home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Наступило Рождество, пошли гулянки, пиры. Паны только первый день сидели дома, а потом как зарядили: и день и ночь в гостях. Тянут и Проценко с собой.

Христя скучает: будни были для нее более радостными, чем праздник.

– Ты не скучаешь, Христя? – спросил ее Проценко на пятый день Святок.

Христя тяжело вздохнула.

– Лишь бы вам было весело, – сказала она грустно.

Вечером Пистина Ивановна позвала его:

– Собирайтесь. Пойдем.

– Нет, я сегодня не пойду. Мне что-то нездоровится, – сказал он, стоя на пороге своей комнаты.

Пистина Ивановна пристально взглянула на него, потом перевела взгляд на Христю. Той показалось, что хозяйка побледнела. Она ничего не сказала и вскоре ушла вместе с детьми.

– Давай вместе чай пить. Хоть раз погляжу, как мы будем жить, – сказал Проценко.

В трех водах мыла свои руки Христя и все еще была недовольна, что они у нее не такие белые и чистые, как ей хотелось. Чай они пили в столовой. Сели за стол друг против друга.

Боже! Как она счастлива! В первый раз в жизни чувствовала себя равной ему, близкой. Как угорелая, она хватала то чайник, то снова бросалась мыть стаканы, они все ей казались не совсем чистыми. Сердце у нее замирает, от волнения дрожат руки, а он глядит на нее и смеется: и то, мол, не так, и другое...

– Ничего... – робко говорит Христя, – привыкну, буду настоящей хозяйкой.

– Посмотрим, посмотрим.

Только Христя налила чай, как услышала скрип кухонных дверей. Она так и обмерла.

– Пришел кто-то... Неужто хозяева?

Она испуганно озиралась по комнате.

– А хоть бы и они? Чего же ты боишься? – успокаивает ее Проценко. – Скажешь: чай наливала.

Христя помчалась на кухню. Чья-то черная фигура маячила в темноте.

– Кто это?

– Я... Григорий Петрович дома? – послышался грубый голос.

Она узнала Довбню.

– Дома... Нет!

– Как нет? А это кто сидит? – спрашивает Довбня, указывая на Проценко, сидевшего спиной к дверям.

– Они чай пьют.

– Ну так что? И я чаю не пил, вместе напьемся.

– Это Лука Федорович? – повернувшись, спросил Проценко. – Сколько лет, сколько зим! Что это вас так давно не видно? Пожалуйте сюда.

– А вы перешли в другую комнату?

– Нет. Тут хозяева чай пьют. Сегодня они рано ушли в гости, а я остался дома. Чтобы не нарушать заведенный порядок, пошел сюда чай пить... Пожалуйте, милости просим, – сказал он Довбне, который отчего-то топтался в кухне.

– Пусть пальто здесь полежит. Никто его не украдет? – нерешительно обратился Довбня к Христе.

– Кто ж его возьмет? Славу Богу, у нас воров нет.

– Кто его знает? Может, какой-нибудь солдат зайдет? Теперь их в городе до черта.

– Что ж ему тут делать?

– А может – к тебе.

Христя вскипела.

– Я не такая, как Марина. Ко мне никто не ходит, – гневно сказала она, но Довбня уже ушел в столовую и не слышал ответа.

Опечаленная, села она на скамью и подперла рукой щеку. Сквозь приоткрытую дверь из столовой прорывалась узкая полоска света, стлавшаяся по черному полу. Христя глядела на эту полоску, а досада и тоска все больше овладевали ею... Там за дверью остался ее недопитый чай – первый стакан, который она собиралась выпить вместе со своим любимым... Вот и напилась! Принес же черт этого проклятого пьяницу. Надоело по шинкам шататься, так еще и людям покоя не дает, думала Христя, и слезы навернулись на ее глаза.

– Христя! – услышала она голос Проценко.

Две крупные слезинки, точно бусы, скатились по ее щекам.

– Христя!

– Что вам?

– Иди налей нам чаю.

