home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

Ужасные «если» накапливаются.

Уинстон Черчилль

Новость о высадке десанта в Галлиполи была передана в печать для опубликования лишь через два дня после события, и в Англии она не вызвала большого возбуждения. «Тайме» 27 апреля в передовой статье изложила дело очень четко: «К новости о том, что ожесточенные бои во Фландрии, начавшиеся в четверг 22 апреля, продолжаются с неутихающей яростью, добавилась другая: о том, что союзные войска высадились в Галлиполи. Но свежий интерес к этому предприятию не должен отвлекать нас от того, что есть и будет решающим театром военных действий. В своих мыслях мы прежде всего должны быть там, на изогнутой, но неразорванной линии фронта на Западе».

Началась новая и ужасная фаза войны в Европе. В том самом сражении, которое описывала «Тайме», немцы впервые использовали отравляющий газ. За этим скоро последовала новость о прорыве русского фронта в Галиции и неудаче британского наступления в Обер-Ридж во Франции. Битва за Обер-Ридж была типичной для боев, которые происходили на Западном фронте в течение последующих трех лет: сэр Джон Френч атаковал германские оборонительные укрепления на участке длиной две мили, и атака длилась до наступления ночи, при этом потери составили 11 000 человек. Не было завоевано ни одного метра чужой земли.

Причиной этой катастрофы считалась нехватка артиллерийских снарядов. «Британские солдаты, — писала „Тайме“, — напрасно умирали в воскресенье на Обер-Ридж, потому что недоставало снарядов. Правительство, однозначно не сумевшее организовать наш национальный потенциал, должно нести свою долю серьезной ответственности».

Но в эти недели на общественное мнение Англии наиболее глубокое впечатление произвела гибель «Лузитании». Корабль был потоплен 7 мая подводной лодкой «U-20» у ирландского побережья, и при этом более половины из 2000 пассажиров погибло. Теперь было очевидно, что враг был готов опуститься до любого варварства, а древняя идея, что мирное население не должно страдать в войне, умерла навсегда. С этого момента ненависть к Германии возросла в Англии до степени, какой она вряд ли достигала во Вторую мировую войну, кроме, возможно, периода разгара бомбардировок летающими снарядами в 1944 году. Месть, стремление убить немцев стали главной идеей, и вместе с этим росло ощущение в обществе, что правительство Асквита действует некомпетентно, что война вместо того, чтобы быть короткой и победоносной, может оказаться долгой и проигранной. Если были нужны снаряды, чтобы выбить врага из окопов во Франции, то почему их не хватает? Почему нельзя снять угрозу от подводных лодок? Почему до сих пор над Лондоном летают цеппелины? В сравнении с этими проблемами новое военное предприятие против турок в Галлиполи казалось весьма незначительным и очень далеким.

К тому же в начальные дни до общества доходило очень мало информации о Галлиполийской кампании. Прошел целый месяц, пока «Illustrated London News» смогла опубликовать фотографии с полуострова, а официальные коммюнике мало чем могли помочь. В Англию из Франции шел поток солдат, либо раненых, либо на отдых, и их рассказы об окопной войне были в мыслях у каждого. А Галлиполи находился в трех тысячах миль, и ни один солдат оттуда не приезжал пока в отпуск в Англию, не говоря об Австралии и Новой Зеландии. В огромной степени заполнение этого вакуума падало на долю военных корреспондентов.

Китченер в принципе был противником военных корреспондентов, и с некоторой неохотой он разрешил английским газетам послать с экспедицией одного человека, Эллиса Эшмид-Бартлета. С момента своего прибытия у Эшмид-Бартлета начались проблемы. Гамильтон, хотя и относился к нему по-дружески, не разрешил ему отправлять ни одной корреспонденции до того, как его собственные официальные доклады не достигнут Лондона, а это иногда означало задержки в несколько дней. Цензор не допускал никакой критики в адрес проведения операции. Участь Эшмид-Бартлета временами казалась незавидной. Он высадился в заливе АНЗАК вскоре после первой атаки, надев по известным ему одному причинам зеленую шляпу, и тут же был арестован по обвинению в шпионаже. Австралийцы уже были готовы его расстрелять, когда случайно какой-то матрос, знавший его, поручился за корреспондента. Вскоре после этого он чуть не утонул, когда корабль, на котором он плыл, был торпедирован. Вторым и последним английским корреспондентом в Галлиполи был человек из Рейтер, который был ограниченных способностей из-за сильной близорукости, ибо он видел не далее ста метров.

