которая никогда не была духовным центром нации — даже в глазах глубоко верующего Достоевского?..

…Итак, почему мы заговорили о смуте и бедах?

Иешуа сопутствуют смута и подозрения, вплоть до самых нелепых — Ершалаимский храм считает его агентом-провокатором Пилата! И потому лишь, что он простодушно излагает всем свои мысли.

Булгаков открывает нам только два крошечных эпизода его жизни: допрос у Пилата и несколько секунд перед смертью. На допросе он не пытается скрыть свое низкое происхождение и полное одиночество в мире, т. е. ни на йоту не пытается улучшить свое положение. Он отказывается понять намеки Пилата, молчаливые приказы: «Жизнь твоя на волоске, солги!» Его наивная правдивость воистину безумна, но психологически совершенно оправданна, ибо ему незачем лгать, он о себе не заботится. Будучи присужден к мучительной смерти, он жалеет не себя, а своего судью и человека, его предавшего. Его сверхъестественная сострадательность изображена в открытую лишь единожды, в сцене казни, в те самые несколько секунд перед смертью: Иешуа старается, «чтобы голос его звучал ласково и убедительно», когда он просит палача дать попить разбойнику, висящему на соседнем столбе.

Его гибель предуказана его сверхчеловеческим альтруизмом, реализацией сверхдобра Нагорной проповеди. Добро вызывает в мире обратное действие, пробуждает в нем жажду убийства, смерти злой, дьявольской — разбойничьей.

Поэтому символ, сопровождающий все ершалаимское действие, — нож. «…Если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше» (448), — бормочет Пилат. К этим странным словам был дан развернутый комментарий в «Евангелии Михаила Булгакова»; они означают признание за собой вины и могут быть перефразированы так: «Если б не я с моей свирепостью, тебя бы, естественно, убили ножом на улице, но убили бы не так жестоко, как это вынужден теперь сделать я»[145]. Гибель подразумевается, ибо нельзя в Ершалаиме, среди религиозных фанатиков, озлобленных к тому же тяжким гнетом Рима, бесстрашно говорить все, что думаешь. Уточним: в словаре Пилата слово «зарезать» подразумевает не убийство вообще, а именно удар ножом. Пилат говорит потом об Иуде: «Его зарежут», и, уточняя этот приказ, Афраний переспрашивает: «Так зарежут, игемон?» И — «взлетел нож, как молния»… Обозначения смерти от ножа во всех четырех «ершалаимских» главах ритмически ведут тему рока и возмездия: Иуда получает то, что предназначалось праведнику, которого он предал. Тема эта особенно заметна в диалоге из двадцать шестой главы «Погребение». Несколько раз повторяется: «зарезавших», «его зарезали», «не зарежешь тайно»… Пилат расспрашивает Афрания, как был убит Иуда, и полицейский отвечает: «Убит он с чрезвычайным искусством, прокуратор…» (740). Можно предположить, что нож воздаст возмездие и самому Пилату.

Такова первая линия ножа в «ершалаимских главах». Вторую я назвал бы мотивом хлебного ножа. Он начинается в шестнадцатой главе: Левий Матвей стремится зарезать Иешуа, прежде чем того повесят. Но зарезать ему, мирному человеку, нечем, и он крадет «то, чего лучше и быть не может, — отточенный, как бритва, длинный хлебный нож» (594). Я готов согласиться с М. Йовановичем, что хлебный нож — не разбойничий, кухонный или мясницкий — выбран намеренно, поскольку в христианском каноне хлеб причастия есть тело Христово[146]. Но Булгаков, как всегда, прячет мистическое обоснование детали за реалистическим — «лучше быть не может»: хлебный нож длинный и острый.

Выстраивая символические линии двух ножей, Булгаков опирался на догматическую идею священной жертвы Христа: жертвы, заменившей библейского агнца, умерщвляемого ножом перед огнем всесожжения. В двадцать шестой главе оба мотива ножей перекрещиваются в докладе Афрания: доложив Пилату об убийстве Иуды, он говорит о Левии: «Он сказал, что он не уйдет, даже если его начнут убивать, и даже предлагал для этой цели хлебный нож, который был с ним» (741, 742). Прокуратор велит привести Левия к себе и изучает его «жадными и немного испуганными глазами»; изучает испуганно всесильный правитель Иудеи жалкого нищего! Почему? «Я призвал тебя, чтобы ты показал мне нож, который был у тебя» (744)… Эти явно нелепые слова есть иносказание, понятное обоим: ты зван, поскольку ты решился спасти учителя от страданий. И конечно, здесь слышится обертон темы жертвоприношения, также понятный обоим: жертвенные ножи были в ходу и в Иудее, и в Риме. И уже в самом конце «романа о Пилате» Левий и Пилат, ставшие единомышленниками, говорят снова об убийстве Иуды, и снова звучит слово «зарезать»…

Лейтмотивы двух ножей сливаются, как бы сводя воедино все виды убийства: подлое разбойничье; во спасение; ради честной мести; священное жертвоприношение, наконец. Всем им нет оправдания.

Но прежде — по ходу романа — еще до того, как хлебный нож слился с ножами убийц Иуды, в «московских главах» появляется нож финский, т. е. в русской терминологии опять-таки нож подлого убийцы, разбойника, хулигана[147].

Эту линию мы уже затрагивали. По ощущению Мастера, по его сравнению любви с убийцей в переулке, с финским ножом, с молнией мы распознали почерк Азазелло и предположили, что именно дьяволы свели Мастера с Маргаритой. Двойная, заземленно-трансцендентная суть ножа иллюстрируется еще раз: «Точильщик. …Что точить? Какие ножи?» (577) — вскрикивает вдруг Мастер. Ощущение символичности создается полнейшей неуместностью вопроса: он воистину выскакивает посреди берущего за душу рассказа о великой любви — как предсказание жестокого ее конца… Прием совершенно булгаковский: зауряднейшая фигура на московских улицах, точильщик со станком на плече, выкликающий: «Точить ножи-ножницы, бритвы править!» — возвышается до символа угрозы, бродящей по городским мостовым. Ножи, подстерегающие Иешуа в ершалаимских кривых улочках, прокалывают стену времени, и появляются в московских переулках, и расползаются по городу, несомые хулиганами-дьяволами. Ножи, эти древнейшие орудия смерти, перевоплощаются в современные автоматические пистолеты; крошечная деталь — у мастера стрельбы Азазелло в одной сцене есть нож за поясом (621).

