home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Атака на Дарданеллы едва ли могла случиться в еще более худшее для турок время. За пять месяцев, прошедших с их вступления в войну, ничего хорошего у них не получалось. На юге, на подступах к Персидскому заливу, Басра перешла в руки англичан, а экспедиция в Египет закончилась жалким фиаско: лишь горстка измученных и сбитых с толку солдат достигла Суэцкого канала, но их оттуда легко выбили, и немногим посчастливилось вернуться живыми в оазис Палестины.

На востоке дела шли еще хуже. Это Энвер подал идею, что Турция должна предпринять атаку на русских на Кавказе силами 3-й армии, расквартированной в Эрзеруме, и он решил лично возглавить эту экспедицию. Перед отъездом на фронт он обсудил свой план с Лиманом фон Сандерсом, и, похоже, с этого момента неприязнь между этими людьми стала нарастать. Лиман отмечал, что Энвер планировал вести свои войска через горы в Сарыкамыш в разгар зимы, когда перевалы блокированы снегом, и что тот никак не позаботился об организации снабжения. Все это не имело на Энвера никакого эффекта, он заявил, что будет действовать согласно своему плану, а после разгрома России двинется на Индию через Афганистан. Лиман фон Сандерс написал трезвый отчет о своем опыте работы в Турции, и он редко себе позволял эмоциональные выпады. Однако последняя новость нарушила его спокойствие. «Энвер, — сказал он, — высказал фантастические идеи».

Подробности сражения при Сарыкамыше 4 января 1915 года никогда не были известны, потому что некому было их регистрировать, а новости о том, что там произошло, в Турции в то время глушились. Однако официальные цифры говорят о том, что из 90 000 турок, отправившихся в поход, вернулось лишь 12 000. Остальные были убиты, взяты в плен, умерли от голода или замерзли. Энвер, грустная пародия на Наполеона, которому он так хотел подражать, бросил то, что осталось от армии на поле боя, и вернулся из зимних метелей через Анатолийскую равнину в Константинополь на свой прежний пост военного министра. Внешне он оставался таким же спокойным, как и прежде, и ничего не сообщалось о трагедии под Сарыкамышем или последовавшей вспышке тифа в разбитой армии.

Тут последовала нелепая попытка провозгласить джихад — священную войну — против всех христиан на Ближнем Востоке (немцы и австрийцы исключаются), и германская миссия была послана аж в Афганистан, чтобы завязать интриги против британцев. Но ничего не могло скрыть тот факт, что военные усилия Турции зашли в тупик. Казна была пуста, армейские реквизиции частной собственности становились все более и более тяжелыми, и среди гражданского населения воцарилась апатия. Как утверждает американский посланник Льюис Эйнштейн, немцы серьезно опасались, что следующий удар заставит Турцию начать в секрете сепаратные переговоры о мире.

И вот в такой гнетущей обстановке пришла весть о бомбардировке Дарданелл.

Во времена кризиса дух населения в городе, которого еще не коснулась война, редко бывает столь же высок, как у солдат на линии фронта, но в марте Константинополь превзошел самого себя. В отсутствие какой-либо надежной информации с Дарданелл начали появляться всевозможные слухи. 40 000 британских солдат вот-вот высадятся в Золотом Роге. Женщин изнасилуют. Весь город предадут огню.

«Сейчас это кажется странным, — писал Моргентау позднее, — эта уверенность каждого, что победа союзного флота в Дарданеллах неизбежна и что взятие Константинополя является делом лишь нескольких дней».

В течение двух столетий британский флот шел от одной победы к другой, это была единственная совершенно несокрушимая мощь в мире, как можно было надеяться, что горстка старых пушек в Дарданеллах сможет ее остановить?

В начале марта началось бегство из Константинополя. Государственные архивы и банковское золото были отправлены в Эски-Шехр, делались попытки захоронить наиболее ценные произведения искусства. Первый из двух специальных поездов, один для султана и его свиты, другой для иностранных дипломатов, стоял в готовности в Хайдар-Паша на азиатском берегу, а более зажиточные турки начали отправлять своих жен и свои семьи в глубь страны, используя каждое возможное средство.

Вряд ли стоит их осмеивать за эти меры предосторожности, потому что сам Талаат находился в мрачном состоянии духа. Еще в январе он созвал совещание с участием Лимана фон Сандерса, адмирала Узедома (немца, командовавшего береговой обороной) и Бронсарта (германского начальника штаба армии). Все согласились с тем, что если союзный флот атакует, то он прорвется. Недавно, в марте, Талаат реквизировал мощный «мерседес» бельгийской дипломатической миссии, и сейчас машина набита доверху вещами, снабжена при этом дополнительными баками с горючим и готова к путешествию. Поскольку расстояние от Галлиполи до Константинополя — всего 150 миль, считалось, что первые британские боевые корабли появятся в Золотом Роге в течение двенадцати часов после их прихода в Мраморное море.

Среди дипломатов также царили опасения. Германское посольство, огромное желтое нагромождение из камня, стояло на особенно выдающемся месте при входе в Босфор, и Вангенхайм, потеряв все прежнее мужество, был уверен, что здание подвергнется обстрелу. Он уже оставил часть своего багажа у Моргентау на сохранение на нейтральной американской территории. «Пусть только посмеют уничтожить наше посольство! — восклицал он как-то в разговоре с Моргентау. — Я с ними рассчитаюсь! Если они хоть один раз выстрелят по нему, мы взорвем французское и британское посольства! Передайте это британскому адмиралу, хорошо? Скажите ему, что у нас уже готов динамит для этого».

Вангенхайм оказался в неуклюжей позиции. Если он удалится вместе с султаном в глубь Малой Азии, а турки подпишут мир с союзниками, то он будет отрезан от Германии и Запада. Он попробовал уговорить Талаата перевести правительство в Адрианополь, где у него была бы возможность сбежать через болгарскую границу, но Талаат отказался от предложения под предлогом, что более чем вероятно, что, как только Константинополь падет, Болгария нападет на Турцию.