Христя молча вошла в комнату, налила чай и повернулась, чтобы уйти.

– Куда ты? Чаю не хочешь? – спросил Проценко.

– Да она плачет, – сказал Довбня.

– Плачет? Отчего?

Христя убежала в кухню.

– И с чего это она? – удивился Проценко. – Была такой веселой... Смеялась, когда чай наливала, а тут сразу – на тебе!

– Не обидел ли я ее? – сказал Довбня.

– Чем?

– Я ей сказал: кабы солдаты мое пальто не украли. А она мне: какие? – Может, говорю, к тебе ходят.

– Так вот оно что... – сказал Проценко и бросился в кухню.

Христя, всхлипывая, жаловалась ему:

– Разве я вожусь с солдатами, что он мне ими глаза колет?

– Глупая, я же только так сказал, – утешал ее подоспевший Довбня.

– А зачем такое говорить?

– Ну, ладно. Он больше так тебе не скажет. Умойся и иди к нам, – сказал Проценко, досадуя в душе на Довбню.

– Я, ей-Богу, не думал ее обижать, – оправдывался Довбня. – Сорвалось с языка, а она... И Марина такая же... Знаете, зачем я к вам пришел?

– Нет.

– Женюсь. Пришел на свадьбу звать... Придете?

– Почему же нет? На ком женитесь?

– Да на Марине ж!

Проценко вытаращил глаза.

– Как это? Марина ведь уехала.

– А теперь вернулась.

– Каким образом?

– Жаль мне ее стало. Пропадет... И написал ей, чтобы приехала.

– Когда же свадьба?

– А вот после водосвятия.

– Удивительно! – задумчиво произнес Проценко.

– Все удивляются, кому я ни говорю. «Пропал человек, – говорят, – учился, на дорогу вышел, а теперь надел себе петлю на шею...» Чудны?е люди! – глухо сказал Довбня, затянулся папиросой и выпустил густую струю дыма, окутавшую его. – А впрочем, – послышалось из-за облака дыма, – не чудные, а лукавые, подлые! Разве они не знают, что такое честная жизнь? Наделали разных перегородок, разделили людей и толкутся в тесноте; морочат голову, разбивают сердце, прячут свои мысли и стремления, не живут, а мучаются, седеют, и все это называют жизнью! А попробуй им противиться, сделай что-нибудь такое, что не вяжется с их проклятыми обычаями, они сразу завопят: нельзя! Не годится!.. А почему нельзя? Потому что в их кругу это не принято... Ложь! Плевать на них! Все хорошо, что приносит человеку счастье, делает его лучше, выше! Вот что значит честно мыслить, не лукавить с самим собой!.. И какое им дело до меня? Разве не они погубили мои лучшие стремления? Подлецы! Они не видели, как разрывалось мое сердце... не поддерживали меня, когда я шатался и падал... Так какое же вы имеете право судить меня, хорошо я делаю или плохо? Другое дело, если б я нанес ущерб обществу... А ведь этот поступок касается лично меня. Вы говорите: женись на благородной, а для этого стань попом. А мне не нужны ваши благородные и ваши попы, которые проповедь Христа превратили в ремесло. Плевать мне на все это. Буду жить так, как считаю нужным.

Проценко усмехнулся.

– Да постой же, – сказал он Довбне. – С кем вы воюете? Со мной, что ли?

– Нет... я знаю, что вы выше этих лавочников, которые готовы на каждом шагу осудить порядочного человека. Если б вы были таким же, я бы вам всего этого не говорил.

– Отчего же вы сердитесь?

– Досадно, черт побери... Всем до меня дело, у всех я в зубах навяз... Одни пристают: «Вы женитесь на простой девке?» А хоть бы и женился? Так что? Я стал кому-нибудь поперек дороги? Мешаю ему жениться на барышне? Был сегодня у отца Николая... Кланяется вам попадья. «Если увидите его, спросите, почему это он пропал, глаз не кажет?»

– Да так: то нездоровится, то некогда, – сказал Проценко, поморщившись.