Отвага и трусость проявляются в отношении к ножу; так сравниваются Иешуа и Мастер. Первый не видел угрозы даже тогда, когда за ним ходили с ножами, не смея пустить их в дело. Булгаков особо подчеркивает его слепоту. Он угрозы себе не видел никогда и ощутил ее впервые через угрозу другому (Иуде и Пилату). Напротив, Мастер как бы провидел сразу все: что любовь принесет ему беду и что расправятся с ним по-бандитски — когда точильщик еще пробовал пальцем лезвие…

Резюмируем. Тема ножа объемна, здесь и достоверный реквизит, и знаковая система, символически означающая черные и разнузданные силы. Силы эти противостоят идеям Иешуа и глубоко враждебны его духу; если Иешуа есть символ христианства в современном понимании, то противостоящий символ — хулиган с ножом.

Вся эта художественная целостность, с ее этикой, символикой и эстетическими приемами, изобретательно и аккуратно перенесена из «Идиота» Достоевского.

Этот роман, одно из замечательнейших произведений Достоевского, есть одновременно и одно из самых его хаотичных и дурно построенных произведений. Сюжетные лакуны и сюжетные излишества; характеры, подробно разработанные, а затем брошенные; есть места просто раздражающие, — например, «статья» Ипполита. Оговорюсь сейчас же: феноменальный талант Достоевского сказывается во всем, даже в его просчетах; я подозреваю, что Франц Кафка мог ценить «статью» Ипполита больше, чем все остальные главы романа. Я хотел лишь подчеркнуть, что в «Идиоте» есть безупречно логичная художественно и психологически линия Мышкина-Рогожина и эта сюжетная тема сопровождается темою смерти от ножа.

Булгаков перенял у Достоевского самое первое ее появление. Пилат говорит, как мы помним: «Если бы тебя зарезали… право, это было бы лучше». Князь Мышкин говорит о Рогожине: «…Женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее»[148]. Употреблено самое жесткое обозначение злодейского убийства, «зарезать», в том же сослагательном наклонении. В обоих высказываниях содержится важная характеристика говорящих: гигантская проницательность. Князь предсказывает финал романа: именно за женитьбою Рогожина на Настасье Филипповне следует убийство.

Еще одна черта сходства. Иешуа немыслим без Пилата так же, как Мышкин немыслим без Рогожина. Притяжения-отталкивания в паре героев-антагонистов у Булгакова те же, что у Достоевского. Иешуа и Пилат разведены на разные стороны морали, они олицетворяют альтруизм и эгоизм — как Мышкин и Рогожин. Объединяют их ум, проницательность, способность к сильному и направленному душевному движению.

Лейтмотив убийства открывается в «Идиоте» пророчеством Мышкина, которое мы только что упомянули. Здесь Рогожин еще не вышел из-за кулис. Но затем мелодия ножа появляется тогда и только тогда, когда Достоевский извлекает Рогожина из обширных частей действия, подразумеваемых, но не описанных в романе, лишь обозначенных беглыми фразами[149]. Нож как бы выскакивает из-под земли (воспользуюсь метафорой Булгакова), когда сходятся три главных героя: Мышкин, Рогожин и Настасья Филипповна. Второй раз слово «зарежет» произносит Настасья Филипповна — «…Зарежет приятеля, как барана…».

У входа в роман поставлены, как два столба, два пророчества: «зарежет ее» и «зарежет его». А затем, в середине дороги, где двое мужчин встречаются уже друзьями-врагами, имея за плечами длинную и страшную историю, тема насильственной смерти ведет все действие. (Я имею в виду три главы II части: 3-ю, 4-ю, 5-ю.) Очень скоро после встречи Рогожин повторяет очередное предсказание Настасьи Филипповны: «Пожалуй, еще убьешь» (с. 240), тут же свое предсказание повторяет и князь (с. 242), и еще двумя страницами дальше Рогожин объясняет метания Настасьи Филипповны тем, что она любит Мышкина, а его самого держит для избавления от жизни: «Хе! Да потому-то и идет за меня, что наверно за мной нож ожидает!» (с. 244). Он явно и нагло бравирует будущим убийством, но почему-то резко меняет тон, когда князь находит на его столе новый садовый нож. Он не хочет, чтобы князь держал нож в руках. Это отталкивание, сокрытие чего-то, многократно подчеркивается. Гость снова берет нож, хозяин его отбирает, затем нож подробно описывается, затем Рогожин его прячет; наконец, они обсуждают, что это за нож и с чего вдруг он был куплен. И Рогожин с головой выдает себя, приходя во внезапную ярость и крича: «Разве я сейчас не могу купить новый нож?» В этот момент — именно из-за сокрытия — становится ясно, что он твердо решился убить друга и специально для этого купил нож. Последующее действие — когда Парфен меняется крестами с гостем и просит свою мать благословить князя — можно понимать как заклинание ножа: убийца пытается удержать свою занесенную руку… Внутри этого мистического действа он пытается опереться еще и на веру — заводит разговор о Боге. И князь отвечает ему притчей о крестьянине, который, «проговорив про себя с горькой молитвой: „Господи, прости ради Христа!“ — зарезал приятеля с одного раза, как барана, и вынул у него часы» (с. 249). Абсолютно открытое предупреждение — не на Бога, мол, опирайся, на себя. (Интересно, хотя для Достоевского с его небрежным стилем и не показательно, что князь дословно воспроизводит предсказание Настасьи Филипповны — «как барана».) Парфен смысл иносказания понимает и отвечает, прощаясь с князем, очень точно: «Небось! Я хоть и взял твой крест, а за часы не зарежу!» (с. 255).