Потом к Моргентау приехал Бедри, начальник полиции, чтобы обсудить вопросы эвакуации американского посольства. Моргентау заявил ему, что не собирается переезжать, а вместо этого предложил на карте города отметить районы, вероятность обстрела которых наивысшая. Они согласились, что два завода боеприпасов, пороховая мельница, здания военного министерства и морского министерства, железнодорожные станции и ряд других общественных зданий являются вполне законными объектами для бомбардировки. Они были выделены, и Моргентау телеграфировал в Госдепартамент в Вашингтоне просьбу к британцам и французам пощадить чисто жилые районы города.

Однако эти меры предосторожности оказались не более чем соломинкой на ветру, потому что более жестокие младотурки уже приняли свои меры для уничтожения города, лишь бы он не достался союзникам. Если им суждено уйти, пусть тогда все рухнет! Их вовсе не волновали христианские реликвии Византии, для них патриотизм был выше, чем жизни сотен тысяч людей, ютившихся в ветхих деревянных домишках на Галате, в Стамбуле и вдоль Золотого Рога. Если не припомнить сожжение Москвы русскими после Бородина и последние дни Гитлера в Берлине, было бы трудно поверить в приготовления, которые сейчас шли полным ходом. На полицейских участках хранились бензин и другие горючие материалы. Святая София и другие общественные здания были подготовлены для подрыва.

Моргентау обратился с просьбой пощадить хотя бы Святую Софию, но Талаат ему ответил: «В Комитете единения и прогресса не наберется шести человек, которых бы волновала такая старина. Все мы любим новые вещи».

Надо сказать, что к марту младотуркам было чего опасаться, и это было похуже, чем приближение союзного флота. На улицах начали появляться плакаты, осуждающие их правительство. С каждым прошедшим днем становилось все более очевидно, что огромная часть населения — и не только греки и армяне — оценивает приход союзных кораблей не как поражение, а как освобождение. Бедри в какой-то мере мог заглушить эти волнения, депортировав ряд лиц, которые, по его мнению, представляли опасность, но было совершенно ясно, что волнения вспыхнут, едва появятся британские и французские корабли.

В остальном царили беспорядок и молчаливая неразбериха. Внешне город был спокоен и выглядел как обычно, внутри он был в ожидании неизвестности. Магазины были открыты, правительственные учреждения функционировали, но у каждого, с различными надеждами и страхами, внимание было приковано к Дарданеллам. Даже подавляющая масса бедноты, которую ничего не волновало, кроме собственной безопасности да повседневных нужд, с нетерпением ожидала свежих слухов, самой мизерной информации с фронта.

Это была та самая зловещая тишина, которая предшествует восстанию. По всему Константинополю солдаты маршировали либо стояли на перекрестках улиц, и у них был необычный вид бесцельности, угрозы, которая еще не выбрала подходящий объект. Это состояние, видимо, овладело вооруженными силами в городе, если офицеры не отдают приказов, если ничего определенного не слышно, а каждый новый слух отменяет предыдущий. «Гебен» был готов отплыть в Черное море до появления «Куин Элизабет».

«Эти меры предосторожности, — сухо замечает Лиман, — были оправданы. Турецкий Генеральный штаб был уверен, что флот прорвется, а в это самое время приказы, отдаваемые Энвером по диспозиции войск вдоль Дарданелл, были такими, что успешная защита от высадки союзников была бы просто невозможна. Если бы эти приказы были выполнены, — продолжает Лиман, — ходу мировой войны весной 1915 года был бы дан такой поворот, что Германии и Австрии пришлось бы продолжать борьбу без Турции».

А в Нэрроуз в Дарданеллах на последнем препятствии между флотом и Мраморным морем турецкие и германские артиллеристы достигли предела своих ресурсов. До 18 марта они сумели продержаться, и в пылу боя они почти вскользь оглядывали изящные темные силуэты линкоров, которые каждый день так ясно виднелись перед ними на южных подступах к проливу. Скоро они уже различали их по именам: «Вот „Агамемнон“; а вот „Элизабет“, и им лишь хотелось, чтобы корабли вошли в зону досягаемости их орудий, чтобы они могли открыть стрельбу. Но с каждым днем уходила часть их энергии и способности сражаться. Массированная атака 18 марта принесла опустошение. К полуночи, как и предполагал Кейс, они достигли кризисной точки.

Нет, они не утратили мужества — это очень здорово видеть, как вражеские линкоры идут ко дну, и за весь день боев они потеряли лишь 118 человек — но была израсходована половина имевшихся боеприпасов, и не было никакой возможности получить пополнение. В особенно тяжелом положении оказались тяжелые орудия: у них осталось менее тридцати бронебойных снарядов, а только они могли уничтожить эти линкоры. Когда этот запас кончится, будет лишь один вопрос: как долго смогут легкие орудия и гаубицы не подпускать тральщики к минным полям. Некоторые считали, что один день, другие — два. Сами мины не представляли особой трудности, если доминировали пушки, всего их было 324, и они были разложены в 10 рядов в 90 метрах друг от друга. Многие из них были старых образцов и после шести месяцев пребывания под водой срывались со своих якорей и уплывали[2]. Кроме 36 мин, которые еще не спустили на воду, других резервов не было, и сейчас британцы были вполне в состоянии очистить фарватер до Мраморного моря в течение нескольких часов. Вне Нэрроуз не было других рубежей обороны, способных остановить линкоры, кроме нескольких старых пушек, к тому же нацеленных не в ту сторону.