Собственные доклады Гамильтона лорду Китченеру вначале были окрашены в оптимистические тона. «Благодарение Богу, успокоившему море, — писал он 26 апреля, — и королевскому флоту, который доставил на берег наших ребят так же хладнокровно, как на регате, также благодаря неустрашимому духу, который проявили оба рода войск, мы высадили на берег 29 000 человек, столкнувшись с отчаянным сопротивлением». 27 апреля он опять пишет: «Благодаря погоде и прекрасному духу наших войск все идет хорошо».

В то же время произошли крупные события. В ночь после высадки АНЗАК эсминцы приближались к берегу и направляли свои прожектора на скалы, чтобы не позволить туркам совершить внезапный налет в темноте. Затем утром «Куин Элизабет» и два других линкора поделили между собой вражескую линию фронта и настолько интенсивно обстреляли их, что на какое-то время казалось, что холмы извергали огонь, словно действующие вулканы. В воздух поднялись наблюдатели на воздушных шарах до высоты, откуда они могли видеть ту сторону полуострова, и один удачный выстрел «Куин Элизабет» уничтожил грузовое судно в Нэрроуз на удалении семи миль. В то же время крейсеры подходили к берегу так близко, что морякам было видно, как турки бегали по возвышавшимся скалам, а турки, в свою очередь, вели снайперский огонь по британским офицерам, стоявшим на палубе. Турки могли причинить боевым кораблям лишь незначительный ущерб, но они вели постоянный артиллерийский огонь по берегу, и каждое судно, пытавшееся достичь берега с запасами и подкреплениями, должно было пройти сквозь завесу рвущейся шрапнели и пулеметного огня. Под этим заградительным огнем солдаты доминиона вели бои за собственное выживание.

Бои были исключительно ожесточенными, потому что на этой стадии ни одна из сторон не имела реального представления, что она может и что не может, и поэтому оба командующих отдавали сражению все, что имели. Кемаль все еще был убежден, что может загнать союзников в море до того, как они окопаются, в Бёдвуд все еще был настроен продвигаться вперед. Часто турки шли в атаку прямо на линии АНЗАК, и в наполовину вырытых траншеях вспыхивали рукопашные бои. Прошло три таких дня, пока соперничающим командирам стало очевидно, что оба они исходят из ложных предпосылок: солдат АНЗАК нельзя вытеснить, точно так же те не могут продвинуться вперед. Какие-то тысяча квадратных метров территории переходили из рук в руки, а плацдарм продолжал существовать, переполненный и стесненный, простреливаемый сверху в каждой точке, но все равно непоколебимый. В ночь на 27 апреля напряжение боя ослабло, и обе стороны отвели войска для отдыха и накопления сил.

Что-то похожее, но в больших масштабах происходило на мысе Хеллес на юге. На следующий день после высадки деревня Седд-эль-Бар была взята, разбросанные плацдармы воссоединились, а турки отошли по всей линии фронта. Гамильтон рассудил, что жизненно важно взять Ачи-Баба до того, как Лиман перебросит подкрепления сюда, на самый юг полуострова, и 28 апреля началось генеральное наступление, где на правом фланге находились французы, а на левом — британцы. Удалось продвинуться вглубь на расстояние около двух миль при возрастающем сопротивлении противника, а затем все остановилось.

Солдатами овладело крайнее утомление. Многие из них оставались без сна две и даже три ночи, а продукты, вода и боеприпасы уже подходили к концу. «Ривер-Клайд» прочно стоял на якоре у Седд-эль-Бар, но все позиции союзников находились под огнем турецких пушек с противоположной стороны пролива и самого полуострова. Основная часть войск Гамильтона уже находилась на суше, но плацдармы все еще были похожи на сцены гигантских кораблекрушений, сопровождавшихся огромными кучами материалов и военного снаряжения, разбросанных во все стороны, и, пока не будет наведен какой-то порядок — когда войска отдыхают и снабжаются, — не было возможности для возобновления наступления. 28 апреля весь боевой порыв был утрачен, а стрельба вдоль линии фронта стала утихать.