Непосредственно в этом действии помещается картина, изображающая Христа, — к ней мы еще вернемся.

Внимательный читатель понимает, о чем идет речь. Он видит и намерения Рогожина, и обычную проницательность Мышкина. Нет сомнения, что князь ушел из рогожинского дома, твердо зная, что друг хотел его убить и даже приготовил орудие убийства.

Но затем, в паузе, интервале между 4-й и 5-й главами II части романа, он словно забывает свое знание и как бы заново вспоминает о нем, увидав в окне скобяной лавки такой же нож, какой был на рогожинском столе.

Вспомнив, он не возвращается к прежней уверенности и спокойному мужеству. Он отталкивает мысль об убийстве, называя ее про себя «странным и ужасным демоном», «мрачной мыслью», «низким предчувствием». В его мыслях не то, что слова «зарезать», нет даже слова «нож» — хотя он возвращается к лавке ножовщика и снова нож видит. Идут слова-заместители, эвфемизмы: «вещь», «одна вещь», «этот предмет», «предмет в шестьдесят копеек серебром», «инструмент». Самое прямое упоминание: «в шестьдесят копеек один предмет с оленьим черенком» (с. 265) — черенок есть, но самого ножа нет! В момент покушения на его жизнь Мышкин как бы не видит нож в рогожинской руке — «что-то блеснуло»…

…До момента покушения все-таки не ясно: понимал Мышкин, что нож приготовлен не Настасье Филипповне, а ему самому? Вдруг он действительно так наивен и прекраснодушен, что не понял ничего? Но в самую секунду неудавшегося убийства разрешается все: и вопрос о конкретном понимании, и весь характер заглавного героя «Идиота».

…Князь возвращается из своих блужданий в гостиницу. В полутьме лестницы он видит Рогожина — человека, о котором он думал неустанно предыдущие часы как о своем грядущем убийце. Именно так — мы понимаем, что он знал, ибо он бросается вперед с замершим сердцем и говорит про себя: «Сейчас все разрешится!» Бросается под нож — на то он и «идиот», лишенный страха… Но вот что он кричит, когда рука с ножом уже поднялась над его головою: «Парфен, не верю!»

Это — разрешение. Значит, он не верит себе, не верит, что «добрый человек», как сказал бы Иешуа, может его убить!

Перед этим еще деталь, Достоевскому лишь доступная: «Вдруг князь схватил его за плечи и повернул <…> ближе к свету: он яснее хотел видеть лицо» (с. 266).

То же самое… Уже узнав своего друга-врага, он себе не мог поверить.

И это — несмотря на колоссальную проницательность, которая проглядывает буквально в каждом его слове и действии!

Более того, само безумие Рогожина, проявление в нем убийцы инициировано Мышкиным — его безудержным состраданием к Настасье Филипповне. Трагический исход романа в конечном итоге обусловлен тем же; князь подставил несчастную под рогожинский нож и погиб сам. Можно сказать, что в реальном, «рогожинском» мире сверхсострадательный герой Достоевского социально опасен.

С подобного рассуждения об Иешуа Га-Ноцри мы начали эту главу. Теперь, выстроив материал обоих романов параллельно, мы можем заметить, что образ князя Мышкина как бы перенесен в «Мастера и Маргариту» — вместе с обуревающей князя идеей сострадания, со смутой и бедами; вместе с наготовленными на него ножами, бессмысленною гибелью его самого и соприкасавшихся с ним людей. И разумеется, с главной загадкой: почему столь умный и проницательный человек не в состоянии увидеть свою скорую и неминуемую гибель? (И с крошечной меткой: Мышкин — человек «лет двадцати шести или двадцати семи», Иешуа — «лет двадцати семи».)

Мышкинская слепота достигает у Иешуа крайнего выражения: после второго, окончательного смертного приговора — но не ранее того — он вдруг говорит: «…Я вижу, что меня хотят убить». Хотят! Да его уже убили… Мы встречаемся с одной из интереснейших булгаковских находок. Дело в том, что в контексте «Мастера» такая слепота не находит логического объяснения, только интуитивное — и то достаточно туманное. В «Евангелии…» я был вынужден удовольствоваться общими соображениями: одержимый идеей «добрых людей», Иешуа не мог поверить, что они, люди, способны на убийство. Если же посчитать образ Иешуа развитым продолжением образа Мышкина, то все объясняется исчерпывающе, ибо Достоевский раскрыл механизм слепоты своего героя гениально точно и убедительно.

Это сделано как раз в тех главах «Идиота», которые были только что разобраны; в них, даже без привлечения текста всего романа, можно увидеть, как абсолютный альтруист вытесняет из своего сознания то, во что он не желает верить. Показано это с поразительной полнотой, анатомически, словно великий писатель знал современную научную психологию. Замена слова «зарезать» словами-заместителями первого ряда («нож»), а затем второго ряда («вещь») демонстрирует процесс вытеснения — один из способов психологической защиты.

Самообвинение Мышкина («низкое предчувствие») обусловлено другим механизмом, рационализацией тревоги[150].

Впрочем, читателю Достоевского не нужно знание науки, чтобы понять психологическую подкладку действия; ссылаясь на научные прописи, я хотел лишь сказать, что оно выглядит достоверным при сколь угодно глубоком анализе.

Так вот, если приложить эту схему к образу Иешуа, то его поведение становится понятным. Иешуа, еще более проницательный, чем Мышкин, должен быть и более слепым, когда дело касается его жизни и благополучия, ибо он еще более альтруистичен, чем герой-прототип, он сверхальтруист.