В эту ночь Нэрроуз имел вид, немногим отличающийся от картин после воздушных налетов Второй мировой войны. Чанак, город с населением 16 000 жителей, был в руинах и почти пустынен. При обстреле начались пожары, и хотя с наступлением ночи они стихли, но обломки все еще загромождали улицы и причалы. Земля вокруг фортов была изрыта воронками от снарядов, а в Дарданос, чуть ниже по течению на азиатском берегу, склоны холмов были разворочены и исполосованы, как поверхность Луны. Монеты и кусочки глиняной посуды, лежавшие в земле с классических времен, были выброшены наверх. Из строя вышло только восемь тяжелых орудий, но огневые точки были значительно повреждены, и солдаты трудились всю ночь, чтобы восстановить парапет, починить телефонную связь и исправить орудия, из которых одни заклинило, а другие сдвинулись с места из-за упавших на них обломков.

Моральное состояние солдат в течение этих долгих семи часов обстрела было восхитительным. Те, кто видел турецких канониров в Килид-Бар на галлиполийской стороне пролива, говорят, что они сражались с бешеным фанатизмом. Имам распевал молитвы, пока они бегали по своим огневым точкам. Это было нечто большее, нежели обычное возбуждение в бою. Люди были охвачены, вероятно, религиозным рвением, чем-то вроде неистовства против нападающих неверных. И при этом они с совершенным безразличием вели себя под летящей шрапнелью.

Немцы в форте Хамидие и на других батареях проявляли другой вид мужества. Многие из них служили артиллеристами на «Гебене» и «Бреслау» и потому имели хорошую техническую выучку. К тому же они с большим искусством импровизировали в ходе боя. В отсутствие автотранспорта и лошадей они реквизировали буйволов для перетаскивания их мобильных гаубиц с места на место, так что британцам никак не удавалось их накрыть. Полевые пушки были размещены на горизонте так, чтобы создать максимум оптической иллюзии. Немцы также изготовили примитивные, но эффективные устройства, которые испускали клубы дыма из трубок каждый раз, когда стреляли свои пушки. И это отвлекло несколько десятков британских и французских снарядов от турецких батарей.

Но ни эти самоделки, ни дисциплина и фанатизм защитников не могли изменить того факта, что у них в наличии было столько-то боеприпасов и не более. Пока их хватает, они были вполне уверены, что смогут не пропустить флот, — и, может быть, эта уверенность доминировала над всяким другим чувством в этот пиковый момент боя. Но если бой будет продолжаться, а никакие непредвиденные подкрепления не подоспеют, командирам было ясно, что настанет момент, когда им придется приказать своим солдатам выстрелить последний залп и отойти. Больше они ничего не могут сделать.

Они были уверены, что на следующий день флот будет атаковать вновь. Им ничего не было известно о тревожной загадке, которая стала беспокоить британцев и французов с потерей «Бове», «Иррезистибла» и «Ошена». Этот вопрос немцы и турки могли бы разъяснить в две минуты. А случилось то, что в ночь на 8 марта подполковник Геель, бывший турецким экспертом по минам, отправился на маленьком пароходе «Нусрет» вниз до залива Ерен-Кеуи и там, параллельно азиатскому побережью и как раз в тихой воде, выложил новый ряд из двадцати мин. Он это сделал потому, что видел, как в предыдущий день британские корабли маневрировали в этом месте. Примерно в течение десяти дней до атаки 18 марта британские тральщики не заметили этих мин. Три из них, правда, были обезврежены, но при этом англичане не догадались, что тут их целый ряд. Мины также не были замечены в ходе воздушной разведки, проводившейся британцами. В течение этих десяти дней судьба флота и многого другого спокойно располагалась в этих тихих водах.

Турки и немцы полагали, что вражеские корабли вряд ли совершат ту же ошибку во второй раз. И всю ночь 18 марта они напряженно работали, ожидая, что им принесет следующее утро, не впадая в эйфорию по поводу успехов прошедшего дня, но и не проявляя безразличия к опасности, а просто настроившись на дальнейшую борьбу.

Британцам все это было неведомо — ни бедственное положение канониров в Нэрроуз, ни приготовления, которыми было занято турецкое правительство для эвакуации Константинополя. Немногие из лидеров, вроде Кейса в Дарданеллах и Черчилля в Лондоне, могли догадываться, что они подошли к критическому моменту сражения, но они не могли предложить ничего конкретного для продолжения операции, они просто чувствовали очень близко присутствие победы, совсем рядом. Другие ничего подобного не ощущали. И в самом деле, за все эти недели, пока продолжался обстрел, в Лондоне ожили старые опасения в отношении всего этого предприятия. Не то чтобы командиры хотели отказаться от операции, они горели желанием развивать ее и считали, что она может завершиться успехом. Но все более усиливалось мнение, вначале в Адмиралтействе, потом в военном министерстве, что флот не может решить эту задачу в одиночку. В какой-то форме необходимо участие и армии.

Еще в феврале, даже до того, как Карден начал бомбардировку, премьер-министр Греции Венизелос был негласно проинформирован по этому вопросу. Если Греция выступит на стороне союзников, в качестве поощрения ему были предложены две дивизии для укрепления северного фланга Салоник: одна британская и одна французская. Венизелос рассудил, что этих двух дивизий будет как раз достаточно для того, чтобы навлечь на себя врага, но не отбить его, а потому отказался от предложения. Однако в конце февраля он изменил свое решение. Обстрел Карденом шел совсем неплохо, и было похоже, что он может оказаться в Мраморном море в любой момент. 1 марта греки предложили три свои дивизии для отправки на полуостров Галлиполи, а потом для продвижения, если возможно, на Константинополь.

Есть какая-то бессмыслица в последовавших переговорах, которая все еще может вызвать удивление над этой пропастью двух мировых войн. В интересах каждого — прежде всего России — было, чтобы Греция вступила в войну со своей армией и поддержала флот в критический момент. Тем не менее нынешние шаги были точно рассчитаны, чтобы удержать ее от этого и вообще потерять ее преданность. Британия и Франция сразу бы приняли греческое предложение. Но для России это был предмет для огромного беспокойства. Ожили ее старые страхи об опеке над Босфором и Дарданеллами — важнейшим для нее выходом на юг. Россия никак не хотела присутствия греков в Константинополе, когда она могла быть там сама. Не видя, что положение на фронте безнадежное, что революция и собственная гибель совсем недалеки, царь позволил себе заявить британскому послу 3 марта, что ни при каких обстоятельствах не хочет видеть греческих солдат в Константинополе. А королю Константину там вообще нечего появляться.