Таким образом, в самом начале Галлиполийской кампании сложилась схема действий: бой, ответные действия и тупик. Цель определена, попытка совершается, и до успеха рукой подать. Ачи-Баба уже овладел умами всех. Он возвышался на горизонте всего лишь в одной-двух милях отсюда, но был столь же далек, как сам Константинополь. В любом отношении эта гора не впечатляла, ибо ее высота была всего лишь 210 метров, а склоны полого опускались к Эгейскому морю через приятный для глаза пейзаж из оливковых деревьев, кипарисов и разбросанных ферм. Но Гамильтон был непреклонен в стремлении взять ее. Поднявшись на гребень, он полагал, его пушки будут простреливать пролив до Нэрроуз, а вражеская оборона на юге лопнет. 28 апреля его позиция была особенно печальной. Он знал, что время истекает. Он видел перед собой гору, и, имея еще одну свежую дивизию — может, даже бригаду, — он знал, что может взять ее. Но не было свежих дивизий или бригад, все, что у него было, уже было брошено в бой, а на данный момент его люди были так измотаны, так потрясены и дух их так подорван потерями, что они уже ничего не могли сделать. И поэтому он вернулся к вопросам, которым было суждено повторяться с того времени: не попросить ли у Китченера подкреплений? А если Китченер согласится их прислать, прибудут ли они вовремя?

Еще до того, как экспедиция отправилась в плавание, не было взаимопонимания в вопросе подкреплений. Отношение Китченера, и Гамильтон великолепно это сознавал, было таким, что он дал для Галлиполи максимум возможного, и Гамильтону надо довольствоваться этим. И потому скромные просьбы Гамильтона либо отклонялись, либо оставались без ответа. Все-таки в конце концов Китченер смягчился. 6 апреля он послал телеграмму сэру Яну Максвеллу, командующему Египетским гарнизоном: «Вам надлежит отправить из Египта любые войска, которые можно выделить, или даже отдельных офицеров или солдат, которых сэр Ян Гамильтон может пожелать для Галлиполи... Эта телеграмма будет переслана вам сэром Яном Гамильтоном».

Гамильтон ничего этого не знал. Это осталось одной из загадок кампании, что телеграмму ему так и не отправили или, может быть, ее копия была утеряна. И вот сейчас, 28 апреля, когда все планы первой атаки нарушены, когда измотанная армия застряла чуть ниже гребня Ачи-Баба, несколько свежих дивизий без пользы топчутся в Египте.

Не от Гамильтона, а от адмиралов Китченер впервые узнал, что ситуация становится критической. На следующий день после высадки адмирал Гепратт прислал депешу с просьбой немедленно прислать подкрепления, а вслед за ним де Робек прислал рапорт, из которого было ясно, что армия переживает серьезные трудности. Черчилль и Фишер перехватили сообщение де Робека, как только оно поступило в Адмиралтейство, и переслали его Китченеру в военное министерство. Фельдмаршал явно был весьма удивлен. Насколько ему было известно, говорил он, все там шло хорошо. Гамильтон ни разу не просил подкреплений. Тем не менее, он тут же дал распоряжение Максвеллу в Египет грузить на корабли 42-ю дивизию для отправки на полуостров вместе с индийской бригадой — той самой бригадой гурков, которую Гамильтон безуспешно выпрашивал месяц назад. В это же время французы пообещали посадить на корабли еще одну дивизию в Марселе.

Услышав эти новости, Гамильтон записал в дневнике: «Bis dat qui cito dat»[15]. О, справедливейшая пословица! Сегодня один свежий солдат в Галлиполи стоит пятерых, плывущих по Средиземному морю, или пятидесяти, слоняющихся по Лондону в войсках метрополии. Дома они тщательно суммируют цифры — я их знаю — и объясняют премьер-министру и старым крикунам с некоторым благодушием, что мне 60 000 действующих штыков вполне достаточно — при условии, что они британские, — чтобы свергнуть Турецкую империю. Так было бы, если бы я их имел, или около этого, на передовой линии. Но что же мы имеем на самом деле? Ровно половина моих «штыков» тратит целую ночь, чтобы доставить воду, боеприпасы и материалы с берега до линии фронта. Другая половина моих «штыков», остающаяся на передовой линии, всю ночь вооружена в основном лопатами, отчаянно вгрызаясь в землю. Время от времени там вспыхивают адские бои, но это привходяще и приносит отдых».