Не нужно, впрочем, полагать, что Иешуа — копия трогательного героя Достоевского. Главное, как всегда, не в сходстве, а в различии, в генерализации образа-прототипа, его расширении: от намека на Христа до прямого описания; от образа человека, понимающего все же, что люди режут друг друга, как баранов, до великого «простячка», не знающего вообще слова «нож»… Черный Рогожин казался Мышкину белым потому, что он любил его лично, — а для Иешуа все люди белы. Даже во время казни он не верил в их способность к убийству; поэтому он «все время пытался заглянуть в глаза, то одному, то другому из окружающих и все время улыбался какой-то растерянной улыбкой» (721). Уже вися на столбе, он жалел разбойника Дисмаса — а ведь «злоба пылала в глазах Дисмаса», направленная против него, Иешуа…

Он поворачивает к свету всех — и неизменно вскрикивает про себя: «Не верю!»

В образе Иешуа идея Мышкина: «Сострадание есть главнейший закон человечества» — персонифицируется и подается как закон, не знающий исключений. Еще раз: Мышкин все-таки более всего сострадает любимым людям; сострадательность же Иешуа направлена на всех людей и как бы особенно — на врагов. Его ответ на знаменитый евангельский вопрос «Что есть истина?» — почти прямое заявление: истина в сострадании. Прочтем это внимательно; он говорит: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова… я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает» (441). Это говорится судье, чужестранцу, врагу… Слова: «А ты бы меня отпустил, игемон» тоже сострадательны.

Ударение здесь на слове «ты»: ты не простишь себе моей смерти… Булгаков досказал за Достоевского: гений сострадания достоин божественного нимба; Иисус должен был быть таким — слепцом, «идиотом», «безумным философом»… Мышкин и Иешуа не просто следуют один за другим, они дополнительны, как сказал бы Нильс Бор; они объясняют друг друга. Движение от личности к идее — так можно кратко обозначить трансформацию героя Достоевского в героя Булгакова.

Наконец, что должно быть выделено особо, Булгаков генерализовал мысль Достоевского о социальной опасности благой идеи в реальном мире, в мире людей с ножами. В конце 26-й главы (и I части) исследования мы уже сталкивались с этим пугающим положением — тоже при совместном прочтении Булгакова и Достоевского. Но там обсуждалась макросоциальная, утопическая идея «царства будущей гармонии»; здесь мы затронули идею, относящуюся к социальной психологии, к конкретным отношениям между людьми сегодня. Так вот, она, эта сегодняшняя идея, фундаментальна, из нее вытекает будущее. Если сострадание не находит себе места в сем мире, то ожидание грядущего добра остается пустой утопией. Идея грядущей гармонии несбыточна потому, что людям чуждо сострадание; она опасна потому, что люди, лишенные сострадания, повернут во зло все доброе, что им предлагается.

Нам осталось затронуть еще одно положение, важное, как мне представляется, и для этики Достоевского, и для этики Булгакова. Оба русских писателя модернизировали канонический облик Иисуса Христа; старший — неявным образом, младший — открыто. И Мышкин, и Иешуа отличаются от Иисуса тем, что они не принимают и не понимают страха; не боятся сами и никогда никого не пугают. Здесь Булгаков снова генерализует мысль своего учителя: бесстрашие Иешуа показано с пронзительной силой, а кроме того, ему приписана максима: «Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков».

В «Евангелии…» я уделил особую 12-ю главу двойственности проповеди Иисуса. Он призывал к сострадательному поведению: «…Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними»[151]. Но такое поведение не было самоценным; нравственность была выкупом за спасение на Страшном суде. Иисус запугивал своих последователей: «…И рассечет его, и подвергнет одной участи с лицемерами; там будет плач и скрежет зубов»[152]. Он и явился к людям как карающий судья: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся»[153]. Он сравнивал себя с разящей молнией, блистающей «от одного края неба… до другого края неба»[154].

Угроза Суда есть основное противоречие в идее Нового Завета, идее пришествия доброго Божества. Фактически Иисус не был добр; он рассчитывал на человеческую трусость, и страх был в его системе воззрений положительным качеством, необходимым условием спасения. (Может быть, это не имеет прямого отношения к теме, но по Луке, например, сам Иисус — человек очень осторожный и осмотрительный. Он тщательно конспирируется; посылая апостолов готовить тайную вечерю, «Он сказал им: вот, при входе вашем в город, встретится с вами человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним в дом, в который войдет он…»[155]. Он храбр в конце пути, но отвага как бы не принадлежит ему самому; он жертвует собой по велению Отца: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты»[156]. Булгаков трансформировал эту просьбу о помиловании себе в предупреждение Пилату, которое недавно приводилось: «А ты бы меня отпустил, игемон…» Еще более показательно, что в романе «какой-то прохожий с кувшином в руках» (729) фигурирует в истории убийства Иуды из Кириафа. Агент Иисуса превращен в агента римской полиции, точнее даже, в агента Афрания — человека, сильно смахивающего на Азазелло…)

Итак, мы рассуждали о страхе. Иисус не мог заявить: «трусость — один из страшных пороков», поскольку сам рассчитывал на человеческую трусость. Трансформация его в Мышкина и Иешуа, с их поразительным, безоглядным бесстрашием, символизирует стремление православия XIX века к образу безупречно доброго Божества (и, разумеется, стремление литературы к созданию законченного образа). Иешуа имеет моральное право на осуждение трусости, ибо он, в отличие от евангельского героя, сам не боится властей, никого не призывает «отдать кесарево кесарю» и никого не принуждает следовать за собой под страхом «плача и скрежета зубов».

1

М. М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975, с. 37.

2

А. Зеркалов. Евангелие Михаила Булгакова. Опыт исследования ершалаимских глав «Мастера и Маргариты». М., «Текст», 2003.

3

Ф. В. Фаррар. Жизнь Иисуса Христа. СПб., 1885 г.

4

Датируется по упоминанию об «архитектурном съезде» на с. 711. I съезд архитекторов СССР состоялся в 1937 г.