Когда эта новость достигла Афин, правительство Венизелоса пало и 7 марта было сменено новым, с прогерманскими взглядами. В это время Британия и Франция с целью поддержать моральный дух русских проинформировали царя о том, что он получит контроль над Босфором, как только падет Константинополь, и в середине марта было подписано соответствующее соглашение. В этой ситуации все надежды флота быстро завлечь армию на Галлиполийский полуостров улетучились. Оставалось ожидать, что смогут сделать Британия с Францией.

В Лондоне главным сторонником привлечения армии к операции в Галлиполи был лорд Фишер. «Дарданеллы, — восклицал он в своей ноте Ллойд Джорджу, — бесполезны без солдат! — и с обидой замечал: — Рано или поздно кому-то надо высаживаться в Галлиполи». Однако решение по этому вопросу не было прерогативой Адмиралтейства, оно оставалось за Китченером. А Китченер постоянно заявлял, что у него нет лишних солдат. Фактически у него были солдаты, которые оставались без дела, в частности 29-я дивизия — прекрасная воинская часть, сидевшая сложа руки в Англии. Весь февраль шли горячие споры между генералами с Западного фронта и сторонниками Дарданелльской операции о том, кому следует передать это ценное боевое соединение. К середине месяца Китченер стал склоняться к дарданелльскому варианту и 16-го числа объявил, что дивизия поплывет к Эгейскому морю. Она будет помогать уже находящейся на месте морской пехоте в прочесывании полуострова Галлиполи, а позднее — во взятии Константинополя. Это вызвало столь резкий протест со стороны генералов во Франции, что фельдмаршал отменил свое решение и заявил: вместо 29-й дивизии отправятся расквартированные в Египте австралийские и новозеландские дивизии. При этом корабли, собранные Адмиралтейством для перевозки 29-й дивизии, были распущены.

Но тут возник новый фактор. В Дарданеллы, чтобы изучить военную обстановку на месте, был послан генерал сэр Уильям Бёдвуд. И один из его самых первых докладов, от 5 марта, был тревожным. Бёдвуд заявил, что не верит, что флот может прорваться через пролив, опираясь лишь на свои силы. Армия должна подключиться к операции.

Можно посочувствовать Китченеру, потому что положение было сложным. То ему предлагают греческую армию, то тут же ее отбирают. 2 марта Карден утверждает, что может прорваться через пролив. 5 марта Бёдвуд заявляет, что это невозможно. На этой стадии никто, даже Карден, который болен, или Фишер, которому весь этот план не по душе, не предлагает отказаться от операции. Как позднее писал Черчилль, «все были в раздраженном состоянии». Возбуждение морского боя, неожиданное зрелище впечатляющего успеха возникали в воображении, историческая земля, дерзость предприятия — все это захватывало умы людей. Сам Китченер, в конце концов, оказался под властью галлиполийских чар. 10 марта он объявляет, что 29-я дивизия все-таки отправится туда и что он договаривается с французами о посылке их дивизии. Это означало, что вместе с Анзакской дивизией там будет армейский корпус численностью около 70 000 человек.

Никто еще не знал, что будет делать эта огромная сила или куда конкретно она направится и каких друзей и врагов она обретет на своем пути. Несмотря на рапорт Бёдвуда, все еще было сильно мнение, что флот справится в одиночку, и по-прежнему никто не предлагал задержать операцию до прибытия армии, чтобы обе силы смогли атаковать вместе.

Царившие в это время в Лондоне какие-то замешательство и неясность — примечательная смесь стремительности и нерешительности — можно оценить с учетом условий, в которых генерал Ян Гамильтон, старый товарищ Китченера со времен Англо-бурской войны, был назначен командующим этой возникающей на глазах новой армии. Утром 12 марта Гамильтону сообщили о его назначении. Сам он так описывает эту сцену:

«Я работал в конной гвардии, когда примерно в 10.00 К. послал за мной. Открыв дверь, я пожелал ему доброго утра и прошел к его столу, за которым он продолжал писать с важным выражением лица.

— Мы отправляем военную группировку для поддержки флота в Дарданеллы, и вам поручается командование...

После своего ошеломляющего замечания К. вновь продолжил писать. Наконец он взглянул на меня и спросил: — Ну?

— Мы этим занимались раньше, лорд К., — ответил я. — Мы занимались такими делами и до этого, и вы, безусловно, знаете, что я вам очень благодарен, а еще вы, безусловно, знаете: я сделаю все, что в моих силах, вы можете полагаться на мою преданность, но я должен задать вам несколько вопросов.

И я начал их задавать.

К. нахмурился, пожал плечами. Я думал, что он проявит нетерпение, но, хотя поначалу он отвечал кратко, потом постепенно разошелся. В конце концов вопросов не осталось».

Но лорд Китченер не мог дать подробные, исчерпывающие ответы, потому что, пока флот не предпринял атаку 18 марта, ни он, ни кто-либо другой не имел ясного представления, чем должен заняться Гамильтон. Пригласили директора Депаратамента военных операций генерала Колдуэлла, и, хотя тот смог представить карту района Галлиполи (которая, как впоследствии выяснилось, была неверной), весь объем знаний касательно этой ситуации, похоже, был ограничен планом высадки десанта на южной части полуострова Галлиполи, разработанным греческим Генеральным штабом несколько лет назад. Колдуэлл сказал, что, по оценкам греков, потребуется 150 000 человек.