Пока союзники ожидали прибытия подкреплений, на поле боя установилось трехдневное затишье. Солдаты продолжали окапываться. На передовой линии расцвели очаровательные весенние цветы: подсолнечник, алые маки, тюльпаны и дикий тимьян. Поднялся сильный шторм, и армия оказалась отрезанной от флота, ее важнейшей артерии, связывающей с внешним миром. Но это было последнее дыхание зимы, на Самофракии начал таять снег, и море посветлело до чудесной прозрачной летней синевы. 30 апреля Гамильтон перенес свой флаг с «Куин Элизабет» на «Аркадиан», и, таким образом, его штаб впервые собрался в одном месте. На госпитальных судах в Египет было отправлено около 5000 человек, а погибших похоронили.

Лиман фон Сандерс тоже занимался экстренной реорганизацией. Одна из азиатских дивизий была переброшена на лодках через пролив на полуостров, а 30 апреля еще две дивизии были посланы по морю из Константинополя. Сейчас у него насчитывалось семьдесят пять батальонов против пятидесяти семи у Гамильтона, и Энвер приказал провести полномасштабную атаку на мыс Хеллес. Замысел был жестоким: солдаты в первой линии атаки должны были наступать с незаряженными винтовками, так что они были вынуждены пробиваться штыками прямо к окопам союзников, а другие части несли с собой воспламеняющиеся материалы, чтобы сжечь на берегу британские корабли. 1 мая в 22.00 три дня относительного затишья были прерваны залпами турецкой артиллерии по всему фронту на мысе Хеллес, и сразу же после этого вражеская пехота выскочила из-за брустверов окопов.

В 1915 году, будь то в Галлиполи, во Франции или где угодно, для солдат, атаковавших в таких условиях, не оставалось никаких шансов. И невозможно следить за запутанными событиями следующей недели без ощущения безнадежности в этих бессмысленных потерях. Турки атаковали три дня подряд, и, когда ничего не достигли, когда появились их санитары с носилками под флагом Красного Полумесяца, чтобы подобрать раненых и захоронить убитых, настала очередь Гамильтона.

5 мая к нему пришли подкрепления из Египта, и, кроме того, он забрал 6000 человек у Бёдвуда и перебросил их в британские окопы на мысе Хеллес: в общей сложности группировка насчитывала 25 000 человек. 6, 7 и 8 мая бои продолжались с таким же, что и раньше, героическим отчаянием. «Барабаны и горны дадут сигнал к атаке», — объявил генерал д'Амад французам, и они вышли в своих ярких светло-голубых мундирах и белых пробковых шлемах, представляя четкую до боли цель на фоне серо-коричневой земли. Каждый день они намеревались взять Ачи-Баба. Каждую ночь, когда они завоевывали каких-нибудь 300 метров на одном участке и ничего — на другом, на следующий день намечалась новая атака. К каждой новой атаке штаб готовил детальные приказы, но часто происходило так, что командиры на фронте эти приказы получали только рано утром, за час или два до начала атаки. Скоро, однако, перестало иметь значение, были ли разосланы приказы или нет, потому что солдаты были слишком измотаны, чтобы понимать их, настолько сбиты с толку, что могли лишь молча идти под пулеметный огонь. Дичайшая нереальность появлялась между желаниями командиров и условиями настоящего сражения на побережье. Бой вырабатывает свои собственные правила, и генералам бесполезно приказывать солдатам атаковать ту или иную цель, там не было целей, кроме самого врага. Это стало примитивным упражнением в убийстве, и в конечном итоге все приказы сводились всего лишь к одному-двум очень простым утверждениям: либо атаковать, либо держаться.

В своей крайности Гамильтон еще раз послал телеграмму в военное министерство с просьбой прислать снаряды. Ответ пришел, когда битва была в самом разгаре, ему сказали, что вопрос будет рассмотрен. «Важно, — добавлялось в послании, — стремиться вперед».