5

Иоганн Вольфганг Гете. Фауст. Пер. Б. Пастернака. М., «Худ. литература», 1969, с. 105. Далее цитаты из «Фауста» даются со сноской «Фауст», если не привлекаются другие переводы трагедии на русский.

6

Фауст, с. 318, 327.

7

Легенда о докторе Фаусте. М., «Наука», 1978.

8

Легенда о докторе Фаусте, с. 279.

9

Там же, с. 280.

10

См. об этом в «Евангелии Михаила Булгакова», глава «Пятое прочтение».

11

То же у Достоевского. В «Братьях Карамазовых» Алеша говорит брату перед судом: «Завтра ужасный, великий день для тебя: божий суд над тобой совершится…» (Ф. М. Достоевский. Собр. соч. в 10 томах. М., 1958, с. 104. Далее ссылки только на это издание).

12

Атеистическая пропаганда 30-х годов старательно поддерживала такую версию.

13

Чудеса претворения творил Христос. Параллели между Воландом и Христом отметил М. Йованович, «Евангелие от Матфея как литературный источник „Мастера и Маргариты“, в журн. „Зборник за славистику“ № 18, 1980, с. 109—123.

14

Эти тезисы подробно рассмотрены в «Евангелии Михаила Булгакова», в резюме второй части.

15

Если судить о Иешуа Га-Ноцри только по первой из «ершалаимских глав», т. е. по рассказу Воланда, это справедливо.

16

См. «Евангелие Михаила Булгакова», гл. «Пятое прочтение».

17

Эта линия подробно рассмотрена в «Евангелии Михаила Булгакова». См. гл. «Закон об оскорблении величия» и «Светильники».)

18

Иммануил Кант. Сочинения в шести томах. М., 1965, т. I, с. 508.

19

Так обычно и считается, что по Канту нет возможности доказать бытие Бога в терминах кантовского «чистого разума».

20

Д. Штраус. Старая и новая вера. СПб., 1907, с. 79.

21

Д. Штраус. Указ. соч., с. 78.

22

Евангелие Михаила Булгакова, гл. «Пятое прочтение».

23

Д. Штраус. Жизнь Иисуса. М., 1907.

24

Энциклопедический словарь Ф. Павленкова. СПб., 1909.

25

Д. Штраус. Жизнь Иисуса, с. 11.

26

Д. Штраус. Старая и новая вера, с. 20. Далее до конца главы страницы этой книги указаны в тексте, в скобках.

27

О «Жизни Иисуса» Д. Штрауса см. «Евангелие Михаила Булгакова», гл. «Пятое прочтение». О книге Фаррара см. там же, гл. «Шестое прочтение».

28

Собрание сочинений Владимира Сергеевича Соловьева. СПб., 1903, т. VII, с. 172. Там же приводится «известная эпиграмма» Шиллера о Канте:

Делать добро своим близким привык я, но только к несчастью

С радостью благотворю, сердцем их нежно любя.

Как же тут быть? Ненавидь их и полон враждою и злобой

Благотвори: лишь тогда будешь ты нравственно прав (с. 170).

29

Проф. Р. Ю. Виппер. Возникновение христианства. М., 1918, с. 105. Далее до конца главы страницы даются в тексте.

30

«Робинзон» Дефо используется очень отдаленно, но существенно. Мастер одинок, но спокоен, пока он сидит один в своем подвале. Он счастлив, когда появляется «Пятница» — Маргарита, однако с нею как бы врывается большой мир и начинаются бедствия.

31

Ф. М. Достоевский, т. 10, с. 177. Далее до конца главы страницы даются в тексте.

32

Н. Бубнов. Сборник писем Герберта как исторический источник, т. I. Спб., 1888. Работа названа в списке литературы к статье «Брокгауза».

33

Эдуард Мейер. Иисус из Назарета. Перевод с нем. и послесловие к переводу С. А. Жебелева. Петроград, 1923, 56 с.

34

Эдуард Мейер. Иисус из Назарета, с. 47.

35

Теология «Мастера» сложнее; здесь она лишь обозначается — в первом приближении.

36

Иисус из Назарета, с. 28, 29. Далее до конца главы страницы в скобках.

37

Ио. V, 27.

38

См. «Евангелие Михаила Булгакова», гл. «Закон об оскорблении величия», фрагмент из Тацита.

39

Фауст, с. 117. Далее страницы указываются в тексте в скобках.

40

Goethe. Faust, z. 2402. Здесь и далее немецкий текст «Фауста» дается с указанием номера стихотворной строки.

41

Гете. Фауст, часть первая. Пер. В. Брюсова. М. — Л., 1932, с. 71.

42

«Фауст», с. 411. Далее до конца главы страницы в скобках, в тексте.

43

Имя Азазелло и его слова: «Мессир, мне больше нравится Рим!» — вместе с обращениями «мессир» и «донна», возможно, являются указаниями на то, что Воланд имеет постоянную резиденцию в Риме. Такой поворот не неожидан — в православной и особенно в протестантской традиции очень принято отождествлять папский престол с сатанинским.

44

Энциклопедический словарь Брокгауз-Ефрон, 1900.

45

В Библии: Лев. XVI, 8. Упоминается также в апокрифической «Книге Еноха», VIII и в талмудической литературе. См. также статью «Азазель» в энциклопедии «Мифы народов мира». М., 1980.

46

Притч. XV, 10, 11.

47

Откр. IX, 5, 6.

48

Иов. XXVIII, 20, 22.

49

Откр. IX, 2.

50

Хромота Азазелло не может считаться приметой литературного персонажа — слишком их много, хромых чертей.

51

Н. В. Гоголь. Собрание художественных произведений в пяти томах. М., 1960, т. 1, с. 213. Далее до конца главы страницы даны в тексте.