Китченер сразу же отверг эту идею. Он заявил, что Гамильтону будет вполне достаточно половины этой численности. Турки на полуострове настолько слабы, что если бы какой-нибудь британской субмарине удалось пробраться сквозь Нэрроуз и помахать Юнион Джеком (британским флагом) где-нибудь в окрестностях города Галлиполи, то весь вражеский гарнизон возьмет ноги в руки и помчится прямо на Булаир.

В этот момент в комнату вошли начальник императорского Генерального штаба генерал Вольф Мюррей и инспектор Вооруженных сил метрополии генерал Арчибальд Мюррей вместе с генералом Брайтуайтом, который был назначен начальником штаба у Гамильтона. Никто из них до этого не слышал об этом плане Галлиполийской кампании, и оба Мюррея были настолько застигнуты врасплох, что ни у кого не нашлось комментариев.

Но Брайтуайт выступил. Как рассказывает Гамильтон: «Он сказал К. лишь одну вещь, и она произвела эффект взрыва. Он сказал, что, если дело дойдет до боя на такой малой площади, как Галлиполийский полуостров, нам будет очень важно иметь воздушную службу, организованную лучше, чем у турок. Поэтому он просил, невзирая на то, получим ли мы что-то еще или нет, оснастить нас контингентом современных аэропланов, пилотов и наблюдателей. К. обратил на него сверкающие стекла очков и убил его словами: „Ни одного“[3].

Вернувшись на следующее утро в военное министерство, Гамильтон встретил Китченера, «который стоял у своего стола, „разбрызгивая чернила“ по трем разным черновикам своих распоряжений». В документе, который затем появился на свет, было три или четыре существенных момента. Гамильтон должен был держать свои войска наготове до тех пор, пока флот не проведет полномасштабную атаку на форты в Нэрроуз. Если эта попытка сорвется, ему надлежит высадиться на Галлиполийском полуострове, если она будет успешной, он должен удерживать полуостров силами небольшого гарнизона и двигаться прямо на Константинополь, где, предположительно, к нему присоединится русский корпус, который будет высажен на Босфоре.

Ни при каких обстоятельствах Гамильтону не разрешалось начинать операцию, пока не будет собрана вся группировка, и ему не надлежало воевать на азиатском берегу Дарданелл.

«Он старательно трудился над формулировкой своих инструкций, — вспоминает Гамильтон в своем дневнике. — Они были озаглавлены „Константинопольский экспедиционный корпус“. Я умолял его исправить название, чтобы избежать сглазу Фишером. Он уступил, и этот исправленный черновик вместе с окончательно утвержденной копией оказались в почтовом ящике Брайтуайта под более скромным названием „Средиземноморский экспедиционный корпус“. Ни в одном из черновиков не было полезной информации о противнике, политике, стране и наших союзниках, русских. По трезвом рассуждении, с этими „инструкциями“ на Востоке я оказался предоставленным самому себе.

Я попрощался со старым К. так небрежно, как будто мы встретимся сегодня за ужином. Но на самом деле мое сердце рвалось к моему старому командиру. Он делал для меня лучший подарок, а мне было не по душе оставлять его наедине с людьми, которые его побаивались. Но слова тут были бесполезны. Он даже не пожелал мне удачи, да я этого от него и не ждал, но неожиданно он произнес уже после того, как я попрощался и уже брал со стола свою фуражку: «Если флот прорвется, Константинополь падет сам, а вы одержите победу... не в сражении, а в войне».

К этому времени собралось примерно тринадцать офицеров, которым предстояло работать вместе с Гамильтоном. В большинстве своем это были кадровые офицеры, но при этом, как замечает Гамильтон, некоторые впервые в жизни в спешке надели форму: «Краги перекошены, шпоры перевернуты наоборот, ремни поверх погон! Я не имел понятия, что это за люди». А других, кто отвечал за хозяйство, размещение войск, он вообще не увидел, поскольку они еще не были оповещены о своих назначениях.

Но сейчас прежде всего надо было торопиться, и в пятницу 13 марта в 17.00 группа офицеров, вооруженная инструкциями, неточной картой, трехлетней давности справочником о турецкой армии и довоенным докладом о состоянии оборонительных рубежей на Дарданеллах, прибыла на вокзал Чаринг-Кросс. Черчилль, особенно торопивший группу с отъездом, дал все необходимые распоряжения: до Дувра их доставит специальный поезд, далее им предстояло пересечь Ла-Манш до Кале на корабле «Форсайт». Из Кале другой специальный экспресс за ночь доставит их до Марселя, откуда небронированный крейсер «Фаэтон» со скоростью 30 узлов довезет группу до Дарданелл.

Сам Черчилль с женой приехали на Чаринг-Кросс проводить офицеров, и там состоялся последний разговор об отчетах Гамильтона с фронта. Гамильтон считал, что их все надо отправлять прямо Китченеру, было бы нелояльным адресовать их отдельно Черчиллю в Адмиралтейство. Так и порешили. Когда поезд тронулся, Гамильтон сказал капитану Эспиналю, молодому офицеру, отвечающему за план операции: «Похоже, спектакль будет неудачным. Я поцеловал жену через вуаль». Спустя четыре дня группа была в Дарданеллах.

Они прибыли как раз вовремя. На следующий день, 18 марта, Гамильтон с палубы «Фаэтона» наблюдал атаку на Нэрроуз.

И вот в полночь все они собрались на арене: турки и немцы в Нэрроуз, готовящиеся к безнадежной обороне, британские и французские моряки со своим потрепанным, но все еще могучим флотом, и новый главнокомандующий, приехавший без какой-либо армии и без плана.

Успокоив себя, что и «Ошен» и «Иррезистибл» покоятся на дне моря, недосягаемые для турок, Кейс в ночь на 18 марта отправился на «Джеде» прямо к «Куин Элизабет», чтобы встретиться с де Робеком. К его удивлению, адмирал был расстроен. Уверен, говорил де Робек, что из-за потерь завтра его отстранят от командования. Кейс ответил с некоторым воодушевлением, что де Робек неверно оценивает ситуацию: Черчилль не придет в уныние. Он должен сразу прислать подкрепления, а их вывезти любым способом. Кроме утонувших 639 человек с «Бове», потери были удивительно ничтожны: на весь флот не наберется и 70 человек. Все три потерянных линкора были старой постройки, и, если даже «Голуа» и «Инфлексибл» уйдут на ремонт, главная мощь флота все равно остается практически нетронутой.