– Мне все равно, я думал, что она в самом деле из себя что-то представляет, а убедился, что она пустая кукла, и все!

Проценко собирался что-то сказать, но Довбня остановил его взмахом руки.

– Погодите! Я все докажу вам. Прихожу я сегодня к нему, чтобы условиться насчет венчания. С отцом Николаем мы толковали недолго, только по-дружески он содрал с меня двадцать пять рублей за венчание. Черт с ним, думаю. И ему надо жить. А тут и попадья вмешалась. «На ком, – говорит, – женитесь? Неужели на простой девке?» – «Да, – говорю, – на простой...» Она сморщила нос, точно к нему что-то гнилое поднесли. Поглядел я на нее и говорю: «Куколка вы, куколка! А вам очень уютно живется в вашем гнездышке?» Она вздохнула. «А все-таки, – говорит, – не променяю свою жизнь на мужицкое житье». – «Ну живите по-своему. А мне не мешайте». – «Да я, – говорит, – ничего. Только вы учились, у вас другие навыки... а она – мужичка...» Я только махнул рукой – горбатого могила исправит. Слепорожденный никогда не увидит света. Расстроила она меня, никак не могу успокоиться...

– Да стоит ли? Вы же знаете, что она губернская барышня. Ну, и плюньте!

– Плевать? – крикнул Довбня. – Если б она была одна, а то все такие! И ведь придется с ними жить. Не каторжные мы, прости Господи, чтобы запереться в четырех стенах. Надо же когда-нибудь к людям пойти и к себе их позвать. Как же нам с ними жить, скажите, пожалуйста? Они будут тобой пренебрегать, насмехаться, хотя сами никакого уважения не заслуживают. Не то меня страшит, что я не сумею устроить свое счастье, а то, что люди станут на моем пути к нему, постараются отравить его... А все-таки я женюсь! Пусть их всех черт возьмет!.. Дайте же мне чаю.

– Христя, чаю! – сказал Проценко.

Вошедшая Христя, понурившись, начала разливать чай.

Довбня искоса взглянул на нее.

– Ты, вижу, еще сердишься. Я не знал, что ты такая обидчивая. Ну, прости и послушай, что я тебе скажу. Ты знаешь Марину? Она, кажется, твоя подруга?... Так приходи же на свадьбу.

Христя налила чай и молча вышла из комнаты.

– Молчишь? Сердишься? Ну и сердись, Господь с тобой! – сказал Довбня и снова закурил.

Вскоре он поднялся, собравшись уходить.

– Прощайте.

– Куда же вы?

– Надо идти. Марина одна дома, скучает. Так не забудете, придете?

– Когда?

– В первое воскресенье после водосвятия.

– Спасибо, приду.

Довбня ушел.

– А ты, глупенькая, рассердилась и чай пить не захотела, – сказал Проценко, проводив Довбню.

– Зачем же он плетет такое?

– Вот женится – переменится.

– А кто за него пойдет?

– Марина... он ведь пришел на свадьбу нас пригласить.

– Он женится на Марине? Будет вам...

– Да это же правда.

За чаем она еще несколько раз принималась расспрашивать Проценко о женитьбе Довбни. Ей казалось это невероятным, да и не хотелось верить. Она уже забыла о своей недавней обиде на него. Он казался ей теперь лучше и выше.

– Если он в самом деле женится, то сделает хорошее дело, – сказала она.

– А что?

– Не пропадет девка зря. Да и за ним присмотрит.

– Что-то мне не верится, чтобы Марина за ним присматривала. Не такая она, – сказал Проценко.

– Разве она не такой человек, как все? – обиженно спросила Христя.

Проценко не ответил. Вскоре он ушел к себе в комнату, сел за книгу, а Христя, моя чайную посуду, все думала о Марине и Довбне... Он на ней женится... А кто она? Простая девка из села... А Довбня – паныч, хоть и с изъяном. Грыць даже считает его умным человеком... И вот он женится на Марине. Странно, удивительно... А впрочем, что тут особенного? Понравились друг другу, и все. Ну, если б Грыць на мне женился?... Разве б я его не любила, не оберегала? Еще как бы любила!..