Всей душой Гамильтон хотел двигаться вперед и вряд ли нуждался в напоминании об этом со стороны какого-то генерала в военном министерстве, но к полудню 8 мая уже не существовало вопроса о продвижении где-либо. На мысе Хеллес он потерял 6500 человек, что составляло примерно треть всех участвовавших сил, а общие потери британцев, французов и АНЗАК на двух фронтах превысили 20 000 человек. Ачи-Баба, гребень которой был покрыт алыми маками, все еще стоял перед ним непоколебимо на горизонте. Все его резервы были израсходованы. Большинство снарядов использовано. А два его плацдарма едва ли покрывали площадь в тринадцать квадратных километров.

По-прежнему находясь на борту «Аркадиан» и не будучи в состоянии высадить свой штаб на берег, генерал отправил послание Китченеру, заявляя, что ничего не в состоянии сделать. «Если бы вы только выделили мне две свежие дивизии, сведенные в корпус, — писал он, — я смог бы идти вперед с большой надеждой на успех как на мысе Хеллес, так и на Габа-Тепе, в ином случае, я боюсь, мы перейдем к окопной войне с вытекающей отсюда затяжкой».

Это было почти равнозначно признанию поражения, и для моряков флота, который замер на виду у армии, отрезанной на берегу, пока боевые корабли большей частью простаивали, наблюдая в мрачном настроении, это было невыносимо. Роджер Кейс вскоре увидел копию послания Гамильтона уже после того, как оно ушло, и отправился прямо к адмиралу де Робеку, предлагая, чтобы флот немедленно двинулся на помощь армии, возобновив атаку Нэрроуз.

Во время Галлиполийской кампании талантам Кейса как уговаривающего было предоставлено обширное поле действий, потому что он находился здесь от начала до конца, от первого выстрела до последнего. Он был всегда сторонником действий, всегда выдвигал новые идеи, большинство из которых были анафемой для лорда Фишера. И вправду Фишер в этот момент заявлял в Лондоне: «Будь прокляты эти Дарданеллы! Они станут нашей могилой!» Но энергия Кейса сейчас вознеслась до высот, он убедил де Робека созвать 9 мая на борту «Куин Элизабет» совещание всех старших адмиралов. А затем, просидев всю ночь вместе с капитаном Годфри из морской пехоты, который тоже был энтузиастом морской атаки, он положил перед адмиралами новый план: тральщики и самые мощные линкоры идут в атаку на Нэрроуз, пока другие, старые корабли остаются вне пролива для поддержки и снабжения армии. На этот раз не было постепенного, осторожного продвижения, атака должна завершиться в один день. На совещании, проходившем в отдельной каюте де Робека, царила любопытная атмосфера. На этот раз все адмиралы, даже сам де Робек, горели желанием попробовать вновь, и они почти верили, что смогут прорваться. Они соглашались с тем, что возможны тяжелые потери, что половина флота может застрять в Мраморном море, тем не менее, они хотели этой операции. Де Робек все еще как-то колебался. Он сказал, что не думает, что одно лишь появление линкоров в Мраморном море обязательно заставит Лимана фон Сандерса ретироваться или Константинополь — сдаться. Но он согласился направить это предложение в Адмиралтейство. В отправленном документе было не очень много энтузиазма, там говорилось: «Мы всецело готовы вновь атаковать, но в случае нашей неудачи последствия будут катастрофическими». И все же, когда адмиралы вставали из-за стола совещания, они вполне ожидали, что Адмиралтейство в Лондоне решится взять риск и прикажет им исполнять план.

Адмирал Гепратт был полностью за это. На совещание его не приглашали, но Кейс сказал: «Я знал, что он был того же мнения, что и я, и страстно желал возобновить наступление с моря, по сути, когда я рассказал ему о своих надеждах, он заявил: „Ах, коммодор, ведь это будет immortalite?“[16] Он был в восторге и сразу же телеграфировал морскому министру: «С целью оказания помощи армии в ее энергичных и решительных действиях мы изучаем активные операции флота в проливе, включая атаки фортов. В этих условиях мне потребуются крейсеры „Сюффрен“, „Шарлеман“, „Голуа“ в самые короткие сроки».

Эти послания превратили весь вопрос Галлиполийской кампании в очаг пламени.