Офицеры обсуждали проблемы мин и пришли к согласию, что надо немедленно приступить к формированию нового отряда для борьбы с минами. Гражданские экипажи траулеров следовало отправить домой, а волонтеры с флота должны занять их места. Эсминцы будут оборудованы устройствами для траления, и в следующей атаке цель будет наконец достигнута.

На этой ободряющей ноте адмирал и его начальник штаба разошлись по своим каютам, чтобы отдохнуть несколько часов.

На следующее утро Кейс встал и, побрившись по привычке, с копией киплинговского «Если» перед собой, отправился изучать состояние флота, который провел ночь, укрываясь в Тенедос. Было ясно, что пройдет еще день-два, пока можно будет возобновить атаку — ветер опять нарастал до штормового, а дел с организацией нового отряда тральщиков было много — но везде командиры кораблей и их команды горели желанием ринуться в бой.

В течение утра пришла депеша из Адмиралтейства, выражающая сочувствие де Робеку в связи с неудачей, но и настаивающая, чтобы он продолжал атаковать противника.

Взамен потерянных придается четыре линкора — «Куин», «Имплакейбл», «Лондон» и «Принц оф Уэлс», — которые отплывают немедленно. Кроме того, французский морской министр заменяет «Бове» на «Анри IV».

Французской эскадре был нанесен серьезный урон: «Голуа» был вынужден наскочить на мель у острова Кролика к северу от Тенедос, а на «Сюффрене» появилась пробоина от навесного артиллерийского огня. Но на «Голуа» скоро откачали воду и вернули ему плавучесть, и вместе с «Инфлексиблом» и «Сюффреном» он отправился на Мальту на ремонт. В то же время началась организация нового отряда тральщиков. С тральщиков отправили домой 115 человек, а в экипажах «Ошена» и «Иррезистибла» не было отбоя от добровольцев, пожелавших заменить отчисленных. На Мальте были заказаны тралы, проволочная сеть и другой такелаж, а греческие рыбаки с Тенедос были привлечены вместе с британскими командами к переоборудованию эсминцев в тральщики. Весь день в непогоду они работали изо всех сил, и 20 марта де Робек был в состоянии отрапортовать Адмиралтейству, что скоро будут готовы пятьдесят британских и двенадцать французских тральщиков, все укомплектованные волонтерами. Перед возобновлением атак поперек пролива для борьбы с плавающими минами будут разложены стальные сети. «Есть надежда, — добавил он, — что мы сможем начать операцию через три-четыре дня».

Тут начала прибывать эскадрилья самолетов под командованием коммодора авиации Самсона. С ней флот надеялся значительно улучшить качество обнаружения вражеских орудий.

Де Робек также писал Гамильтону, что ездил на Лемнос для инспекции 2000 морских пехотинцев и 4000 австралийских и новозеландских солдат, которые уже переправились туда. Он призывал Гамильтона не отводить эти войска назад в Египет для перегруппировки, как это планировалось, потому что это могло произвести плохое впечатление на Балканах как раз в тот момент, когда флот готовился возобновить свои атаки. «Мы готовимся для нового броска, — говорил он, — и никак не в разбитом или унылом состоянии».

Гамильтон не разделял эту уверенность. Он был глубоко тронут виденным во время сражения 18 марта, и, может быть, на него повлиял вид разгромленного «Инфлексибла», ползущего назад в Тенедос. Возможно, сказалось влияние Бёдвуда, который с самого начала не верил, что флот сможет сделать эту работу в одиночку. Другие мысли — даже простое рыцарское стремление помочь флоту — тоже могли владеть им, но в любом случае он отправил 19 марта Китченеру следующее послание:

«Я с огромной неохотой пришел к заключению, что пролив вряд ли возможно захватить одними лишь линкорами, как это когда-то представлялось вероятным, и что, если мои войска должны принять в этом участие, их действия не будут иметь форму вспомогательной операции, как ожидалось ранее. Роль армии будет много большей, нежели просто высадка десанта для уничтожения фортов, это должна быть серьезная и подготовленная военная операция, проводимая во всю силу, так чтобы открыть флоту проход».

Китченер ответил с удивительной энергией: «Вы знаете мое мнение, что Дарданеллы должны быть взяты и что, если для расчистки пути потребуется крупная операция вашими войсками на Галлиполийском полуострове, эта операция должна быть подготовлена после тщательного анализа местной обороны и проведена».

Такой была ситуация на 21 марта — флотское командование все еще считало, что флот в состоянии самостоятельно прорваться через пролив, а армейское командование было уверено, что не может.

На следующее утро, 22 марта, де Робек решает отправиться на «Куин Элизабет» на остров Лемнос для проведения совещания с Гамильтоном. Эта встреча окутана какой-то мистерией, потому что ни один из последовавших отчетов о происшедших событиях не согласуется друг с другом. Кейс был занят подготовкой к новой морской атаке и не присутствовал на ней, но уверяет, что там не обсуждалось ничего, кроме будущих военных перемещений. На «Куин Элизабет» собрались Гамильтон, Бёдвуд и Брайтуайт от армии и де Робек с Вемиссом от флота.

Версия Гамильтона такова: «Лишь только сев за стол, де Робек заявил нам, что для него сейчас совершенно ясно, что он не сможет прорваться через пролив без помощи всех моих войск. Еще до того, как мы поднялись на борт, Брайтуайт, Бёдвуд и я договорились о том, что независимо от нашего мнения мы должны предоставить морякам возможность самим разобраться в своей работе, не говоря ни за, ни против наземных или десантных операций, пока моряки сами не обратятся к нам и скажут, что отказались от идеи форсирования пролива силами одних моряков. Они так и сделали. Быть беде (для нас).