Миновали рождественские Святки. Прошло и Крещение. Оно выпало как раз на четверг, а в воскресенье свадьба Марины.

– Неужели вы пойдете? – спросила Пистина Ивановна своего квартиранта.

– Обещал. Надо идти.

Пистина Ивановна криво усмехнулась, но ничего не сказала.

В воскресенье Проценко сразу после обеда собрался и ушел. Венчание было назначено на вечер. Христя готова была полететь вслед за ним. Ей так хотелось посмотреть, как Марина будет стоять в церкви в подвенечном платье. Но идти нельзя – работы много, а тут еще барыня надумала булочки к чаю печь – на завтра пригласила к себе гостей. Надо заранее все приготовить. С вечера поставить, закваску положить, к утру замесить и разделать, чтобы сразу же и печь. Христя просеивает муку, а перед глазами у нее церковь, венчание... Никак из головы нейдет! «Хоть всю ночь спать не буду, дождусь Грыця; он расскажет, как все было», – думает Христя, взбалтывая закваску.

– Будет уже, процеди, – говорит хозяйка.

Христя исполнила ее приказание.

– Поставь же на печь, пусть выстоится. И спать ложись пораньше. В полночь надо закваску положить, чтобы к утру тесто поднялось. И я встану, – говорит хозяйка.

Все легли спать раньше обычного. Легла и Христя. Но мысли о свадьбе не покидают ее, гонят сон от изголовья. Боже, как медленно идет время, кажется, конца ему нет!

Наконец Христя услышала стук в окно. «Он, он, Грыць, сейчас все расскажет...» Христя бросилась в сени открывать дверь.

Она не ошиблась. Это был Проценко. Только она открыла дверь, как он сразу ее обнял.

– Идем скорее ко мне, – шептал он, обдавая ее винным перегаром.

– Пани скоро встанет, – говорит Христя.

– Зачем?

– Тесто ставить на булочки.

– Чертовы булочки!

– Что ты! Это же святой хлеб!

– Какой там святой? И свинья, по-твоему, святая, если человек ее ест?

– Так то свинья, а это – хлеб.

– Ну, пусть будет по-твоему. Только идем. Пришлось на свадьбе выпить, силой заставили. Идем, голубка. Ты лучше всех...

И, не дав ей запереть дверь, увлек в свою комнату. Христя и не очень сопротивлялась. Ей так хотелось поскорее услышать обо всем, что было на свадьбе.

– Марина какой была, такой и осталась, – шлюха, да и только, – сказал Проценко. – Довбня несчастный человек.

– Вот уже и несчастный! Чего? Вы сами говорили, что счастье не разбирает, кого хочет, того и обласкает.

– Ну с Мариной счастья не найдешь. Оно от нее, как от смерти, убегает. Какое счастье с шлюхой?

– А кто виноват? Вы же и делаете нас такими.

– Не в том дело. Она по натуре такая. Я б ее и на порог к себе не пустил, а тебя люблю... – и он горячо ее поцеловал.

Христя замерла в объятьях.

– Грыць! Любимый мой! – сказала она, забыв обо всем на свете – и о Марине, и о Довбне, и о тесте для булочек.

А тем временем хозяйка проснулась. Она зажгла свет и поспешила в кухню. Там сразу полезла на печь, где стояла закваска. «Где же Христя? – думает Пистина Ивановна. – Ее нет ни на печи, ни на нарах. Может, вышла на двор и дверь даже не закрыла за собой... Ну, пусть только войдет...»

А Христи все нет. «Что за черт», – думает хозяйка. Она выбежала в сени и увидела, что наружная дверь заперта.

– Где же она? – вслух произнесла Пистина Ивановна. – Странно! И вора не было, а девку украли! Христя! – крикнула она.

А Христя давно уже стоит у двери и ждет не дождется, чтобы хозяйка ушла к себе. «Вот так дождалась!» – думает она, и сердце у нее готово выскочить из груди.