52

Перевертень направлен именно против «Страшной мести», ибо в других вещах Гоголя символика еды приобретает противоположные значения. Например, колдун Пузатый Пацюк из «Ночи перед Рождеством» ест «за шестерых косарей», выпивает «почти по целому ведру», вовсю уписывает знаменитые галушки, а другое национальное блюдо, вареники, сами прыгают ему в рот. Знаки дьявола у Гоголя меняются от вещи к вещи; нам еще придется столкнуться с его непоследовательностью и эклектичностью.

53

Мф. XXVI, 26, 28.

54

Как и в других случаях, Воланд занимает традиционное место Христа.

55

Деталь, совпадающая с реквизитом «Мастера»: казнь злодея совершается у Гоголя в Карпатских горах, где «в бездонном провале грызут мертвецы мертвеца». Так в приговоре Ивана: «…и брошу я его с той горы в самый глубокий провал». Место казни Пилата в «Мастере» — по-видимому, Альпы; история, восходящая к средневековой поэме о Пилате, к легендам о «горе Пилата». Может быть, Булгаков все-таки объединил в своем воображении Альпы с Карпатами, отметив это фразой: «…Воланд, не разбирая никакой дороги, кинулся в провал» (799). Кроме того, в последней скачке по горам Бегемот титулуется «демоном-пажем». У Гоголя, также в горах, также в обстановке потусторонней, гигантский дух Ивана едет на коне по горам вместе с духом своего младенца, который неожиданно и, пожалуй, неуместно называется «младенцем пажем» (с. 244).

56

Мы имеем конкретное подтверждение того, что Булгаков помнил о таких обычаях: его Мольер носит почетное наследственное звание камердинера короля и иногда получает право раздевать короля при отходе ко сну.

57

Обстановка обеих сцен — второй ряд противопоставлений. Иуда был зарезан среди «одуряющего запаха весенней ночи», под тенью маслин, на «узорчатом лунном ковре» — в саду, где «гремели и заливались хоры соловьев».

58

Символика молнии разобрана в «Евангелии Михаила Булгакова», в главе «Пятое прочтение».

59

Лк. XVII, 24.

60

Лк. Х, 18.

61

Мы будем называть героиню «Фауста» Гретхен, а героиню «Мастера» — Маргаритой.

62

Гете. Фауст. Пер. В. Брюсова, с. 179.

63

«Афинские ночи» упоминаются в рассказе «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна». См.: М. Булгаков. Дьяволиада. — «Недра», 1925, с. 127, а также в других изданиях.

64

Гоголь, т. 2, с. 244. Далее до конца главы номера страниц даются в тексте в скобках.

65

Л. Н. Толстой. Воскресение, ч. 1, гл. 44. Цит. по: Собрание соч. в 14 томах, т. 13, с. 155.

66

Лев Толстой, по-видимому, дал молодому Булгакову импульс к осуждению социальных институтов и массовых заблуждений. Его влияние еще чувствуется в «Белой гвардии»; например, описание церковной службы; последний абзац этой вещи перефразирует первый абзац «Воскресения». Однако Булгаков пошел много дальше Толстого и в критике церкви, и в социологическом анализе общества в целом. К сожалению, в этой работе мы не можем сравнить их мировоззрение сколько-нибудь полно.

67

См., например, Гете. Фауст. — «Школьная библиотека». М., 1956, вступ. статья С. Тураева.

68

«Фауст», с. 407.

69

Там же, с. 255.

70

В фамилии ювелира слышен намек на знаменитого мастера Фаберже.

71

Тема фикции закона рассмотрена в «Евангелии Михаила Булгакова» применительно к «роману о Пилате».

72

«Фауст», с. 74.

73

«…Это — верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч свой» (Иов XL, 14.)

74

Члены свиты Воланда взаимозаменяемы в части отношений с внешним миром, например, все минимум по разу работают палачами. Это нельзя упускать из виду при анализе: основные действующие лица многофункциональны как драматургические герои; «Мастер» во многом сработан как пьеса.

75

Цит. по изданию: Эдгар Аллан По. Полное собрание рассказов. М., 1970. Номера страниц — в тексте, в скобках.

76

Э. А. По. Необыкновенные рассказы. М., 1908, кн. 7. Предположительно, Булгаков пользовался этим изданием.

77

Эпилог совершенно уж черно-смеховой. Рассказчик пытается стребовать с «трансценденталистов» расходы по погребению покойного приятеля, но «эти мерзавцы отказались его оплатить — тогда я вырыл тело мистера Накойчерта и продал его на мясо для собак».

78

Разумеется, Булгаков не позволил бы себе увлечься, если бы это не соответствовало художественной задаче.

79

G. A. Muller. Pontius Pilatus, der funfte Prokurator von Judaa und Richter Jesu von Nasareth. Stutgart, 1888.

80

«Современные философские проблемы художественной литературы. Научно-аналитический обзор», автор обзора к. ф. н. Галинская И. Л. Институт научной информации по общественным наукам АН СССР. М., 1981, с. 28.

81

А. К. Толстой. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1969, т. 2.

82

Там же, с. 7. Далее страницы указываются в скобках в тексте.

83

Там же, с. 74—101.

84

Там же, с. 102—125. Оба вспомогательных источника были написаны по-французски и несравнимо хуже «Упыря».

85

Воланд говорит Бегемоту: «Вылезай, окаянный ганс!» Это фаустианская аллюзия; Ганс-дурак упоминается в сцене «Погреб Ауэрбаха» (строка 2191). Ганс — персонаж, видимо аналогичный Ивану-дураку.

86

М. А. Булгаков. Собрание сочинений. Анн-Арбор, Ардис, 1983, т. 5, с. 119—210.

87

Там же, с. 144. Далее страницы в тексте, в скобках.

88

В булгаковской галерее микроадминистраторов Швондер — не из худших. В рассказе «Дом № 13» есть такая характеристика домкома: «Все три человека, которым досталась львиная доля Эльпитовских ковров» (т. е. ковров бывшего хозяина дома).