Несомненно, у нас были свои соображения. Берди (Бёдвуд) и мой собственный штаб не одобряли идею рисковать на минах кораблями стоимостью в миллионы фунтов. Колеблющиеся, которые всегда косят сено в непогоду, развили очень бурную активность после потопления трех боевых кораблей. Предположим, что флот сможет прорвать блокаду пролива ценой потерь еще одного или двух линкоров — как же корабли с нашими войсками будут следовать за ним? А корабли с имуществом и припасами? А угольщики?

Это заставило меня изменить мнение. Во время сражения я телеграфировал, что шансы у флота пробиться самостоятельно невысоки, но потом де Робек, человек, которому положено знать, дважды заявляет, что он считает, что шанс есть. Если бы он придерживался своего мнения на том совещании, то я был готов, как солдат, не придавать значения этому брюзжанию по поводу транспортных судов с войсками. В течение нескольких часов после появления наших линкоров в Мраморном море Константинополь должен сдаться, развернуться и удирать со всех ног. Память об одной-двух отживших шестидюймовках в Ледисмите подсказала мне, что будет ощущать Константинополь, когда будут перерезаны железнодорожные и морские коммуникации, а вселяющие ужас батареи де Робека обрушат ливень снарядов на толпы нищего народа. При хорошем ветре этот очаг зла взорвется, как Содом и Гоморра в раздуваемых ветром языках пламени.

Но как только адмирал заявил, что его линкоры не способны сражаться без помощи извне, уже не оставалось точки опоры для взглядов пехотинца.

А посему дискуссия не состоялась. Мы сразу же обратились к карте местности».

Этот рассказ не совпадает с тем, что знал Кейс о взглядах де Робека до времени совещания, и не совпадает с содержанием телеграммы, которую адмирал отправил в Лондон по окончании встречи.

«Я не считаю атаку 18-го решающей», — писал он, — но, встретив генерала Гамильтона 22-го и услышав его предложения, сейчас я склонен считать, что для получения более значимых результатов и достижения цели кампании нужна совместная операция... Сейчас атаковать Нэрроуз силами флота было бы ошибкой, поскольку это ухудшит выполнение лучшего и большего плана».

Иначе говоря, де Робек решил отказаться от идеи морской атаки лишь после того, как услышал предложения Гамильтона.

Что бы здесь ни было истиной — то ли Гамильтон отвлек де Робека от атаки силами флота, то ли де Робек сам предложил армии подключиться к операции для оказания помощи, — важно тут то, что 22 марта адмирал изменил свой образ мыслей. Он пришел к выводу, что флот ничего не может поделать, пока армия, ныне разбросанная по Средиземноморью, не соберется и не подготовится к высадке десанта.

Можно себе представить, какие мысли владели де Робеком. Раны, полученные 18 марта, начали ныть и причинять боль. Для моряков поколения де Робека потеря линкоров являлась ужасной вещью, при этом не важно, какими бы старыми и отсталыми они ни были. Большую часть своей жизни они проводили на палубах этих кораблей, которые были их домом, и с годами у моряков выработалась не только привязанность к кораблям, но и гордость за них. На флоте традиционно корабль считался более ценным, чем человек: безразлично, ценой скольких жизней, но капитан обязан постараться спасти свой корабль. А тут за несколько часов три из самых больших кораблей флота, носящие знаменитые имена, ушли на дно.

К тому же де Робеку была прекрасно известна оппозиция Фишера дарданелльской авантюре. Может быть, Черчилль пока осаживает старого адмирала, но не вечны же молодые и восторженные первые лорды. Фишер является символом флота, его постоянства и его традиций, да и сам по себе это прекрасный человек. Он всегда утверждал, что флот вряд ли прорвется через пролив без поддержки армии, и вот эти три потопленных линкора подтверждают его правоту. Предположим, потеряем еще три линкора, если возобновим атаки? Это легко может произойти. И что Фишер скажет на это?

Был еще один важный момент. Де Робек очень надеялся, что, как только он войдет в Мраморное море, Гамильтон высадится в Булаире, в узкой части полуострова, и что турецкая армия, оказавшись отрезанной, сдастся. Поэтому перестанет существовать угроза важным коммуникациям флота через Дарданеллы. Но на совещании Гамильтон объявил, что это неосуществимо. Он сам плавал к Булаиру на «Фаэтоне» и видел своими глазами сеть окопов. Сейчас Гамильтон вносил предложение высадиться на оконечности полуострова и пробиваться оттуда. Это полностью меняло положение флота. Это означало, что внезапного разгрома турок не будет. Они будут продолжать удерживать Нэрроуз и угрожать транспортным судам, проходящим через пролив. Действительно, из Мраморного моря флот мог атаковать вражеские форты с тыла. Но сколько времени потребуется на их уничтожение? Сколь долго флот будет находиться в изоляции в Мраморном море без угля и боеприпасов? И «Гебен» по-прежнему цел и невредим. Две недели? Три недели?

Конечно, задержка с возобновлением атак с моря в ожидании готовности армии таила серьезную опасность. С каждым уходящим днем турки приходили в себя от бомбардировки 18 марта, и надо было взглянуть на эти новые траншеи, которые каждое утро появлялись на скалах, чтобы догадаться, что прибыли новые подкрепления. Ну и что теперь, сколько надо дожидаться? Гамильтон считал, что ему понадобятся три недели для полной готовности. Если бы Китченер, как и первоначально намеревался, позволил в начале февраля 29-й дивизии отплыть, войска были бы уже здесь и было бы совсем другое дело. Но 29-я все еще находилась далеко в море, на том конце Средиземноморья[4], и Гамильтон не намеревался атаковать без нее — и к тому же Китченер намеренно запретил ему делать это.