Утром 11 мая Черчилль и Фишер встретились в Адмиралтействе, чтобы обсудить телеграмму де Робека, и Фишер сразу же прояснил свою позицию: он не будет участвовать ни в какой новой попытке в Нэрроуз. Положение Черчилля было сложнее. Италия вот-вот должна вступить в войну, и она обратилась с просьбой передать под ее командование в центральном Средиземноморье четыре британских линкора и четыре крейсера как часть цены за ее присоединение к союзникам. Сам Черчилль побывал на континенте в начале мая с целью проведения переговоров и, считая в то время, что де Робек отказался от идеи прорыва в Дарданеллы, согласился на передачу кораблей Италии. Их намечалось взять из Дарданелл. Стоял и другой вопрос, требовавший срочного решения: Адмиралтейство узнало, что германские субмарины вошли в Средиземное море и находятся на пути к Дарданеллам. Флот де Робека и драгоценная «Куин Элизабет» стояли в открытом море, и представлялось непрактичным начинать новое наступление, подвергаясь новой опасности.

Однако Черчилль поддерживал идею хотя бы ограниченного наступления, он считал, что надо разминировать нижнюю часть пролива, чтобы, как только армия возьмет полуостров, флот мог пройти через Нэрроуз. Ответом Фишера на это было то, что он против любой подобной акции, пока турецкая армия не будет разбита.

В разгар их дискуссии — возможно, «спора» будет точнее, потому что они все дальше расходились в своих идеях, — поступила новость о том, что в Дарданеллах потоплен линкор «Голиаф». В этом эпизоде враг совершил блестящий маневр. На рассвете 12 мая турецкий эсминец под командой германского лейтенанта вышел из пролива и подкрался к линкору, стоявшему на якоре в 100 метрах от берега у бухты Морто. Квартирмейстер на борту «Голиафа» приветствовал в темноте незнакомый корабль, а когда услышал ответ на английском языке, не поднял никакой тревоги. Мгновение спустя корабль поразили три торпеды, линкор перевернулся и затонул в две минуты. Хотя французские солдаты на берегу отчетливо слышали крики моряков, барахтавшихся в воде, утонуло более пятидесяти человек. Турецкий эсминец ринулся назад в пролив, провозгласив по радио о своем успехе.

«Голиаф» не считался очень ценным кораблем — ему было уже 15 лет, а тоннаж не достигал 13 000, — но все равно сам факт, что его потопили, и в таких непростых условиях, делал присутствие подводных лодок еще более угрожающим, чем когда-либо. Фишер объявил, что должен немедленно вывести «Куин Элизабет» из акватории Средиземноморья. Черчилль уже был готов с этим согласиться: были готовы к отплытию новые мониторы с противоторпедными пластырями, а также другие замены, которые можно было отправить к де Робеку. Но с лордом Китченером все обстояло иначе. 13 мая Черчилль попросил его прибыть на совещание в Адмиралтействе, и вот там ему сообщили новость об изъятии флагмана. «Лорд Китченер, — вспоминает Черчилль, — очень рассердился... Лорд Фишер пришел в еще большую ярость. „Куин Элизабет“ должна вернуться в Англию, должна вернуться немедленно, она должна быть дома уже сегодня ночью, или он покинет Адмиралтейство навсегда». Черчилль приложил все усилия, чтобы успокоить Китченера, рассказывая ему о новых мониторах и других заменах, и к концу заседания Фишер настоял на своем. Были отправлены приказы с отзывом «Куин Элизабет», и в то же время де Робеку было запрещено возобновлять атаки в Нэрроуз.

На следующий день, 14 мая, состоялось совещание в военном министерстве, которое Черчилль описывает как «серное». Сцена обладала всеми качествами, характеризующими перипетии Галлиполийской экспедиции.

Китченер был в ужасном настроении. Он отправлял в Турцию армию, говорил он, среди заверений, что флот прорвется в Дарданеллы, а также потому, что его подталкивал Черчилль, настаивавший на «великолепном потенциале „Куин Элизабет“. Флот потерпел неудачу, а сейчас еще и забирают „Куин Элизабет“ в тот самый момент, когда армия бьется не на жизнь, а на смерть на оконечности полуострова. Так случилось, что в тот день „Тайме“ опубликовала нападки на правительство Асквита в связи с нехваткой снарядов. Продолжая разбор проблемы, Китченер становился все мрачнее. Он говорил, что никакая организация не в состоянии справиться с расходом боеприпасов. Никто не мог предвидеть того, что произошло. Если русские дадут трещину на Востоке, весьма возможно, что немцы перебросят свои армии на Запад и бросятся завоевывать Британские острова.