89

Несомненная гофманиада! У Гофмана уродца, «альрауна» Цахеса преображает фея, и уродец, не умеющий даже говорить, становится первым министром.

90

Понятие «бюрократия» применяется здесь не в хулительном смысле, а лишь обозначает хорошо организованную структуру управления.

91

М. Ю. Лермонтов. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1969, т. 1, с. 268.

92

Тема земного бессилия Бога была рассмотрена относительно подробно в «Евангелии…».

93

Пример последнего времени — удивительно беспомощная работа: Михаил Крепс. Булгаков и Пастернак как романисты. Анализ романов «Мастер и Маргарита» и «Доктор Живаго». Анн-Арбор, Эрмитаж, 1984.

94

Булгаков. Дьяволиада. М., «Недра», 1925, с. 45, 47.

95

Достоевский, т. 9, с. 294. Далее до конца главы страницы даются в тексте.

96

«Бунт Ивана Карамазова», как и многое в мировоззрении самого Достоевского, вызван тем, что христианская догма не содержит источника зла, равного по могуществу Богу. Очень точно сказал Эд. Мейер в цитированной уже работе: «…Проблему зла и человеческой греховности современное религиозное учение, поскольку оно отклоняется от прежнего догмата и оставило сатану в покое, устраняет, по мере возможности, из своего кругозора; оно довольствуется тем, что составляет себе представление о боге на основании этических требований, не задаваясь вопросом, как с этим примирить организацию реальной жизни» (цит. произв., с. 30). Возвращая сатану в этико-религиозную структуру, Булгаков как бы следует указаниям немецкого историка — но, как всегда, переворачивает их по-своему.

97

Виднейший литератор-утопист В. Маяковский написал, например, стихотворение «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру», 1928 г. Там отчетливо объясняется значение жилья: «Как будто пришел к социализму в гости»; концовка: «Влажу и думаю — очень правильная эта наша советская власть». Сравнение утописта Маяковского с антиутопистом Булгаковым вообще интересно. В пьесе «Клоп» Маяковский предсказывал, что через 50 лет, в 1979 г. клопов можно будет найти только в музее.

98

Достоевский, т. 5, с. 435.

99

Датировку (1571 г.) идентифицировать не удалось. Скорее всего, речь идет о каком-то из ранних литературных предшественников Гете по теме «Фауста».

100

Я — сатана, и ничто человеческое мне не чуждо.

101

Достоевский, т. 10, с. 166.

102

М. А. Орлов. История сношений человека с дьяволом. СПб., 1904, с. 37. Источник указан М. Чудаковой.

103

Книга Орлова оставила в «Мастере» и другие следы. От нее — грязная рубаха Воланда (дьяволу полагается служить «чертову мессу», надевая «грязнейшую рубаху») и еще кой-какие детали. Представляется интересным кредо Орлова о месте сатаны в сознании европейцев: «Христианство объявило злого духа „сатаною“ (т. е. противником), врагом благого божества, как бы противоположением божества. …И вот народ, все еще пропитанный духом своего древнего язычества, никак не мог… понять это новое воззрение на духа мрака и зла: для него он все еще был бог, и он служил ему, угождая ему в чаянии благодати» (с. 7). Не так важна культурологическая ценность этого мнения, но Маргарита и Мастер от Воланда «чают благодати». Ср. воззрения Д. Штрауса (6-я глава) и Эд. Мейера (10-я глава).

104

См.: М. М. Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1967.

105

Оборот «лет в тысячу» может иметь в контексте «Мастера» и самостоятельное значение. Он выглядит намеком на тысячелетнее Царство Божие, наступление которого ожидалось в раннем христианстве после второго пришествия Спасителя, т. е. в самом близком будущем.

106

О пророческом даре см. «Евангелие…», в главах «Лунный сон» и «Четвертое прочтение»; о трактовке слов Пилата — в главах «Личности» и «Отступление в источники».

107

См. «Евангелие…», глава «Предварительный итог» (Об интерпретациях).

108

См. «Евангелие…», главы «Второй пергамент», «Личности (продолжение)» и «Четвертое прочтение».

109

Иов I, 8.

110

В «Подростке» Макар Иванович прямо опровергает Зосиму: «…Невозможно сие!»

111

«Бесы» не рассматриваются по методологическим причинам: в тексте «Мастера» не найдены метки этого романа. Кириллов говорит: «Жизнь есть, а смерти нет совсем» (ср. слова Иешуа, 744), но трудно предположить, что Иешуа связан с Кирилловым.

112

Достоевский, т. 6, с. 424.

113

Подозреваю, что к концу жизни Гете ощутил двусмысленность своей первоначальной отсылки к «Иову» (ведь больше 20 лет прошло от первой публикации I части до окончания работы!), и насытил финальную сцену ангелами, блаженными взрослыми и младенцами, и поручил окончательный суд Богоматери.

114

«Фауст», с. 43.

115

Владимир Даль. Толковый словарь. М., 1955, т. 3.

116

М. Вебер. Протестантская этика. М., изд. ИНИОН, 1973, т. 2, с. 22, 23.

117

Достоевский, т. 10, с. 179.

118

См. 556: «Она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста». Не исключено, что здесь очередной перепев «Фауста»: перед явлением Мефистофеля доктор собирается отравиться.

119

Энциклопедический словарь Ф. Павленкова, ст. «Ариман», В современном написании — «Ахриман». Эд. Мейер, которого мы уже цитировали, считает Ахримана прототипом христианского сатаны, так же как всю христианскую идеологию полагает развитием зороастризма.

120

А. С. Грин. Собрание сочинений в 6 т. М., 1965, т. 5, с. 545—598. На участие «Фанданго» в «Мастере» указала М. Чудакова. Рассказ датирован 1927 г. (Сноски даются в тексте, в скобках.)

121

Бам-Гран фигурирует в «зурбаганских» рассказах Грина того же времени.