Бёдвуд не соглашался с Гамильтоном. Он заявлял, что, может быть, стоит, пользуясь шансом, высадить десант теми силами, которые можно наскрести на Лемносе. Но при более глубоком анализе выяснилось, что не хватало всего подряд, начиная с орудий и кончая плавающими средствами. Более того, на приходящих из Англии транспортах грузы уложены в дичайшем беспорядке: лошади на одном корабле, упряжь — на другом, орудия загружены без передков и отдельно от снарядов. Никто в Англии не имел представления, есть ли дороги на Галлиполийском полуострове или нет, а потому на борт было загружено некоторое количество бесполезных грузовиков. Высадка в таких условиях на вражеском песчаном берегу — дело весьма опасное. А на Лемносе не было никаких средств для перекладки грузов. Поэтому сейчас ничего не оставалось, кроме как вернуть все назад в Александрию и привести весь личный состав и технику в подобие боевого вида. При условии, что административный персонал прибудет вовремя, Гамильтон рассчитывал, что армия будет готова к высадке на Галлиполи где-то в середине апреля: скажем, 14-го. В этом случае армия и флот смогут атаковать вместе и одновременно.

На этом и завершилось совещание 22 марта.

Вернувшись на «Куин Элизабет» и узнав новости, Кейс пришел в негодование. Он умолял де Робека изменить планы. Он доказывал, что новый отряд тральщиков избавит их от всех проблем и они будут готовы к прорыву. Задержка будет фатальной для армии.

Де Робек все еще чувствовал себя неловко и согласился снова встретиться с Гамильтоном. После полудня два моряка отправились к генералу, и Кейс вновь изложил свои аргументы. Ему задали вопрос, когда будут готовы тральщики, и он ответил, что примерно через две недели, 3 или 4 апреля. Де Робек опять отметил, что, поскольку Гамильтон будет готов 14 апреля, это всего лишь подразумевает задержку в десять дней. «Итак, — произнес Кейс, — вопрос окончательно улажен». Он добавил: «Должен признаться, что я был страшно расстроен и удручен».

В последующие дни к этой теме Кейс возвращается еще и еще, и, наконец, в его мемуарах, опубликованных в 1934 году, появляется энергичный непримиримый контрвыпад: «Я хочу официально зафиксировать, что не сомневался тогда и не сомневаюсь сейчас (и ничто никогда не поколеблет мое мнение), что начиная с 4 апреля флот мог прорваться через пролив, и с незначительными в сравнении с понесенными армией потерями мог бы войти в Мраморное море, имея силы, достаточные для уничтожения турецко-германского флота».

В 1934 году Кейс был адмиралом флота и великим человеком в мире, а его послужной список делал его героем, чуть ли не равным Нельсону. Но в 1915 году он был не более чем молодым, многообещающим коммодором и не мог состязаться с установившимся консерватизмом флота, который олицетворял де Робек. Де Робек не был слабовольным — это был благожелательный, твердый, мужественный и здравомыслящий человек, но у него была своя школа, и на нем лежала ответственность. Та неожиданная вспышка вдохновения, что иногда переносит командира через все принятые правила ведения войны в область дерзания, которая одаривает всем, вероятно, отсутствовала в характере адмирала. Но вряд ли его надо за это осуждать. Его «нет» было четким «нет», сейчас оставалось лишь выяснить, как Лондон отнесется к его изменению планов.

Черчилль рассказывает, что новость привела его в ужас. Потом он говорил Дарданелльской комиссии: «Я рассматривал этот день (сражение 18 марта) всего лишь как первый в многодневном бою, хотя потеря потопленных или выведенных из строя кораблей огорчила. Ни на один момент мне не приходила мысль, что нам не следует продолжать натиск в тех границах риска, на которые мы решились, до тех пор, пока ситуация не разрешится так или иначе. Я видел тот же настрой у лорда Фишера и сэра Артура Уилсона. Оба встретились со мной в то утро (19 марта) с выражением твердой решимости бороться до конца».

Но сегодня, 23 марта, перед Черчиллем лежала телеграмма де Робека, в которой говорилось, что тот без армии не возобновит операцию и это бездействие займет еще три недели. Тут же Черчилль садится за стол и составляет телеграмму с приказом адмиралу «возобновить атаку, начатую 18 марта, при первой же благоприятной возможности». Потом, созвав совещание с участием Фишера и Военной группы при Адмиралтействе, он представляет эту телеграмму для их одобрения.

Описывая это совещание, Черчилль, говорит: «Впервые с начала войны над этим восьмиугольным столом раздавались резкие слова». Фишеру и другим адмиралам казалось, что с телеграммой де Робека ситуация в Дарданеллах полностью изменилась. Они говорили, что всегда хотели оказывать поддержку чисто морской атаке, пока адмирал на месте ее рекомендовал. Но сейчас оба, и де Робек, и Гамильтон, против нее. Их трудности понятны: на них лежит ответственность. Было бы крайне ошибочно заставлять их атаковать вопреки их собственному суждению...

Черчилль не смог перебороть эти взгляды, хотя и использовал в споре в то утро огромную энергию. Когда наконец совещание завершилось безрезультатно, он все еще упорствовал в своем мнении. Но было очевидно, что он побежден. Асквит заявил, что согласен с Черчиллем, но приказа вопреки совету адмиралов не отдаст. В ходе дальнейшего обмена телеграммами де Робек остался непоколебим. В Дарданеллах бушевала непогода, а Гамильтон со своим штабом отправился в Египет. В Лондоне Китченер проинформировал Военный совет о том, что армия намерена взять у флота на себя задачу открытия пролива. Здесь уже нечего добавить, и Черчилль наконец сдался. Он любезно отправил де Робеку послание, сообщая, что его новые планы одобрены.

На Галлиполийском полуострове воцарилась тишина: в пролив не входил ни один корабль, ни одна пушка не выстрелила. Флот стоял на якоре у островов. Завершилась первая часть великой авантюры.


Глава 3 | Борьба за Дарданеллы | Глава 5