– Где же она в самом деле? – сердито крикнула хозяйка и даже под нары заглянула.

«Теперь я знаю где!» – немного погодя мелькнула у нее мысль; она направилась будто в комнаты, но потом остановилась и спряталась за печь.

Христя на цыпочках выскользнула в кухню.

Не успела она закрыть за собой дверь, как из-за печи показалась хозяйка.

Лицо у нее было бледно, а глаза как угли горели.

– Где ты была? – крикнула она не своим голосом.

Христя, понурившись, молчала.

– Где была, спрашиваю? – еще громче крикнула хозяйка. – Бесстыдница! Тихоней прикидывалась. Недотрога! А сама на шею бросается!

Христя замерла. Только по-прежнему бешено колотилось сердце в груди.

А хозяйка одно долбит:

– То-то я примечаю, что он так любит в гости ходить, а теперь его из дому не вытянешь. Вот почему ему нездоровится. А ты?... Подлая!

Христя подняла голову. Лицо ее побелело, губы дрожали.

– Почему же я подлая? – спросила она.

– А это не подлость – к панычам ходить?

– А вы? Вы? – тихо спросила Христя.

Хозяйка, точно ошпаренная, вся задергалась.

– Что я? Говори!

– Вы же сами давали ему руку целовать.

– Шкура-а-а! – крикнула разъяренная хозяйка и ударила Христю по щеке. Словно кумач, раскраснелась щека от удара. Христя громко закричала.

– Докажи, шкура! – крикнула хозяйка, схватив Христю за волосы.

Христя, как сноп, повалилась на пол.

– Что здесь такое? – спросил вбежавший хозяин.

– Вон! Вон! – визжала Пистина Ивановна, толкая ногой Христю.

– Господь с тобой! Опомнись! – крикнул пан и, бросившись к жене, с трудом оттянул ее от Христи.

– Она... она... – вырываясь из его рук, кричала пани. – Погань! Дрянь! К панычу ходит... И еще смеет... я помешала ей вылеживаться на его постели... такое сказать про меня...

Закрыв лицо руками, Пистина Ивановна заголосила. Дети, услышав плач матери, тоже заревели. Поднялся шум, гам.

А что же Проценко?

Он лежал в постели и слышал, как Пистина Ивановна ударила Христю. Сердце у него защемило. Он соскочил на холодный пол. «Вот еще проклятые, насморк из-за них поймаешь», – сердито проворчал он, снова лег, укрылся с головой и силился уснуть.

До самого утра Пистина Ивановна продолжала браниться.

А Христя забралась на нары, уткнулась головой в подушку и неутешно плакала.

На заре пан один пошел на базар, но пробыл там недолго. Вернувшись, он привел с собой какую-то молодицу.

– Хватит тебе валяться, – сказал он Христе. – Вот тебе твоя плата, и уходи. Мне таких не надо.

И швырнул Христе деньги.

– А ты гляди, чтобы она нашей одежды не унесла, – сказал он молодице. – Все, что на ней, – наше. Пусть свое надевает и уходит.

Когда пан скрылся в комнате, Христя поднялась. Две трехрублевых бумажки лежали около нее.

Она взяла их, судорожно смяла в руке и крикнула в отчаянии:

– Куда же я теперь пойду?

– На улицу, куда же еще? – гнусавым голосом ответила молодица.

Христя пристально взглянула на нее, и слезы у нее сразу высохли. Что-то обдало ее сердце холодом. Она впервые почувствовала и поняла, что жалости ей ждать не от кого. Машинально поднялась, переоделась и, пошатываясь, как пьяная, вышла из дому.

Пистина Ивановна заболела. Так и не собрались гости в назначенный день; кой-кого предупредили, другие услышали о ее болезни и сами не пришли.

У Проценко был сильный насморк, и он не выходил из комнаты. Ему туда приносили чай, обед, пока он не поправился и не переехал на другую квартиру.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ | Гулящая | ГЛАВА ПЕРВАЯ