122

Чтобы не затягивать изложение, оставляю в стороне отметки сходства между Бам-Граном и Воландом — детали одежды, поведения и т. д. Например, у Бам-Грана «черно-зеленые глаза», а у Воланда «Правый глаз черный, левый почему-то зеленый».

123

Право человека, причем именно трудящегося, на первоклассную одежду, жилье и еду Булгаков декларирует в «Собачьем сердце».

124

Возможны более широкие обобщения. Многие вещи Грина утопичны — на свой лад, разумеется; например, его сказка «Алые паруса». Социалистическая же идеология в принципе является утопической.

125

Связки между Мастером и Кауром обозначены Булгаковым в обычной манере. «Я упал, вскрикнув от резкой боли в виске» (с. 575). Это переход Каура в трансцендентный мир Бам-Грана. Умирая физически, Мастер вскрикивает, и: «Он упал навзничь и, падая, рассек себе кожу на виске». Другая метка: Мастер лечится спиртом, как лечится герой Грина. Еще одна: Каур — полиглот, знающий четыре языка; Мастер — пять.

О боли в виске. Здесь целая система аналогий: Иван Карамазов говорит при явлении черта: «Я теперь весел, только в виске болит». Головная боль обозначает в «Мастере» контакт с сатаной. Ноет висок у Маргариты перед явлением Азазелло; у обоих любовников тот же левый висок ноет перед смертью; болит голова у Пилата и у Лиходеева.

126

Скорее всего, именно эта деталь вызвала у Булгакова истинное отвращение. В «Белой гвардии» упоминается «сдобный румын… волосы бархатные», ресторанный скрипач. Он подан, как собирательная точка скверны, наводнившей Город.

127

О «старых интеллигентах» — см., например, «Двенадцать стульев» И. Ильфа и Е. Петрова и особенно приложение к этому роману: «Прошлое регистратора ЗАГСа» (Собрание соч. М., 1961, т. I). Контакты между произведениями этих авторов и «Мастером» здесь не разбираются, несмотря на многие очевидные совпадения: тема поиска кладов, жилищный вопрос и многое другое. Дело в том, что совместное прочтение вещей Ильфа и Петрова с «Мастером» не дает для расшифровки романа ничего, кроме ощущения: Булгаков сатирически перефразирует их «идеологически выдержанную» сатиру. У них всегда виноват обыватель, желательно из «бывших», вина власти не затрагивается никогда. Сущностная асоциальность их сатиры выражена в том, что центральные антигерои помещаются вне общества, они изгои.

128

М. М. Бахтин. «Вопросы…», с. 597. Здесь приведена часть периода о пороге и «смежных с ним хронотопах лестницы, передней и коридора… улицы и площади…» у Достоевского. Эстетический анализ не входит в наши задачи, но в его ракурсе становится еще заметней сходство между Булгаковым и Достоевским в манере строения сюжета. Равным образом можно указать на то, что эстетика «Фанданго» организована вокруг хронотопа порога: двор и зал КУБУ, картина-дверь, буфет, ресторан.

129

См.: Мифы народов мира, т. 2, с. 393.

130

В. В. Маяковский. Собрание соч. в 12 т., т. 5, с. 162.

131

Достоевский, т. 10, с. 227.

132

Разговоры о Боге и высшей справедливости, ведомые Иваном Карамазовым, в какой-то степени дезавуируются местом — трактиром. В этом суть аналогии между Ершовым и Берлиозом. И между Булгаковым и Берлиозом: за одними столами сидели.

133

По-видимому, прототип Рюхина — поэт Александр Жаров. Игра слов в булгаковской манере: Жаров-Жарюхин-Рюхин. Жаров написал слова известной пионерской песни: «Взвейтесь кострами, синие ночи».

134

До столетней годовщины со смерти Пушкина на памятнике помещался вариант четверостишия, «смягченный» Жуковским. Чудовищная ирония в том, что слова о свободе и жестоком веке появились именно в 1937 г.

135

Э. Багрицкий. Стихотворения, 1956, с. 188.

136

Достоевский, т. 3, с. 492.

137

Лк. III, 17.

138

Лк. XXIII, 43.

139

По-видимому, 12000 лун — примерно 1000 лет — время, прошедшее после создания латинских поэм о Пилате. В поэмах описаны его мучения на горной вершине в Альпах. Это — очередной лукавый ход, отсылка к чисто литературному источнику. В «Евангелии…» отмечалось, что вся биография игемона построена только на них.

140

В сб. «Вопросы религии», вып. II. М., 1908, с. 223—384; номера страниц даются в тексте в скобках.

141

В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, 1880.

142

С. И. Ожегов. Словарь русского языка. М., 1960.

143

Достоевский, т. 9, с. 403—405.

144

Достоевский, т. 9, с. 27.

145

См. «Евангелие…», главу «Второй пергамент».

146

См. упомянутую статью М. Йовановича.

147

Я думаю, что, объединяя символику бандитского ножа с символикой жертвенного, Булгаков показывал свое отношение к принесению в жертву Спасителя, центральному символическому акту христианства; к хлебу, означающему тело Бога, и к вину, означающему кровь. Он не мог признать убийство благостным и спасительным символом.

См., например, пародию на претворение крови в вино при казни Майгеля.

148

Достоевский, т. 6, с. 42. Далее до конца следующей главы страницы даются в тексте, в скобках.

149

Прием перевода важнейших по сюжету частей действия в лакуны Булгаков применил в романе.

150

См. по этому вопросу: А. Зеркалов, В. Ротенберг. Трагедия абсолюта. — Журн. «Знание — сила», 1984, № 11.

151

Мф. VII, 12.

152

Мф. XXIV, 51.

153

Лк. XII, 49.

154

Лк. XVII, 24. Здесь приводится, разумеется, малая часть эсхатологических угроз. Из Луки выбраны высказывания, ассоциируемые с символикой Воланда.

155

Лк. XXII, 10.

156

Мф. XXVI, 39.


* * * | Этика Михаила Булгакова |