Единственный комментарий Фишера на все это заключался в том, что с самого начала он был против Дарданелльской авантюры, и это, заявил он, лорд Китченер отлично знал. Теперь, похоже, всех охватило сердитое и унылое настроение, и присутствовавшие без особого терпения выслушали возражения Черчилля, что успех кампании никогда не ставился в зависимость от «Куин Элизабет». Единственное, что надо сейчас делать, — это дать подкрепления Гамильтону, довести кампанию до конца и забыть смутные опасения по поводу вторжения в Англию. Но в ситуации, когда первый морской лорд был открыто против него, позиция у Черчилля была не из сильных, и совещание закончилось без принятия конкретного решения.

Кризис теперь почти невидимо приближался к своей высшей точке. После полудня состоялась совершенно дружеская встреча между Фишером и Черчиллем для обсуждения замен, которые надлежало отправить де Робеку. Был согласован перечень кораблей, и Фишер уехал отдыхать. Поздно ночью Черчилль вновь просмотрел этот список и решил добавить к нему две подводные лодки класса Е. Его записка по этому поводу была обычным путем послана в офис Фишера, чтобы адмирал смог увидеть ее у себя на столе на следующее утро. И тут разразилось извержение. Фишер, вероятно, приехал к себе в офис 15 мая примерно в 5.00 утра и, увидев записку от Черчилля, решил немедленно уйти в отставку. Эти две субмарины, может быть, стали последней каплей, подточившей его терпение.

«Первый лорд, — писал он, — после тревожных размышлений я пришел к скорбному заключению, что неспособен далее оставаться Вашим коллегой. В интересах общества будет нежелательно углубляться в детали — как говорил Джоуэт, „никогда не объясняйся“, — но я нахожу все более трудным подстраиваться к ежедневно растущим запросам Дарданелл, чтобы соответствовать Вашим взглядам — как Вы верно вчера заметили, я занял позицию непрерывного наложения вето на Ваши предложения.

Это несправедливо по отношению к Вам, помимо того, что очень неприятно мне самому.

Чтобы избежать расспросов, я немедленно уезжаю в Шотландию.

Искренне Ваш,

Фишер».

Позднее утром Черчилль получил это письмо через секретаря на пути через плац конной гвардии и не придал факту серьезного значения, поскольку раньше Фишер столько раз уходил в отставку или грозился уйти. Однако адмирала нигде не могли найти, и Черчилль отправился на Даунинг-стрит обсудить вопрос с премьер-министром. Первой мыслью Асквита было отдать Фишеру приказ от имени короля вернуться к исполнению обязанностей, и секретарей послали прочесывать город, пока его не найдут. Кто поехал на главные вокзалы, другие разыскивали в Адмиралтействе. Однако прошло несколько часов, пока адмирала не нашли в номере гостиницы на Чаринг-Кросс, и какое-то время тот отказывался выходить. В конце концов, он согласился встретиться, по крайней мере с премьер-министром.

Когда Фишер приехал для этой беседы, Ллойд Джордж находился в вестибюле Даунинг-стрит, 10. «Вместо его обычной сердечной приветливости, — вспоминал Ллойд Джордж, — у него на лице была воинственная мрачность, нижняя губа выдавалась вперед, а складки в уголках рта были заметнее, чем обычно. Его любопытные восточные черты лица, как никогда, походили на те, что высекают на восточных храмах, да еще эти насупленные брови. „Я подал в отставку“ прозвучало вместо приветствия, и на мой вопрос о причине он ответил: „Больше не могу выдержать“. Затем он сообщил мне, что идет на встречу с премьер-министром, твердо решив ни в коей мере в дальнейшем не участвовать в этой дарданелльской „глупости“, а вечером уезжает в Шотландию».

Фишер определенно был в ярости, чтобы соблюдать формальности, и ни Асквит, ни Черчилль не смогли переубедить его.

В своем последнем письме Черчиллю (так и видишь дрожащее перо в руке адмирала) он пишет: «ВЫ ЗАЦИКЛЕНЫ НА ПРОРЫВЕ В ДАРДАНЕЛЛЫ, И НИЧТО НЕ ОТВРАТИТ ВАС ОТ ЭТОГО — НИЧТО. Я слишком хорошо это знаю... Вы останетесь, а Я УЙДУ — так будет лучше». И потом последовал его вызывающий финальный ультиматум Асквиту с требованием в качестве условия его возвращения передачи ему абсолютного контроля над флотом и удаления Черчилля и всех остальных, кто, по его мнению, стоял у него на дороге. Конечно, это был абсурд, даже сумасшествие, и это означало, что старика надо убирать со сцены как можно быстрее. Короткая записка от Асквита о принятии отставки завершила его карьеру.

В обычные времена Черчилль, может быть, сгладил бы уход Фишера, но слишком многое произошло слишком быстро. Одного кризиса со снарядами было достаточно, чтобы сбросить правительство или, во всяком случае, вызвать его перекройку. Начало смутно казаться, что именно Галлиполийская кампания виновата во всех проблемах, а Черчилль считался основным ее автором. Он подстрекал к ней с самого начала. Он потерял корабли. Он был причиной неудач и задержек с высадкой армии. Он был любителем, осмелившимся действовать вопреки экспертному мнению адмиралов — даже Фишера, величайшего из них. Все это было дико несправедливо. «Это (вывод Черчилля из Адмиралтейства) — жестокое и несправедливое унижение, — писал Ллойд Джордж. — Неудача в Дарданеллах была вызвана не столько торопливостью Черчилля, сколько медлительностью лорда Китченера и Асквита».

Узнав об отставке Фишера, Эндрю Бонэр Ло и лидеры оппозиции тут же известили Асквита, что они будут оспаривать решение правительства в палате общин, и Асквит сразу же вступил в переговоры с целью создания коалиции. В запутанных действиях нескольких следующих дней Черчилль вообще не принимал участия; некоторое время его друзья создавали видимость борьбы за него, но консерваторы были настроены решительно. Наконец новый кабинет был провозглашен 26 мая. Балфур должен был переходить в Адмиралтейство, а сэр Генри Джексон стал его первым морским лордом. Джексон был почти таким же противником Дарданелл, как и Фишер, и позднее объявил, что, по его мнению, попытка прорыва в пролив — «чистое безумие». Черчилль отклонил предложение возглавить министерство колоний, потом были разговоры о передаче ему командования армией во Франции, но в конце концов ему дали незначительный пост канцлера герцогства Ланкастерского. В некотором смысле это было его самое глубокое падение в политике с тех пор, как пятнадцать лет назад он был впервые избран в палату общин. Тем не менее, ему дали место во вновь сформированном комитете по Дарданеллам, и, хотя он не имел полномочий на принятие решений, подразумевалось, что он будет курировать операции в Галлиполи. 26 мая он покинул Адмиралтейство и вернулся туда лишь двадцать четыре года спустя, после начала Второй мировой войны.

Эшмид-Бартлет, возвратившийся домой с полуострова на несколько дней примерно в это же время, дает живую картину Черчилля и его состояние мыслей. «Я весьма удивлен, — писал он в своем дневнике, — переменам в Уинстоне Черчилле. Он выглядел старее на несколько лет, лицо бледное, кажется очень подавленным и остро переживает отставку из Адмиралтейства... За ужином разговор велся на более или менее общие темы, ничего не говорилось о Дарданеллах, и Уинстон вел себя спокойно. Только в самом конце он вдруг разразился огромной речью об экспедиции и о том, что могло бы произойти, обращаясь в виде лекции прямо через стол к своей матери, а та очень внимательно его слушала. Казалось, Уинстон не замечал малочисленности своей аудитории и продолжал, совсем не замечая присутствовавших. Он вновь и вновь настаивал, что сражение 18 марта не было доведено до конца, что флот должен прорваться через Нэрроуз. Это была его навязчивая идея, и она навсегда останется таковой...»


* * * | Борьба за Дарданеллы | * * *